Беличье гнездо

Кисаме замечает это случайно, просто оглядывался что-то уточнить. Зрачки — расширены до предела, будто снова выкуривает трубку в чайном доме. Губы — разомкнутые, пересохшие, что хочется невольно смочить, но он и сам это чувствует: вспрыгивает резковато кадык на горле, кончик языка облизывает контур, и губы поджимаются в бессильном желании. Глаза Итачи — стеклянные, мутные. О, не от страха, в его глазах таких эмоций отродясь не водилось. Кисаме, подвиснув на его профиле, сглатывает. А затем — стреляет взглядом из-под полуприкрытых век в сторону, туда, куда и прикован чужой взгляд. Фермер абсолютно обыденно на своём участке ловит одной рукой курицу из толпы под ногами, пригвождает тяжёлой рукой к столу и… Стук! Недавно кудахтающее и живое прокатывается мелкой головёшкой по залитому кровью столу, лишь двигаются мелкие лапки из-под перьяного тела, не осознав, что головы больше нет. Опытно утерев тыльной стороной запястья подбородок, фермер под кудахтанье отбрасывает тело безразлично в ящик и снова тянется рукой к снующими под ногами. Вместе с новым размашистым тупым звуком на периферии заметно, как дёргаются плечи Итачи. Кисаме возвращает к нему долгий взгляд. Сопереживает?.. Итачи моргает бегло, насильно, будто боится пропустить хоть секунду действа. Стук! Нет, непохоже. Может, голоден?.. В последнее время они не могли позволить себе свежее мясо: не из-за расходов вовсе, банально нет времени ни дожидаться в заведениях приготовления, ни самим бегать по лесам и излавливать потехи ради. Стук! Итачи поджимает снова губы, сглатывает заметно и наконец случайно мажет искосым взглядом по стоящему неподалёку Кисаме. Сразу меняется в лице: сглатывает мельче, отводит глаза, промаргивается несколько раз, смыкает линию губ до прямой черты. Первым отворачивается и шагает ближе, наводя уже до боли знакомый безразличный взгляд. — Идём, — говорит ровным голосом без примеси сухости, что Кисаме не верит, тормозит, провожает его прошедшую мимо фигуру взглядом в затылок. Он видит в первый раз в лице Итачи нечто такое… что отдалённо можно назвать желанием. Уходя следом, Кисаме оглядывается на участок фермера, сканирует внимательно взглядом: фермер?.. да нет, простоватый мужик, глазу не за что зацепиться, вряд ли такой в типаже Итачи. Курицы?.. Что-то он сомневается, что Итачи долгими бессонными ночами от кровавого кашля желает присунуть курочке-другой под её переполошное кудахтанье. Смерть?.. Кисаме поправляет лямку от Самехады на плече, хмыкает задумчиво себе под нос и уходит. Но выражение лица извечно апатичного Итачи не стирает из памяти. Напротив — закрепляет всевозможными маркерами, якорями, прокручивает иногда в свободные минуты раз за разом, что аж тяжелеет в паху и поджимается под рёбрами. До конца неясно, что это была за эмоция, но просто мысль о том, что в Итачи вдруг что-то волнуется — и у Кисаме твердеет хер, глаза кровью наливаются. Теперь хочется узнать, как доподлинно выглядит его желание. Об Итачи в принципе многое хочется узнать. А то, что сам он интереса не удовлетворяет — подогревает сильнее. Следующий раз Кисаме ловит через неделю, когда у них наконец находится день неспешного прозябания в кафе при дороге. Ничего примечательного, обычная рыба в аквариуме. Плавает в пресно-мутной воде, виляет хвостом, нарезая круги в ожидании. С обычными рыбами, как эти невзрачные и тупомордые, Кисаме себя никогда не ассоциировал — их место действительно под ножом, ублажать чужой язык и брюхо. Он раскидывается напротив Итачи за столиком, откинув локоть на спинку продавленного диванчика, и наблюдает, как тот, по обыденности заказав сначала чай, смотрит деланно скучающе на работу повара на открытой кухне. Отлавливают рыбу крупным сачком. Передают повару. Тот, не оглядываясь за плечо на помощников, уверенной рукой придавливает бьющую хвостом за жабры к разделочной доске. Замахивается тесаком и… Стук! Кисаме стреляет взглядом на Итачи, ловит момент. У того — ресницы вздрагивают, губы размыкаются, подёргивается поволокой взгляд. Нет, это явно не голод. По крайней мере не тот, что скручивает кишки и тянет докучливо желудок. Отодвигает лезвие голову с немигающими вытаращенными глазами, с постуком откладывается тесак, подхватывается другой нож, менее массивный, беззвучно и легко промелькивает остриём вдоль туловища. Рыбу разделывают быстро, механически, без вкуса. Мужик за стойкой явно работает на потоке, открытая кухня — не для удовлетворения придирчивого взгляда немногочисленной публики, а просто от нехватки места для рабочей зоны. Обыденность, рутина, не более. Но даже это — цепляет на крючок. Кисаме всматривается в профиль Итачи, скрытый наполовину воротом плаща, и задумчиво поводит пальцами на спинке дивана, щёлкает суставами. Итачи явно привлекает смерть. Животных?.. Нет, вряд ли дело в них: когда они останавливались в более-менее приличном месте и к его ногам притирался местный тощий кот, он ни разу не проявил антипатии, наоборот: считая, что это не будет интересовать Кисаме, подкармливал животину, несколько раз проглаживал медитативно-неспешно вдоль всего тела осторожной рукой, смотрел бесстрастно-чёрными глазами на отиравшуюся мордочку о пальцы. Можно подумать, что так завоёвывал доверие, чтобы потом в духе бесконтрольных психопатов придушить и истязать где-нибудь за гостиницей, но нет: животина бодро и живо выходила провожать, когда сдавали ключи от номеров, мяукала напоследок, будто желая хорошей дороги. К собакам Итачи так же не замечен в агрессии и нездоровом даже для нукенинов желании мучать: как-то раз Кисаме примечал издалека, что Итачи кидал бродячей полусдохшей дворняге сосиску из ближайшей мясной лавки, та виляла счастливо хвостом и ела, тоже без настороженности встречая мертвенно-чёрный холодный взгляд сверху вниз. Что говорить, Кисаме уже тогда начал понимать, что личность Итачи — малопонятна и неизведанна, поскольку такой контраст холодного расчёта с миролюбивой приязнью животных не поддаётся осмыслению. Итачи вообще по ранним наблюдениям Кисаме… не отличался особым желанием уничтожать, как многие из нукенинов. В этом он находит главную причину, по которой они хорошо срабатываются — они оба заточены, как первоклассное оружие, но если оружием не убивать, то оно абсолютно спокойно будет лежать на полке или за поясом, никому не принося вреда. Конечно, если выбирать тип оружия, то в них уже будут различия: Кисаме за годы работы стал подобен Самехаде, которой нужна подпитка, он долго не выстоит в качестве декора на полке, потому и продолжает пахать изо дня в день, а вот Итачи… он похож на пыточное устройство: тот же бамбук, мирно растущий в лесу и колышущийся зелёными побегами, но настанет случай, и он за сутки причинит столько боли и страданий, что даже у отмороженного пойдут мурашки по лопаткам. Но срубят проросшее насквозь стеблями тело, и бамбук продолжит мирно покачиваться на лёгком ветру. Так думал Кисаме раньше. А теперь — ни в чём не уверен. Итачи сложно понимать, но узнавать — настоящее удовольствие. Стук! Когда Кисаме поворачивает лениво голову, повар разделывает другую рыбу, не их. Впрочем, прикованности взгляда Итачи это не меняет: он лишь незаметно поддёргивает ворот плаща, скрывая нижнюю часть лица, будто нащупав взгляд Кисаме на себе. — Прошу прощения, — Кисаме останавливает вежливо официантку, пробегающую мимо, чтобы отвести подозрения, — можно мне ещё мисо суп с рыбьей головой?.. Надеюсь, не выбросили. — Хорошо, господин, я передам повару. Третий раз он ловит Итачи на горячем совсем при других обстоятельствах — и это окончательно вгрызается ему в голову животным интересом. Не то чтобы у них были какие-то договорённости по ведению боя, они всё же не Зомби-Комби, которые, словно акробаты в цирке, демонстрируют точную слаженность и приуэты дуэтом. Их тактика до гениального проста: Итачи, как дальнобойная фигура, работает на дальних дистанциях, а Кисаме, как бешеная ладья, постоянно переманивает внимание на себя. Впрочем, по настроению, они изредка меняют это: Итачи выходит на ближний бой, поддерживает его без особой страсти, и пока противники подбирают тактики под его темп работы, происходит рокировка — оказывается, под Итачи бесполезно подбирать ходы, хотел бы убить, он бы убил, не давая даже секунды подумать о жизни перед смертью. Темп у Кисаме другой, как и атаки, и дезориентация крушит противника даже больше, чем неожиданная точность восстановленных фронтов их работы. В этот раз всё по классике: Кисаме берёт на себя троих, остальные, не успев даже отчаянно поперекрикиваться, тихо обмякают в лесах. После подобных исходов Итачи не напрягается сверх меры, спокойно наблюдает поблизости, Кисаме остаётся только думать, что он страхует, но на деле это никогда не проверялось. Бой затягивается, но не от лени Кисаме вовсе — ребята оказываются живыми, подвижными, показывают фокусы, и ему просто интересно наконец не бегло смести бедолаг, а немного посмаковать момент столкновения, дать крови закипеть в венах, чтобы почувствовать себя живым. Итачи не приверженец такой патетики, он работает быстро, чётко, на поражение. Он изредка комментирует после, что было дольше, чем обычно, но, впрочем, не препятствует получению удовольствия от боя. Просто… наблюдает. И Кисаме, отмахиваясь от атак, вдруг впервые ловит себя на том, что такая ситуация достаточно часто происходит. Будь он в паре с мастером Сасори, тот бы плешь проел за долгие поединки. Будь бы с Какузу — тот не вынес бы возни с сошками, за которых ничего не дают. Но оба вряд ли стали бы стоять над душой безмолвно, словно мёртвые за спиной. А Итачи… он всегда поблизости. Кисаме наклоняет голову, уклонившись от пролетевшего у уха куная, и на проверку косится на опушку леса, вылавливает взглядом. Итачи стоит на одной из веток, смотрит пылающими алым глазами. С такого расстояния невозможно разглядеть выражение лица, да и Кисаме раньше никогда не задумывался об этом: у Итачи немного интересных выражений, чаще всего каменная маска, без сколов чувств и оттенков эмоций, можно не придумывать лишнего. Но после последних двух раз… становится интересно. Пригнувшись от ещё одной атаки, Кисаме складывает печати и, набрав полные лёгкие воздуха для техники, смывает всю троицу в направлении леса. Умереть не умрут, а вот обзор на Итачи улучшится. Нужно рассмотреть вблизи. Нагоняя промокших и дезориентированных, Кисаме на секунду щёлкает себя мысленно, что Итачи вовсе не дурак и может восстановить дистанцию: это простое благоразумие — выходить из радиуса техники, тем более, вмешиваться в бой он не планирует. Но то ли Итачи уже знает его достаточно хорошо, то ли вовсе не находит нужным отдаляться при таком бое — он не меняет своего расположения. Кисаме мажет по нему взглядом, шлёпая на скорости по воде сандалиями, и видит. Смотрит. Пристально, неотрывно, долго. Пересушенных губ и приоткрытого в терпком ожидании рта не видно: закрыт воротом плаща. Жалко, нельзя чётко отследить реакцию, но Кисаме всё же попробует урвать её крохи. Отчего-то внутри поджимается, как от лёгкого поглаживания по низу живота — возбуждение, нетерпение, сладость. Кисаме не возбуждает убийство само по себе — это суровая данность их жизни — но сам факт, что Итачи смотрит, заставляет подобраться, постараться сделать это… красиво. Первый вскочивший на ноги пробует оперативно выхватить кунай из поясной сумки, и Кисаме без раздумий ухает взмахом Самехады прямо по горизонтали — та распарывает живот, как повар на открытой кухне лёгким движением ножа рыбу. Только рыба не носит защиты, потому из-под обмундирования не валятся потроха на землю, а лишь летят обрывки ткани, кожи, кишок, оставшихся на чешуе. Парень валится с плеском воды на землю, растекается кровавым пятном, в шоке пытаясь конвульсивно поджать рану ладонями, но такую дыру не залатаешь — руки проваливаются в разрез жилета, путаются в склизком и вываливающемся. Следующий, в ужасе неосмотрительно оглянувшись на товарища, пропускает прямой удар. Самехада расчерчивает диагональ, и вот у парня уже нет руки: она отваливается как от игрушки, ещё согнутая в мышечном напряжении, с подрагивающими от страха пальцами. Этот взвывает так, словно не знает, что в первые секунды боли нет — шок проглатывает все неприятные ощущения, лишь позже показывает масштаб бедствия. Крик оказывает таким неприятным, гаркающе-хныкающим, что Кисаме решает не затягивать с ним: притормаживает чакрой, делает ещё один замах и — голову с плеч. Прелесть Самехады в том, что она не отрезает красивым ровным разрезом — она отрывает голову. Голова отлетает, прыгает по лужам после суитона и замедляется до ленивого прокатывания куриной головёшки напротив подбирающего кишки товарища. О, и у первого голос прорезался. Или это шок отступил, и на его место вступила выворачивающая наизнанку боль. Кисаме распрямляется с хмыканьем, резким взмахом сбрасываем с Самехады куски кожи и выдернутой трахеи, чуть поводит плечом. И — стреляет исподлобья взглядом на ветки деревьев. Наконец вознаграждается за старания. Итачи, бесстрастно холодный Итачи, неэмоциональный сухой Итачи, которого ничто не проймёт… Стоит, замерев. Белая костистая кисть просунута меж креплений плаща, расстёгивает верхние защёлки, словно становится душно. Но обмерзает прямо на второй сверху в неоконченном движении: пальцы стискивают в том месте ткань, держат беспутно, зависше. В разошедшемся воротнике показывается бледная шея, острый подбородок и… Сухие приоткрытые губы. Смотрит неотрывно на оставшийся от шиноби кусок мяса. Неуловимо подрагивают ресницы, тенью промелькивает розовый язык в щели рта. Да. Чёрт возьми, да. Итачи нравится смотреть на смерть, любую, абсолютно, он голодный до неё, он жаждет узреть каждый миг, как обрывается жизнь. Он прикован своим алым взглядом к побоищу, но вовсе не из профессиональной наблюдательности — он хочет смотреть, как умирают. Птицы. Рыбы. Люди. Он ловит мгновение смерти, как пытаются поймать ветер детские руки. Кисаме вгрызается в него взглядом. Сложно сказать каким: таким же голодным, жадным… восторженным. Смерть этих ребят его не трогает совсем, но то, что он вычитывает на дне знакомых глаз — это неописуемо. Когда в статуе оживает взгляд — всё существо в ответ поднимается в лёгком рокоте ужаса, а затем — бессильного восхищения. Кисаме видит то, что никто не видел. Кисаме видит то, что никто никогда в жизни не должен был увидеть. И это, именно это прокатывается по телу истомой. На несколько секунд, как он оказывается очарован взглядом Итачи, смотрящего на мёртвые тела, он забывает, что шиноби было трое. Третий, улучив момент и выйдя из состояния ужаса, бросается с отчаянно-яростным криком в прямую атаку. Сморгнув наваждение, Кисаме машинально дёргает черен Самехады в его сторону. Хруст! Парень не понимает первые секунды, что тормозит его от решительного бега с кунаем. Только схаркнув густо кровью и брызнув ею в кашле, опускает распахнутые глаза вниз. Раззодорившаяся Самехада похуже Кисаме — она сама рвётся навстречу вкусному и горячему, сама готова терзать. Она пропарывает нижние рёбра и живот незадачливому нападающему, как пальцы входят во влажное влагалище кончающей женщины. Даже позвоночник перебила, будто это хрустящие драже. Парень, трясясь от шока, поднимает глаза на Кисаме. Тот поджимает губы в извиняющейся ухмылке. — Прошу прощения. Она сегодня очень возбуждена. Славно, что он слышит слова извинения последними перед смертью. Хотя Кисаме не уверен, что те несколько долгих секунд, что он осматривал свои повреждения, он жил в полном смысле этого слова — шок держал его на плаву. Выпадает кунай из пальцев, плюхается с плеском в лужу. Парень обмякает на Самехаде, оставляя за собой вопрос, как его, нахрен, теперь снимать с неё. Но, судя по довольному клокотанию меча, заниматься этим не придётся. Самехада, то ли поймав от Кисаме губительную эмоцию возбуждения, то ли самостоятельно войдя во вкус, озорливо выскальзывает череном из пальцев, начинает хлюпать в пробитом насквозь теле, будто кот с довольством топчет место, чтобы свиться клубком. Её кровавая радость окончательно пробуждает: Кисаме смаргивает с лёгким оттенком недоумения, чуть брезгливо кривит губы набок, но отпускает. В конце концов, он всегда может упихать её в водяную тюрьму отмываться. Когда он возвращает взгляд к Итачи, тот уже спрыгивает с дерева и полностью нейтрализует в своём лице оттенки. — Долго, — заговаривает прохладно, прикрыв глаза. Хлопает плащом, застёгивая, перешагивает безразлично через обезглавленное тело, оторванную руку. Кисаме, повернувшись, расстягивает губы в хищническом. — Всего лишь разминался, Итачи-сан… Нужно же нам получать удовольствие, не так ли?.. Он ожидает хоть дрогнувшей брови, хоть брошенного искоса взгляда — ничего. Итачи ювелирно игнорирует будто случайно подброшенное “нам”. Проходит с дуновением прохладного ветра мимо. Кисаме бы подумать, что он ошибся, но он ухмыляется — он чует кровь, даже если она в чужих мыслях. На самом деле, в этом факте находится нечто логичное. Убить собственную семью без сожалений под силу далеко не каждому, даже многие отступники бы дрогнули, покусись на одного более-менее ценного для них человека. В Итачи однозначно есть нечто настолько леденящее, насколько и подчиняющее восторгом непозволительного — просто раньше Кисаме не мог понять, что это. А сейчас, окончательно убедившись в своих выводах, только успевает запоминать подтверждения. Странно, что он не заметил этого раньше — это же как на ладони. После каждого столкновения, когда им не доводится спешить уйти с места боя, он планомерно обходит каждого убитого: раньше думалось, что ради проверки, что мертвы, а теперь становится понятным, что Итачи уже давно об этом в курсе — он ходит, запоминает, разглядывает, как экспонаты в музее. Кисаме ловит его плывущий алый взгляд по трупам и незаметно усмехается за воротом плаща. К чему теперь шаринган?.. Чтобы вдробить себе в память каждую деталь — вот зачем. Ему неинтересны пытки или истязания — всё это выглядит фальшиво-пафосно, мелочно для него, Итачи обхватывает более масштабное явление. Будь он фанатом чужой боли, это бы давно вскрылось и не поразило бы Кисаме ровно никак — среди нукенинов отбитых на этой теме предостаточно, таким фактом не поразишь. А вот любовь к трупам не с научными целями… это и вправду редкость. В какой-то момент наблюдений Кисаме вдруг думает, что, может, неправильно трактует интерес Итачи к телам: да, если подлучить момент, можно увидеть, как он едва заметно поджимает губы, словно пробует смерть на вкус, как подрагивают ресницы над недвижимо-зачарованным взглядом, однако как много бывает у людей странных привычек, Итачи тоже может быть из их числа. Может, Кисаме хочется, чтобы это было возбуждение — этот фактор тоже нельзя отметать. У него давно зреет это. О любви Итачи к мужчинам Кисаме узнаёт также случайно, впрочем, достаточно давно: Кисаме решает скрасить день походом в чайный дом, и Итачи неожиданно изъявляет желание пойти с ним; девушки там явно находились вне зоны его интересов, потому он сразу спустился на этаж ниже в курильню, пока Кисаме, недолго выбирая, отправился в комнату с наиболее симпатичной. Когда он вышел (не любит задерживаться и продлевать момент нахождения с женщиной, они сразу начинают докучать расспросами о шрамах, сражениях, убитых), он посчитал таким же неплохим продолжением вечера выкурить трубочку, потому и спустился следом, надеясь расслабленно завершить выходной. Итачи в поволоке дыма сразу не удаётся найти. Кисаме медленно шагает мимо низких столиков и подушек, на которых то тянут трубку вальяжно одиночки, то лобызаются эротично-медленно пары и тройки, затягиваясь попеременно. Иногда то и дело он задевает широкой ступнёй коробок с табаком, приходится вкрадчиво извиняться, поблёскивая острозубой улыбкой, и, наклоняя голову от низких потолков, идти дальше. Когда Кисаме находит Итачи, губы мгновенно расстягиваются в удивлённо-смешливой улыбке. Итачи возлежит на подушках вольготно, расслабленно. Отбрасывает плащ рядом, подгибает одно колено, вытягивая поверх него руку с трубкой. Чёрные волосы вьются волной по складкам подушек, те мягко поддерживают лениво склонённую в сторону голову. К молодому парнишке, прилёгшему рядом и поглаживающего ему низ живота под футболкой. Нашёптывает что-то густо, в красках, касается призывно губами мочки уха. Кисаме не удерживается, посмеивается хрипловато. Подходит к ним, упирается ладонью в балку потолка, склоняет голову в их гнёздышко. — Итачи-сан, не помешаю?.. — ёрничает, откровенно. Однако вскинутый чернильный взгляд Итачи не отдаёт ничем: просто поднимает исподлобья глаза, смотрит как и прежде равнодушно из-под полуприкрытых век. Нет в его глазах возбуждения, желания или, на худой конец, смущения. Он просто расслаблен от опиума и не мешает ничему, происходящему рядом. А вот парнишка, напротив, живее оглядывается, проезжается цепко-оценочным взглядом сверху вниз и обратно. Даже руку от поглаживаний останавливает. — Твой друг?.. Кисаме, не дожидаясь ответа, снова посмеивается и беззастенчиво опускается на подушки напротив, отставляет Самехаду в сторону. Чуть подбирает ноги, чтобы не сдвинуть столик, устраивается удобнее. Наконец, почувствовав, что предел его комфорта в стиснутых обстоятельства достиг максимума, расстёгивает обратно плащ, укладывает расслабленно-наблюдающе ладони поверх живота. Смотрит, не скрываясь, на Итачи через дымную завесу. Отчего-то его веселит вся эта ситуация, но и при этом — несказанно нравится. Итачи не удосуживает ответом: ни парнишку, ни Кисаме. Он плывуче, как и всё окружение вокруг, подносит трубку к своим губам, пригубливает, не торопясь. Истинное наслаждение — видеть его таким. Будто место Итачи всегда должно определяться полулежачим положением и ленивым взглядом из-под длинных ресниц, а никак ни боем, кровью и бесконечными хождениями по свету. Парнишка рядом ещё раз оглядывает Кисаме. В этот раз — тщательнее концентрируясь на лице и смеющихся глазах. А затем снова отворачивается, припадает губами к уху Итачи, нашёптывает звучно, демонстративно, чтобы и Кисаме услышал. — Я хочу тебе отсосать при нём. Что думаешь?.. О, думает-то Итачи много — мало что только потом из этих мыслей проговаривает. Кисаме дёргает откровенно уголком губ в смешке, обозначая, что тоже оценивает предложение, но взгляда с Итачи не сводит. Невероятно царственный. Сюда стоило спуститься только для того, чтобы на него посмотреть. Итачи выдыхает ленту дыма расслабленным контуром губ. Дым вьётся, как из ноздрей дракона, вплывает меандрами в общую серость под потолком, он отслеживает его расфокусированным взглядом, чуть щуря веки. Не сказать, что предложение его волнует, как и сам парнишка. Но не отстраняется, не убирает руку со своего живота, не противится горячему шёпоту на ухо. Парнишка, зарываясь носом в черноту прядей, стреляет елейно глазами в Кисаме — сам тащится, провоцирует присоединиться. Но Кисаме некуда торопиться. Ему интереснее Итачи, а не минет от местного обдолбанного кагема. — Я не возражаю, — наклонив голову с улыбкой, вскидывает чуть лениво пальцами из замка, отвечает на подначивающий взгляд. И тогда тот снова возвращает его к профилю Итачи. Он, качнув трубку в своих точёно-худых пальцах, моргает замедленно. — Делай. Какая лаконичность. Кисаме осклабливается довольнее, восторженней от такого невероятного безразличия. Впрочем, он почему-то не ожидал согласия. Девушкам в подобных ситуациях он отказывал. Парнишка ухмыляется, поблёскивает белизной зубов. От радости или желания позволяет себе куснуть недвижимого Итачи за ухо, но тот, как и на всё предыдущее, не реагирует. Стрельнув ещё раз для острастки взглядом на наблюдающего Кисаме, он сползает медлительно-эротично вниз, закатывает, не отводя глаз, футболку, щёлкает резинкой штанов. За его светлыми длинными волосами не виден член, но то, с каким влажно-сладким и томным мычанием он опускает рот на явно не мягкий хер — пробегается током по рукам, что встают дыбом волосы. Мальчишка припадает к члену Итачи с настоящей блядской жаждой. Зажмуривается, наклоняет голову, насаживаясь, постанывает вожделенно. Кисаме, мазнув взглядом по такому усердию, снова возвращает взгляд к Итачи. Ни единой эмоции. Если не обращать внимание на курсирующую голову у него в паху, можно подумать, что он просто курит трубку в одиночестве: преподносит неторопливо к своим губам, чуть прикрывает веки, затягиваясь, потом выпускает из губ, размыкает шире, чтобы волны дыма сами выкатились из-за зубов. Смотрит на них неотрывно, можно сказать, медитируя. Пошлые звуки минета будто не про него и не про них. Однако здорово скрашивают атмосферу: парень чмокает, похлюпывает, изредка глухо постанывает — это спутывает за грудиной то, что в медленной перспективе спутывает сам облик Итачи, просто не так откровенно. Кисаме смотрит на его бесстрастное лицо напротив и думает, что так должно выглядеть божество, но никак не человек. Впрочем, и засадить божеству Кисаме бы в голову не пришло. А вот мысли о том, с какими звуками сосал бы сам Итачи, лезут с каждой минутой плотнее в голову, натягивают леску внутри. Они не разговаривают. Не комментируют происходящее. В какой-то момент Итачи абсолютно обыденно протягивает трубку в ленивых пальцах, и Кисаме принимает её одной рукой без кивка, затягивается неторопливо. Странное дело: он меньше десяти минут назад достал свой член из вагины, но больше сексуального напряжения и желания ощущает здесь, в задымленной курильне, где худосочный кагема жадно насасывает Итачи под столом. Кисаме выдувает дым не так расслабленно, больше опытом беглых перекуров в далёком прошлом: задвигает нижнюю челюсть, выдувает тугой струей вниз, чтобы врезался в стол и расползся шёлковым покрывалом. Когда возвращает трубку, касается кончиков пальцев Итачи — желание отчётливо полосует внутри, затачивает мысли, что положением надо пользоваться, пока шанс не упущен. Однако через пару минут нарастающее напряжение обрывается. Итачи, так долго не обращавший внимания на старания парнишки с его членом, опускает ладонь ему на голову. — Хватит, — в том же ровно тоне говорит, не опуская взгляда, и парень, аж потерявшись, не сразу соображает. Итачи определённо не кончил. Ему просто надоедает, и Кисаме сразу делает вывод, что что-то в этой располагающей к сексу атмосфере не возбуждает Итачи от слова совсем. Нет нужного огонька. Катализатора возбуждения. Парнишка чуть неловко приподнимается на вытянутых руках. Мнёт губы, плутает взглядом по безразличному лицу Итачи в поисках ответа, с тоской оглядывается на Кисаме. И, заметив, что у того глаза поблёскивают знакомым, сразу оживляется. — А вы, господин хищник, — подползает игриво неспешно, специально гуляет кончиком языкам по распухшим губам и влаге чужой смазки, — нравится смотреть?.. Ухмыльнувшись, Кисаме встречает охотно его взгляд, приподнимает руку, налегке перебрасывая тому на плечи. — Ты хорошо работаешь ртом, — оценивает. Парнишка закусывает губу, уже откровенно оценочно пробегается по выдающемуся прессу взглядом, поглаживающе ведёт ладонью по колену выше. Накрывает твёрдый член через штаны, сжимает с удовлетворённым полувздохом. — Люблю толстые, — переходит на шёпот. — Он в твоём распоряжении. Но кусаться не советую — я парень запальчивый, могу быть грубым. Мягкая угроза окончательно поджигает мальца: в его глазах поблёскивает восторженное, долгожданное, и он с большой охотой стекает вниз, преследует взглядом Кисаме, пока ослабляет шнуровку, и наконец нанизывается умелым ртом на хер. Кисаме в отличие от Итачи не скрывает своего кайфа: прикрывает глаз с мягким мычанием, откидывается затылком на подушки и поощрительно накрывает большой ладонью светловолосую голову. Сосёт и вправду отменно. Наверное, следовало сразу сюда спуститься, а не потеть в удобных интерьерах выше. Ответная реакция — лучшая плата. Парень старается даже рьяней, чем раньше, и Кисаме лишь изредка бросает взгляд через стол на продолжающего курить Итачи. Выражение его лица не меняется, однако смещается лёд расфокусированного взгляда с потолка на сосущего парнишку. Смотрит равнодушно, как тот выпускает лиловый член из губ, чпокает, начинает нализывать ствол, поддрачивая рукой. Кисаме ловит его безразличный взгляд и сам им подпаляется. В одну секунду он едва не произносит вслух, чтобы Итачи посмотрел подольше, но вовремя кусает себя за язык и лишь поджимает светлые волосы в пальцах. Кончает спустя пару минут. Парень жадно глотает сперму, высасывает до последней капли из хера, удовлетворённо мерцает масляными глазами снизу. — Ты вкусный, господин хищник. Может уединимся подольше? Итачи как раз откладывает кисеру, так что Кисаме лишь дёргает уголками губ и подтягивает приспущенные штаны. — В следующий раз — обязательно. Не куксись, я оставлю тебе на чай, чтобы ты не скучал. После этого он не разговаривал с Итачи о произошедшем: ни о предпочтениях, ни о том, что сам специально подчеркнул, что не против компании симпатичного мальчика. На тот момент всё было предельно ясно и не требовало обсуждений: Итачи предпочитает мужчин, это не история века. Сам Кисаме изредка возвращался к мысли, а не предложить ли совместный досуг в иной плоскости, но ни случая, ни темы не находилось, а альтернатив всегда было предостаточно. А тут — такое. Кисаме смотрит, как Итачи затаивает дыхание, замирает трепетно-долгим взглядом, когда он перерезает глотку очередному неудачливому, и с удовольствием понимает, что не хватило ему тогда в том парнишке. Ему не хватило его смерти. Наверное, лежи тот без сознания как мёртвый, у Итачи намного сильнее затвердел бы член и уговаривать его ни на что не пришлось бы. Впрочем, весь расклад приводит Кисаме к ещё одной неудобной мысли — а не оставлять ли Итачи с трупами подольше, отлучаться, может, так и вскроется эта мёртвая тема между ними. Не отлагая в долгий ящик, он так и поступает. Но результат не обнаруживается. Итачи не стремится задерживаться рядом с телами, когда Кисаме собирается уходить. Пару раз Кисаме находит предлоги, чтобы отойти ненадолго — банально не успел поссать — но Итачи не пользуется карт-бланшем, а если и остаётся в окружении трупов дольше положенного — изменений в них и нём никаких не происходит. Со временем Кисаме понимает, что интерпретирует склонность Итачи к мёртвым не совсем под тем углом: его определённо возбуждает смерть и трупы, но это не подбивает его к совокуплению с ними. В этом чувствуется отражение его всего: думать, что-то испытывать за непробиваемой коркой безразличия, тщательно прятать в своей черепушке, но не выражать в действии. Итачи будто находится в вечном воздержании. А если и нет — то не приносит ему удовольствия. Куда приятнее наблюдать, Кисаме знает по себе. Разглядывать, ловить детали, звуки, неуловимость прекрасного, чтобы с трудом втягивать воздух в лёгкие, а потом мучительно выдыхать, ощущая, как напряжение копится за грудиной. И никуда не исчезает. Разу к десятому, когда Кисаме уже полностью привыкает к этому взгляду, он всё же решается… даже не подколупнуть, так, невесомо задеть тему. Он сматывает бинты на Самехаде, попутно отлавливая кусочки кожи между чешуек, вскидывает время от времени взгляд на стоящего неподалёку Итачи, так и не отрывающему своих глаз от пары обмякший ойнинов. — Это заводит, не так ли?.. Итачи может вечно подчинять тело своей несгибаемой воле, но вот пальцы… было в них что-то живое, не до конца отмершее. У него никогда не вспрыгнут плечи от удивления, не прорежется удивлённой оглядки за плечо. А кончики пальцев, покоящиеся расслабленно в вырезе плаща, едва заметно вздрагивают. Оборачивается спокойно, буднично, отводя взгляд так, будто он смотрел на трупы просто по случайности. Запоздало находит применение и пальцам — расстёгивает ещё одно крепление на плаще. — Многим шиноби присущ сексуальный садизм, — прикрывает глаза, шагает неторопливо ближе. Его шагами должны звучать стрелки часов. — Насколько мне известно, кирийцам так же, как и другим. Кисаме расстягивает губы шире в ухмылке. Ни слова про себя, всегда про других… Поймать Итачи — словно ужа в масле. — Но не вам, — посмеиваясь, вскидывает прищуренно глаза. Не отвечает, проходит мимо. С Итачи нельзя так, напрямую, он умеет заляпывать бетоном любую неудобную тему. Кисаме провожает искосо хлопнувший плащ, качнувший красными облаками рядом. Вслушивается, как замедляет шаг, останавливается вне поле зрения. Сорвался, неаккуратно тыкнул грязным пальцем в интимное — нужно исправлять. Посмотрев секунду расфокусированно в сторону, Кисаме, хмыкнув, решает играть по заданным правилам. — Не знаю, Итачи-сан… не люблю путать тёплое с мягким, — возвращается к перевязыванию Самехады, опустив голову, дёргает для будничности плечом. — Садизм такая вещь… знаете, закреплённая в наших обязанностях. Не думаю, что кто-то долго проживёт среди нас без этого. Но тащить это туда, где хоть раз бывает не жёстко?.. Не люблю такое. Вы же ни разу не заставали меня за изнасилованием симпатичных девок, а такие идут на кой-то чёрт толпами в куноичи… — Ключевое — “не заставал”. Кисаме покачивает головой, посмеиваясь. Острый, холодный. Хочется облизать — да язык порежешь. Подтыкает уголок бинта под плотную перевязку. Ухает, наконец поднимаясь и расправляя плечи, немного похрустывает плечами, разминается. — Могу дать слово: и не застанете. Не люблю сопротивление… — скручивает корпус в махах локтями, делает парочку, а затем — вдруг останавливается в махе, заглянув за плечо, ловит чёрный взгляд глаза в глаза. Ухмыляется плотоядно. — …люблю уламывать. В этом намного больше хищнического, чем вам кажется. Итачи твёрдо-безразлично встречает его взгляд. Не поводит бровью, жжёт своей холодной чернотой. Насмотревшись, Кисаме возвращается в обычную позу, поигрывает мускулами, дыбя плечи, и поднимает Самехаду. Раскинувшиеся напротив тела двух Ойнинов выглядят не то жалостливо, не то романтично: случайно получается, что оба умирают, повернув друг к другу головы, раскидывают холодные руки, будто бесконечно тянутся друг к другу и не могут дотянуться. Прелесть. Даже не хочется их трогать — кто ещё увидит такую красоту. Кисаме подкидывает в ладони черен Самехады, впустую проверяя меткость, и наконец шагает в их сторону. — К слову про кирийцев… Вроде бы не рассказывал, случая не выдавалось… Есть у нас некий ритуал, который называется“отожрать лицо”. Шуршит трава под неторопливым шагом. Вдалеке — гуляет по полю светлой волной на изгибе трав. — Не подумайте, он не дикарский, — посмеиваясь, оглядывается Кисаме: Итачи смотрит долго в ответ, пристально, очевидно, что громкое название цепляет на крючок. Удовлетворённый интересом, Кисаме дёргает уголками губ в сытой улыбке и продолжает, отвернувшись: — Хотя кто-то и воспринимает его буквально, но всё же это исключения. Его суть — лишить мёртвого соотечественника лица. Проходит мимо лежащих покойно рук. Замедляет шаг меж повёрнутых друг к другу масок. — Наиболее романтичные придают этому смысл, мол, чтобы не смотреть в глаза своему предательству или не увидеть собственное лицо… — присаживается с уханьем на корточки рядом с одним, протягивает руку к маске. — На самом деле, у этого ритуала совсем другое происхождение. В каком-то смысле даже больше трепетное, нежели пробуют приписывать. Снимает с тихим постуком глины. Под сколотой плоскостью — моложавое лицо девушки. Глаза пустые. Смотрит в никуда, в траву, как кукла, лишь ссадина на лбу и скуле выдаёт, что это замершее лицо было когда-то живым. Не всем везёт умереть так красиво. При жизни она, наверняка, пользовалась спросом. Кисаме хмыкает, рассматривает. — Как-то раз случился казус: один опытный джонин ушёл на миссию, не смог выполнить и от стыда — повесился, — осторожно убирает тёмные волоски со лба, приглаживает по пробору. — У нас такое дело обычное, не знаю, как у вас. Некоторые даже уважают за это: перестал быть полезным — сам сплавливаешь себя в утиль. Всё бы ничего, но… он шёл из страны Снега, кажется, был тепло одет… Так получилось, что он выбрал место, где его не смогли достать падальщики и тело вследствие многих факторов не разложилось, а мумифицировалось. Убрав всё неаккуратное, Кисаме упирается рукой в колено, поднимается. Разворачивается ко второму, ловит по-прежнему недвижимый взгляд Итачи на себе. Хотя не совсем недвижимый… он вязко курсирует за ним, едва отклеивается от тела. Кисаме расплывается усмешке. Нравится, волнует. Он будто гладит нежно-задумчиво пальцами вокруг эрогенной зоны. От ощущения интимности — у самого тяжелеет в паху. Но нельзя. Рано. Рано-рано-рано… — Думаю, он вовсе не хотел, чтобы его тело находили, — поморщившись для остроты рассказа, рассуждающе хмыкает Кисаме. Опускает голову на второго ойнина. — Сами понимаете: намного лучше, если ты пропадаешь без вести, чем признаёшься в собственном бессилии и побеге… Его действительно долго не могли найти. Несколько лет, кажется. Все смирились с фактом его гибели на миссии. Присаживается возле второго тела на корточки. Снимает неспешно разбитую маску — зрелый мужик, тяжёлый пустой взгляд из-под нависших век, бескровные губы. Лоб пробит, темнеет развод подсохшей крови — работа Итачи. Наверное, мужик и не думал, что его заметят с такой дистанции, и уж тем более не предполагал, что с такой точностью, силой и скоростью его лицо встретит кунай. Белки глаз налиты кровью. Буро трескается засохшая кровь на носу. — Но его нашли. Случайно, правда, — Кисаме хмурится, приглядывается к лицу ойнина — оно кажется ему смутно знакомым. Но потом, вспомнив, кого он ему напоминает, расслабляет брови, убирает из уголка глаза осторожно завалившийся осколок маски. — И, как на зло, вы подумайте, его старый приятель… Не правда ли иронично?.. Собирался не упасть в глазах тех, кто его уважал, а в итоге… нашли вздёрнутым и обосравшимся по полной программе. Замолкает на секунду, смотрит в недвижимые глаза трупа. Вечно приклеенная ухмылка естественно опадает с губ, выглаживает лицо так же, как смерть. Посидев, вымпрямляется в полный рост. Смотрит с высоты своих практически двух метров. И — разворачивается, снимает с тихим шорохом Самехаду из-за спины. Когда оборачивается, видит, что лицо Итачи… становится чутче. Напряжённее, выжидательней, взволновенней. Если взять его за запястье, можно почувствовать, как замедляется пульс, как дыхание перестаёт мерно опалять губы. Он смотрит. Ждёт. Кисаме дёргает издалека ответно уголками губ в хилой ухмылке. — Тот приятель подошёл, опознал и срезал верёвку, — продолжает через паузу, перекладывает черен Самехады в нерабочую руку, чуть поводит пальцами, примеряясь. — Тело упало, его могли либо похоронить где-то там же, либо доставить в деревню, но… Вытягивает руку в сторону с опущенной вниз Самехадой. Кажется, теперь и с расстояния видно, как у Итачи перехватывает дыхание, вздрагивают ресницы. Кисаме осклабливается шире. — …как только тело упало, из его рта начали вылезать белки. Разжимает пальцы. Хрусть! Самехада врезается звучно в мёртвое лицо. Обдирается лоб и щека до кровавого мяса, скашивается нос под весом к земле, раздавливается. Итачи стоит. Смотрит. Пальцы снова его предают — обмирают в странном жесте поверх плаща. За грудиной — дёргает напряжённое, как струна. — Прогрызли ему трахею и все внутренности. Свили себе тёплое гнёздышко, — продолжает Кисаме, неотрывно глядя. Подхватывает начинающий крениться черен Самехады, снова поднимает выше и — хруст! — В то время их было целое засилье… Несколько деревень слегли с лихорадками, многие заражались бешенством. Перегрызали коммуникации, портили имущество… Вредители, одним словом. На островах вы не услышите ни одного тёплого слова об этих зверьках. Если заметят — постараются сразу же убить, пока не свили гнездо на чердаке. Шлёпает черен по ладони. Обхватывают пальцы, поднимают выше и… Хруст! Нос расплющивается по траве, сдирается окончательно кожа, обнажая кровавые мышцы и скальп. Цепляются остатки путанных волос за чешуйки, липнут к ещё не проколотым и не выпавшим глазным яблокам. Те — вылупленно смотрят в сандалии. Итачи на расстоянии заметно сухо сглатывает. Приковывается томным взглядом. — В общем, белок у нас не любят. Тот приятель распинал повылезших и от злобы — расколошматил череп неудачливому другу. Смерть гордого шиноби не должна становится обителью вредителей — лучше не иметь лица, чем знать, кто стал ею. Позор не должен иметь лица. Хряк! Новое падение Самехады раскалывает череп, проваливается в кровавую кашу, тарелку супа с волосами, глазами, ошмётками мозгов. — Молодые приняли за то, что так следует делать со всяким. Из уважения, — Кисаме опускает спокойный взгляд на разбитую голову трупа и, расценив, что человека в этом больше не признать, подхватывает Самехаду, идёт в другую сторону. — Товарищ, не товарищ, а сотри лицо с кирийца, если оставляешь его тело… Пока он не стал беличьим гнездом. Шоркает сандалиями к девушке. Оглядывает в последний раз красивый лик. И — заносит Самехаду свыше. Хруст! — Кто-то сказал, что нужно “обжирать лицо” первым. Эта формулировка прижилась, — обыденно поджимает губы, снова бросая тяжеловесный меч на хрупкую головёшку куноичи: у той, как из глины маска, проваливается со второго удара, выдавливаются прекрасные глаза из орбит, обрывается щека неровными клочками, а за ней теплится утрамбованная мяша из зубов, длинных волос. — Я немного удивлён, что мы с вами за всё время впервые наткнулись на Ойнинов, думал, это произойдёт раньше… Вы же не против, Итачи-сан?.. Вскидывает обезоруживающе мило брови. Но Итачи-сан уже определённо не слушает. Его долгий взгляд прикипает к дробящемуся черепу. Разомкнуты голодно губы, скребут бесплотно пальцы по плащу — едва заметно, мелко, но Кисаме вгрызается в него взглядом, в каждую мелочь, деталь, микрожест. Ему нравится, определённо. Не отзывается уже целых двадцать секунд, а по графику своей немногословности он уже бы ответил апатичное “без разницы”. Но для Итачи есть разница, огромная. Если бы Кисаме рассказал ему об этом чуть раньше и решил вернуться в одиночку, дабы не уродовать тела при напарнике, он бы как голодный зверь бросился за ним вдогонку, смотрел бы своими алчными провалами глаз из-за деревьев, впитывал мгновения. Ками, как же ему хочется… неизвестно что именно, но Итачи будто не может напиться одним своим взглядом. Ему нужна разрядка. Хоть какая-нибудь. Доведя молчание до минуты, Кисаме оценивающе хмыкает сам себе и косится вниз. От головы ничего не остаётся, кроме разбитых осколков и сплошной мяши. Уже сложно понимать что чем было: кажется, виден стёс мозга, здорово подранного чешуёй; глаз не видать, видимо, раздавлены; белеет что-то неясное и угловатое, может, зубы, может, хрящи, а, может, и сам череп. Кисаме подкидывает выше последним движением Самехаду и перехватывает на лету, уже не оставляя для падения. Кровь пропитывает густо обвязку по нижней части, вываливается тёмно-бурый наконечник бинта, курсирует гипнотически. Самехада не любит мёртвых — с них как с козла молока. Чакры в исдохшем теле никогда нет, и без нужного настроя Самехада запротивится, начнёт вилять, бурчать, вибрировать недовольно. Так что расплата в виде потрёпанной новой обвязки не так велика. Он убирает её за спину, щёлкает креплением. И, вдохнув полной грудью воздух с призвуком металла, шагает вперёд. Подминается трава, чвакают от крови сандалии, степенно стирая отпечатки по земле. Подолы сбрызгивают по округе налетевшие капли. Кисаме идёт, смотрит хищно на застывший впереди взгляд. Совсем отключается. Просто смотрит неотрывно на труп, едва дышит. Это можно счесть за шок или отвращение, но нет, нет, не-е-е-т, Итачи не из тех людей. Они оба не из той породы, что дрогнут при виде крови. Что покривятся, отстранятся, отвернутся. Итачи может деловито вздёргивать подбородок и не причислять себя к сексуальным садистам, но на трупы — на трупы у него стоит крепко. Кисаме шоркает шагами, приближаясь. Взгляд Итачи так и не фокусируется на нём. Три шага. Два. Один. Останавливается впритык: уже не посмотришь за плечо, только если насквозь; не спрячешь за задумчивостью, не вытянув в сторону шею. Он закрывает широкой грудью обзор, и лишь тогда Итачи поднимает вязкий взгляд. Задирает голову, чтобы смоляные пряди проехались по скулам. Режет тяжесть воздуха остриём подбородка, кадыка. Кисаме нависает, смотрит в глаза, склонив голову. Это оно. Зрачки — расширены до предела. Губы — разомкнутые, пересохшие, что хочется невольно смочить. Стеклянные глаза, мутные. Так смотрят полусознательно на то, что хотят всем телом и душой. Кисаме смотрит и не может насмотреться. Ухмыляется одурело-зачарованно, наслаждаясь. Если у Итачи гниёт душа, то, ками, он только на это подрочит. Кисаме невольно клонит голову в сторону, улыбаясь. Итачи — ведёт, как на ниточке, в ту же. Кисаме клонит в другую — он безотрывно ведёт за ним. Смотрят друг на друга, не могут насытиться. Петляют головами, будто хищник выслеживает, с какой стороны попробуют укусить. Кисаме нравится это, забавляет. Распаляет к чёрту, до зубного скрежета, заставляет глухо усмехнуться в горячий воздух между ними. Ну давай же, Итачи. Сорвись. Но он лишь смотрит. Дико, необузданно, черно, голодно. Похоже, нужно чуть-чуть подтолкнуть. Кисаме беззвучно поднимает ладонь за его спиной, касается воздушно плаща на месте поясницы — проглаживает кончиками выше, глубже. И Итачи моргает. Кисаме, встретив его чуть более осмысленный взгляд, посмеивается хрипло. — Так что, Итачи-сан, — низами голоса, густыми, тихими, чтобы каждый звук остался только между ними, — вы не против?.. Итачи запоздало смыкает губы. Сглатывает неглубоко, скатывается своей чернотой по лицу Кисаме: на нос, улыбку. Возвращает к глазам. Наклоняет голову набок, будто с оттенком укора. Кисаме — наклоняет тоже, не даёт дыханиям разминуться. Сталкиваются кончиками носов. Будь Итачи не очарован кровавым измывательством над трупами, он бы давно восстановил дистанцию, не стал бы подпускать так близко. Но остаётся на месте, смотрит, борется такой же долготой взгляда, будто у этой игры есть победитель. — Не против, — проговаривает в ответ. Спокойно, холодно, но… чуть запавшим до невыразительной хрипоты тембром. Блядь, Кисаме чертовски близок. Он усмехается откровенно, не прячась, разглядывает глубину черноты его радужки и решает рискнуть. Гнёт шею, склоняет голову уже с опознаваемым градусом. Итачи не дёргается, но — поднимает выше подбородок: отгораживается, чертит дистанцию, своё поле, и лезть в него через силу — самоубийство. Кисаме останавливается в миллиметре, смотрит. Итачи смотрит в ответ — прямо, упорно, остро. Знает, что его взгляд — самое смертоносное оружие. Даже без шарингана. Кисаме ничего не остаётся. Он ещё в остатке надежды замирает, перегоняет свой взгляд с глаза на глаз, и наконец дёргает понимающе уголком губ. А следом — громко клацает зубами. Ресницы Итачи предательски подрагивают. Но это мелочь, потому что он даже не моргнул от неожиданности. — Так белки грызут орешки, — посмеивается хрипло-низко Кисаме, наслаждаясь последними секундами близости. Он не знает, как они сейчас будут расходиться из такой провокационной дистанции, что мажут кончиками носов друг о друга, но понимает — они разойдутся. Итачи мажет напоследок взглядом вниз по его лицу, цепляет им губы и — сказочно-приятно ложится подушечками пальцев на солнечное сплетение. Отстраняет мягко, на пару сантиметров, чуть проглаживает ниже, прежде чем отнять ладонь. — Интересный обычай, — возвращает тембру прежнюю густоту. Поднимает взгляд на глаза, задерживается на мгновение на каждом, и отворачивается, одёргивает плащ. — Если закончил, можем идти. Кисаме зависает на несколько секунд в этой же позе: после того, как Итачи отходит, она выглядит сгорбленной и несуразной. Впрочем, не безнадёжной, раз был шанс в ней очутиться. Кисаме хмыкает, поводит хищно челюстью из стороны в сторону, проводит кончиком языка по остриям зубов. Смотрит, как Итачи, дёрганно расстёгивая на ходу плащ, уходит. Всё же чего-то не хватило. Какой-то мелочи. Он распрямляется, похрустывает шеей, оглядывается — тела с размозжёнными головами так и лежат, протягивая жалостливо руки друг к другу. Точно не любовники. Любовники бы умерли подальше друг от друга, чтобы никогда не видеть возлюбленного мёртвым. Миссия, не миссия — это происходит невольно, потеря возлюбленного всегда хреново играет на целях и концентрации. Вздохнув, Кисаме поправляет лямку Самехады и уходит следом. И только в пути приходит к логичной мысли: это были отец и дочь. На исходе дня они приходят в небольшой городок, где — о радость — есть круглосуточная прачечная. Кисаме, конечно, ни о чём не жалеет, но обмотка Самехады под конец дня начинает пованивать, видимо, ошмётки мозгов всё же остались внутри. Снимают номера в отеле на отшибе. Порядком за полночь Кисаме решает прогуляться: при всех своих водяных техниках нужно отдать должное — на уровне стирки они нихреново уступают изобретением гражданских. Хотя он честно пару раз кидал горсть порошка в водяную тюрьму — ну и херня выходила, просто мыльный пузырь, в нём ничего не отдраишь, кроме Самехады, при всём желании. Прогуливается неспешно по тёмным тесным улицам с нависающими линиями проводов. Маленькие города особенно хороши в это время: нет бурной жизни с лишними глазами, шиноби настолько мало, что их нет, а вот проблески прогресса то и дело проступают автоматами и неоновыми вывесками, оживляя вымершую пустоту. Круглосуточная прачечная подсвечена белилом холодного света: небольшое открытое помещение за стёклами, ряды стиральных машин, сушилок, по центру — две скамейки. Кисаме заходит внутрь, снимает налегке Самехаду. Та, учуяв то ли запах порошка, то ли намерение, скручивается, начинает брезгливо скидывать застывшие коркой бурые бинты. Хмыкнув, он стаскивает плащ с плечей, комкает в руках и закидывает в первую попавшуюся стиралку. Рядом стоит автомат, продающий порционно и порошок, и кондиционеры, и ещё какие-то принадлежности — удобно, ничего не скажешь. Брякают монеты, щёлкают кнопки, захлопывается с щелчком прозрачная дверца — Кисаме упирается выпряленной рукой в верхний ряд машин, смотрит задумчиво-медитативно, как с шумной закачкой воды начинается оборот, переваливается мешком чёрно-красное. Ждать ещё часа полтора, не меньше. Читая от скуки этикетки на ячейках автомата, он с удивлением находит пятновыводитель от крови. Подумав, покупает и его, останавливает стирку, добрасывает без инструкций в ту же кучу. Самехада к этому моменту разбрасывает бинты по всему полу, и Кисаме равнодушно собирает ворох, скидывает в мусорку. Ещё немного бродит по помещению, заглядывает в пустые барабаны — пусто. Потоптавшись, рассуждает, что к ожившей громаде чешуи сюда всё равно никто не сунется, и беспечно выходит прогуляться до недалёкой аптеки. Когда возвращается, с Самехадой и стиркой впрямь ничего не происходит: она взбирается на верхний ряд машин, шоркает скребуще брюхом и укладывается, как притомившаяся кошка на тёплое. Может, ей нравится вибрация — кто её знает, но Самехада выглядит вполне умиротворённой, свесив черен с черепом вниз и изредка подёргивая чешуёй. Проходит всего минут пятнадцать. Смирившись, что ожидать придётся всё равно, Кисаме сваливается на скамью, вытягивает ноги, что те уходят ступнями под ряд напротив, бросает рядом мешок с новыми бинтами и мазями, раскидывает локти по спинке. Сидит, вслушивается в мерное гудение за спиной, редкое железное побрякивание креплений в барабане и далёкий стрёкот кузнечиков с улицы. Который вдруг подёргивается шелестом шагов. Кисаме не прячется, лениво переводит взгляд на стекло и с удивлением опознаёт неторопливую проходку Итачи. — Неосмотрительно, — произносит, входя в ореол света на улице. — Тебя не было пятнадцать минут. Уголок губ дёргается лениво, разморённо. — С ней ничего не произойдёт, поверьте моему слову, — хмыкает, наблюдая, как тот входит в открытые двери прачечной, шоркает звучно сандалией по кафельному полу. — Но я благодарен, что вы присмотрели. Итачи недолог в выражении своего мнения. Проходит внутрь, за границу поля зрения, постукивает шагом. Кисаме невольно пробует обернуться следом, но потом решает не менять удобной позы — возвращает голову в прежнее положение, уставляется с играющей полуулыбкой в стену напротив. Несмотря на эпизод ранее, неловкости не витает в воздухе — ещё одно неоспоримое преимущество Итачи. Он не докучает критикой, а если она объективна — не подвешивает тему за волосы до разложения, чтобы перестало быть комфортно с ним находиться. Неудивительно, ведь он любит мёртвое: молчание, людей. Буркает Самехада — чувствует горячую чакру. Гудит стиралка, быстрее начинает биться внутри с железным бряканьем. Итачи выплывает в своей неторопливой манере с другой стороны: плавно щёлкает креплениями на плаще, расстёгивает, смотрит равнодушно в никуда, поверх предметов и интерьера. Кисаме режется о него взглядом — как неторопливо и изящно ползают длинные пальцы по зажимам, как призывно медлительно он расстёгивает каждый, последовательно. Проходит по дуге к скамейке напротив. Перешагивает аккуратно одну из ног — Кисаме сразу подтягивает к себе — снимает с шорохом плащ, откладывает красиво-небрежно на соседнее место. Садится. Вытягивает, перекинув щиколотки накрест, ноги под скамью Кисаме. И крайне знакомо укладывает свои красивые пальцы в наблюдательный замок на животе. Кисаме, не сдержавшись, прыскает в сторону смешком, покачивает головой. В бесстрастно-прекрасном лице Итачи можно вычитать всё, что захочешь: и иронию, и поддёвку, и настрой на серьёзный разговор. Проблема в том, что никогда не угадаешь, что было изначально. Потому интереснее вглядываться в мёртвую черноту зрачков. Кисаме, пожевав накалившийся приятно воздух, оборачивается обратно, ухмыляется, всматривается в черноту. О чём он думает?.. Может, о том, что не стоило Кисаме так близко подпускать — его следует убить за такие провокации и поползновения. Или, может, о том, что с ним можно об этом поговорить, признаться честно себе и ему, что его заводят трупы, манипуляции с ними. Или вообще — о стирке. Кисаме молчит, не подкидывает тем, как обычно любит. В последнее время ему всё приятнее оказываться напротив, смотреть, изучать, наслаждаться этой спокойной тишиной вокруг них. Когда идёшь вровень, не видно лица. А в нём так многое можно пропустить… Итачи смотрит в ответ. Не пристально — дотошно, изучает с присущей себе ноткой холодного интереса черты, росчерки коротких ресниц над янтарём радужек. Молчать они могут долго. Кисаме натренировался с ним этому искусству тишины. Спустя пару минут гудящего и пульсирующего накалом, Итачи чуть поводит стопой под скамьёй, вздрагивает ресницами, буднично уводя взгляд. Скрипит кожа подошв, ткань штанин шелестит. — Традиция с отъеденным лицом, — заговаривает бархатом, и Кисаме ширится прищуренно в улыбке от факта, что впервые сам вынудил начать разговор — весьма лестно. — Она предполагает только участие кирийцев? — Вам неожиданно захотелось размозжить мне череп?.. — посмеивается с хрипучим задором. — Нет. Интересно, предполагаешь ли ты её для себя после своей смерти. Воу. Как круто свернул. От любого другого шиноби он бы воспринял речь про свою смерть как оскорбление или пустую браваду, но от Итачи — чистейший комплимент. Кисаме хмыкает, чуть отворачивается, раздумывая. Покачивает лениво ладонью на спинке скамьи. И решает вернуть обратно. — А вы представляете свою смерть, Итачи-сан? — стреляет искосым взглядом. Итачи встречает его так же — покойно. Однако отвечает не сразу. Тоже, сморгнув, отводит взгляд в заметном размышлении, думает. — Я умру бесславно, — смотрит на свои ноги замороженно. — Заслуженно. Такой ответ умеряет настрой. Опускаются уголки улыбки. Кисаме вглядывается в его точёный профиль: худой, острый, красивый. — Вряд ли бесславно, — комментирует, чуть погодя. — Полагаю, если наступит миг, все шиноби пожелают слететься. А, не успев, будут потом всю жизнь жалеть, что не увидели вас при жизни — слава вас не оставит даже после смерти, я так думаю. Вдруг — вздрагивают вечно сведённые в нить губы. Итачи редко для себя усмехается, не поднимая замертвевшего взгляда: вяло, неохотно, тоскливо. — Оставит. Кисаме внимательно вглядывается в новую открытую эмоцию — долго, напряжённо. Потом, поведя челюстью, отводит взгляд в стену. — Скромничаете. — История старается хоронить преступников. — И ей никогда это не удаётся. Замолкают. Напряжённее гудит стиральная машина, насыщенней запевают кузнечики. Кисаме выдыхает шумно носом, кривит губы: с одной стороны то правда, что имена нукенинов не увековечивают в камне, стараются подтирать из хроники, но с другой — это не про Итачи. Забудут мечника из Тумана, забудут всех обладателей Самехады, кроме неё самой, но Итачи Учиха — нет, не сотрут из памяти, не смогут, не выкорчуют то, что сделал он. Кисаме знает горькую правду, она постоянно щиплет на корне языка, но принимать её в сторону Итачи не может. — Я думаю, вы умрёте так, как захотите этого, — нарушает молчание. Когда поднимает взгляд, Итачи смотрит на него. Кисаме дёргает в ответ уголком губ. — Мне так кажется, по крайней мере. Если от болезни — то поддадитесь ей. Если в сражении — то нарочно сдадитесь. Итачи, присматриваясь, наклоняет голову в сторону. Красиво перекатываются смоляные волосы по скуле. — Ты переоцениваешь мои возможности. — Ничуть. Скорее, немного знаю о вашем характере, — посмеивается, позволяет себе в ответ снова осклабиться и засмотреться в черноту глаз. — Дело не в силах и возможностях, дело в вас. Вы же сами говорили, что смерть определит, что мы за люди. Итачи вскидывает невысоко брови, хмыкает. Взгляд не отводит. — Ты считаешь, что лучше знаешь меня, как человека, чем я сам? — Не буду покушаться на такой авторитет. Но и смерть ведь — тоже сторонний наблюдатель, как и я. А ей придётся делать выводы за секунду. Неожиданно лицо Итачи снова даёт трещину: вздрагивают губы в неуловимом, отводится приятно прищуренный взгляд в сторону. Кисаме не может не ответить — более ярко посмеивается, опускает глаза. Этого не услышишь за пределами прачечной, но увидишь в глазах за километры. — Тогда как ты видишь свою смерть? Посмеявшись, Кисаме перекатывает шею назад, немного смотрит в потолок, вскинув брови со сплошным вопросом к себе. — Как хотелось бы или как будет?.. — Как считаешь. Не увести со следа, не обманешь. Итачи — поразительный человек. — Кто умрёт бесславно, так это я, — признаётся с квёлым хмыканьем, поднимая голову, встречает прямой взгляд. — Но у меня ты это право забираешь. — Да как я могу забрать, Итачи-сан… Слава — вещь неподконтрольная нам. Я лишь здраво оцениваю свою. Итачи смотрит… внимательно. Ещё более редким взглядом — человеческим. Поразительно, но могильная тема окрашивает его в цвета совершенно обычного человека. Не всесильного и не хладнокровного, а того, что Кисаме пробовал в нём откопать, и каждый раз заходил в тупик. Поболтав свободно ладонью на спинке скамьи, Кисаме вдруг начинает пощёлкивать пальцами бессознательно, задумчиво. — Не буду придумывать лирики: я умру в бою. Другого мне и не суждено, — наконец честносердечно пожимает плечами. — Рождён, чтобы воевать, то и умру на войне... Если умру от иного, то сам себя перестану уважать. — Ты умрёшь по своей воле. Кисаме переводит на Итачи взгляд, вскидывает брови. — Простите?.. — Ты умрёшь так же по своей воле, — повторяет. Немного поводит ногами для удобства, склоняет голову на другую сторону, смотрит. — Характер? — Не думаю, что допустишь, чтобы это досталось кому-то другому. Кисаме, не веря, фыркает, качает головой, улыбаясь. Поджимает пощёлкивающие пальцы в кулак. — Значит, оба не дадимся… Много ли это о нас говорит?.. Не знаю. Но насчёт того, что вы спрашивали про традицию… Когда я умру, то почту за честь, Итачи-сан. Честно говоря, от вас это будет даже лучше, чем от соплеменников — они ведь и Самехаду увести могут… — Не сказать, что ты ей дорожишь. — Пятнадцать минут. Здесь за пять километров никого не было, а гражданские попросту побоятся. Замолкают снова. В этот раз — теплее. Или стиральная машина, разразившаяся утробным гудением, начала брать горячую воду и опаляет затылок жаром. Кисаме поводит плечами, похрустывает костяшками. Немного засматривается на свою ладонь, будто рассчитывает, сможет ли сам себя убить. — Я спросил про традицию не только с этой целью, — раздаётся. Кисаме оборачивается. Сгибает руку, почёсывает по-простому пальцем висок, вскидывает брови в немом уточнении. Итачи, моргнув, на мгновение опускает глаза, но затем — поднимает обратно. Приоткрывает губы в начале какой-то фразы и лишь спустя время говорит. — Ты раздробишь после смерти мне голову?.. Поднятые в вопросе брови так и остаются поднятыми. Кисаме смотрит. Долго, секунд десять. То ли осмысляет вопрос, то ли подбирает на него ответ. Но потом ограничивается коротким: — Нет. Взгляд Итачи тускнеет. Не от разочарования или чего-то подобного, в нём просто пробегает такое же лаконичное и понятное — “ясно”. Кисаме, скашлянув, перетекает ладонью на лицо. Задумавшись крепче, потирает костяшкой пальца губы, опускает взгляд. — Не подумайте, не из-за неуважения или того, что вы не кириец, просто… Если у меня будет такой выбор, я бы предпочёл не видеть ваше тело. — Почему? Кисаме зависает снова. Почему-почему… Хмыкает спустя вязкую паузу. Поднимает взгляд. Откидывается свободнее на спинку, накрывает пальцами полностью свои губы. Но спрятать за ними прищуренный взгляд и ямочки на щеках от улыбки не может. — Просто не хочу. Итачи смотрит, будто ждёт ответа и после слов. Смотрит, вглядывается, а потом, поняв, что не найдёт его, смаргивает, вздыхает с оттенком усталости и перебирает пальцами в замке на животе. — Если хотели бы, я мог бы попросить кого-то другого, если это… — Я спрашивал теоретически. — Понимаю. Смеётся беззвучно из-за ладони. Смотрит, не отводя глаз. Итачи редко застанешь таким живым. Кисаме думалось, что только трупы и могут его оживлять, но нет. Хорошо, что в принципе он — живой. Они сидят в тишине. Гудит стиральная машина, поют сверчки, и больше ни души в этом на ночь мёртвом городе. Кисаме после завершения разговора становится совсем забавно: теперь Итачи настолько очевиден, что сам поднимает тему смерти. Немного любопытно, для чего именно он хотел бы после смерти потерять своё лицо. Стать чьим-то гнездом ему нестрашно — скорее, он станет конструктором для чужих амбиций. Орочимару вряд ли бы стал предавать Акацки, не будь Итачи настолько завидным кушем. Бесславно, говорит?.. Похоже, это не слова из воздуха. Кисаме не знает, мучается ли Итачи с совестью за убийство своей семьи — по нему не скажешь, да по нему вообще ничего нельзя сказать. Но славы он за это явно никогда не хотел, она пронеслась против его воли по шиноби, запугав впечатлительных и восхитив искушённых. И все они хотят увидеть его. Однако он бы выбрал стереть своё лицо. Да, Итачи явно сложно уговорить на что-то, чего он не захочет. Похоже, Кисаме зря посчитал, что на теме смерти его легче уломать. …или нет. Задумавшись, Кисаме рефлекторно вздрагивает, когда голени касается мажуще нога. Итачи бесшумно распутывает их, проводит подъёмом неторопливо по лодыжечной кости, выше. Кисаме поднимает взгляд. Смотрит. Нечитаемо, липко, что увязаешь в темноте его глаз так же, как во тьме его фетишей. Настолько расслаблен, что не распутывает рук, не напрягает откинутых на спинку плечей. Можно сказать, что случайность, но это явно не она— не убирает ноги и продолжает смотреть. Кисаме усмехается, склоняет испытывающе голову набок. Это разговор о смерти его возбудил?.. — Кровь, — спустя длительно-многозначную паузу размыкает губы. Кисаме опускает взгляд вниз — ему нравится, как нога Итачи натягивает штанину, что та ползёт натянутыми складками. — На сандалях, — подсказывает своим глубоким бархатом. — Следует отмыть, чтобы не привлекать внимание. Вот как. Какая забота. Поведя челюстью, Кисаме хмыкает — внутренне, а внешне исподлобья вскидывает потемневший взгляд, но ни слова не говорит, опускает снова: покорно склоняется, протягивает руки к бинтам. Нога Итачи опускается замедленно-дразняще, позволяет взяться за обмотку. Ослабляет бинты с тихим шорохом на обеих лодыжках. Стягивает сандалии, подхватывает двумя пальцами за голенища, отставляет аккуратно в сторону. Откидывается обратно на спинку скамьи, встречается с выжидательным взглядом. Итачи смотрит. Темно, долго. Шорох ткани. Касание грубого сандалия открытой кожей ощущается более контрастным: Итачи не грубит, касается воздушно, мажуще, вслед за его мягкой проводкой носком выше встают волосы дыбом. Он медленно ведёт по ткани штанов, огибает рельеф мышц под ней, доводит до чувствительного места под коленом. Грудь Кисаме начинает вздыматься медленней. Взгляд — остреет. — На штанах, — не отрывая взгляда, говорит ровным тоном. Дразнит. Сам подпалился воспоминаниями раздробленных черепов, теперь в ответ доводит до пика. Кисаме мелко поводит челюстью из стороны в сторону, играет желваками — не от раздражения вовсе, от впившегося в глотку предвкушения. Ничего не отвечает. Поскрипывает скамьёй и встаёт, шлёпает босыми ступнями по плитке. Замирает нависше над Итачи. Тот — вскидывает расслабленно-наблюдающе голову следом, не разрывает зрительного контакта. Кисаме смотрит на него сверху вниз и медленно развязывает шнуровку. Разъезжается гульфик, показываются мышцы пресса. Просовываются большие пальцы за свободный край, стягивают штаны, и те свободно плюхаются под ноги. Кисаме переступает через них и думает, что хотел бы с такого ракурса смотреть подольше на Итачи. И хотел бы ему засунуть в рот свой твердеющий хер. Итачи себя не стесняет приличиями: едва Кисаме обнажает нижнюю часть, он беспечно скатывается взглядом по его телу, смотрит на свободное бельё вдумчиво, выжидательно. Кисаме нравится его ошаривающий взгляд. Манит. — Трусы? — уточняет, ухмыльнувшись. Итачи медленно моргает и поднимает тёмный взгляд. Как же ему, сука, идёт. Хочется провести по острой скуле рукой, чуть подтолкнуть за затылок к паху, но нельзя-нельзя-нельзя. Итачи будто вычитывает в его глазах это желание: расплетает плавно пальцы, поднимается с места, не отводит глаз, замирает на призывно маленькой дистанции. Как-то они часто оказываются в последнее время в таком положении. Приятно частно. Играют в кошки-мышки взглядами, перегоняют с глаза на глаз. Кисаме, медленно вздымая широкую грудь и ухмыляясь, Итачи — порабощая своей холодностью и вязкостью взгляда. В конечном счёте, он просто снова опускает его — как горящей спичкой проводят вдоль позвоночника — разглядывает, не скрываясь. А затем — обдувает холодом, проходя мимо. Но не забывая оставить мажущий росчерк своей ладони на животе: случайный, будто ненарочный, пронизывающий до костей. — На них ничего нет, — говорит, уходя, и Кисаме жадно впивается взглядом в его затылок, стискивает челюсти. Итачи мерными шагами постукивает по кафелю, выходит из прачечной. — Жаль. Молчание. Уходит в темноту, буднично накидывая на плечи свой плащ. Тишина резонирует вслед за ним с вибрацией толстого колокола. Прачечная на эту ночь теперь полностью во владении Кисаме: его одежды, засунутой в ещё один барабан, его меча, миролюбиво греющего брюхо на стиралке, и него самого, сплёвывающего густо на ладонь и загоняющего руку в трусы. Он не сторонник дрочки на публике, но в последнее время общепринятые нормы морали катятся к чёрту — так что это меньшее из зол. Большее — только предстоит. Об этом инциденте они так же не разговаривают. Между ними растут могилы похороненных тем, и раскапывать их нужно одним глубоким движением лопаты: с костями, червями, комьями мёрзлой земли. Кисаме думает об этом, много. Иногда — проваливаясь на целые ночи в чайные дома на подвальные этажи курилен, где к его члену присасываются молодые и черноокие, но это не утоляет скребущего за грудиной, не даёт удовлетворения от простого факта оргазма. Вот он, главный козырь Итачи — он сводит с ума, и ты никогда не поймёшь, когда же это началось. Со случайной оглядки?.. С того кагема, отсасывающего за трубкой?.. С мёртвых тел?.. Он случайно открывает какой-то вентиль, и теперь в него льётся бесконечно это напряжение. Если Итачи может вечность терпеть, то Кисаме вовсе не привык сдерживаться. Момент срыва настанет. И в эту глухую пропасть он совсем не намерен падать один. Это происходит случайно, как и всё остальное, по щелчку: их нагоняют преследователи с прошлой миссии, парочка из них умело машет мечами, и Кисаме просит по-хорошему Итачи оставить их ему — он и без того заведён последние несколько недель, а помахаться подольше и с большим числом врагов обычно вытравливает из души всё дерьмо. Итачи нем, как и прежде: уступает, прикрыв апатично глаза, коротко просит не задерживаться. И исчезает с просёлочной дороги в лесу, будто его там никогда и не было. Ребят шестеро, они отчего-то давятся ухмылками, считают, что преимущество теперь на их стороне, а Кисаме не торопится их в этом разуверять: когда вкушаешь победу раньше, чем противник мёртвый лежит у ног, это всегда чревато огрехами, но это выясняется только после многолетнего опыта. А тут самый рьяный и со смазливым лицом выпаливает: — Что, урод?.. Думаешь, так силён?.. Я изуродую твою поганую мёртвую рожу, что забудешь о своей ухмылочке! И у Кисаме, по обыденности ухмылявшегося и не придававшего этому значения, щёлкает. Он ничего не планировал, это не по его части, он живёт импульсами, стратегией занимается Итачи, но в ту секунду — решил. Просто, без излишеств. Это был идеальный повод. А он ждал идеального повода. Он был им одержим, хотя и сам этого не знал. Кисаме расстягивает ухмылку шире. Посмеивается, отводит руку от черена Самехады, опускает на плащ. Щёлкает расстёгиваемыми креплениями. — О, какие громкие слова… Мне нравится. Давай заключим спор: если одолеете меня вшестером — будь по твоему. Но если вы все тут ляжете… Я, с твоего позволения, кончу уже на твоё мёртвое лицо. Наши предложения уравновешивают друг друга, не считаешь?.. Лицо парня белеет от злости. Он предсказуемо хватается за свой меч, с лязганьем доставая из ножен. — Ублюдок трупоёбый!.. Кисаме, до конца расстегнув плащ, осклабливается сыто. И снимает рукава. — Что ж, буду считать это согласием. Он засчитывает авансом согласие не только всех шестерых, но и одного седьмого. Который определённо, при всей внешней невыразительности, мог позволить себе вскинуть удивлённо брови. Впрочем, Кисаме этого не видит. Зато чувствует — внутри пламенеет, жжётся. Сложно припомнить, когда бы он с таким же азартом и рвением бросался в бой, словно зверёныш, которому нужно напиться крови. Кровь Кисаме не пьёт, даже одежду от неё стирает часто, но в этот раз внутри слишком рано надламывается и растирается в пыль стопор. Уже через полчаса четверо из шестерых больше не посмотрят на этот мир — их глаза стеклянно замирают с вечным взглядом в пустоту. На недалёком деревце рядом с тропой подвешен на сук аккуратно плащ, по нему пляшут тенями то схлёстывающиеся на пути у света фигуры, то снова отпрыгивающие в стороны. Ни одной техники, ни одного сложения печатей — Кисаме дерётся на чистом запале своих ожиданий, и это головокружительное чувство разливается по телу, каждой мышце, прогревает изнутри не хуже похода в онсэн. Ложится пятый, схватившись за перерезанную на горле артерию. Скрючивается на траве, тщетно пережимает пальцами рану, но от такой быстрой потери крови его очень скоро покинут силы, можно и не сопротивляться приближающейся смерти. Особенно — когда она в чужих глазах. Тень Итачи в лесной кроне опознаётся по алчащему взгляду. Он стоит, смотрит, впитывает в себя вид на обездвиженные тела, между которых то и дело сталкиваются мечами Кисаме и последний оставшийся. Смазливый паренёк. На его лице отпечатываются брызги от крови товарища, мазня на щеке от крови другого, а глаза всё такие же горящие, полные ненависти. В чакры в нём совсем нет, убить — рукой махнуть, но Кисаме доставляет себе удовольствие, выматывает подольше. Маринует в ожидании — не его, Итачи. Он должен насладиться досыта видом уже мёртвых, чтобы потом — сорваться. Но в конце концов выдержке Кисаме приходит конец. Он ловит парнишку на простой обманке и, пока тот промахивается, быстрым и коротким движением проводит Самехадой у него под коленями. Вскрик глушит на оба уха, но неудивительно — когда рвут сухожилия, в этом приятного мало. Он валится под ноги, едва не роняя из ослабших от боли рук катану. Дёргается конвульсивно, морщится, дрожит. Кисаме, хмыкнув, не даёт ему опомниться: мощно пинает по ладоням, что те выварачивают пару пальцев с хрустом, раздаётся ещё один вскрик, и катана окончательно падает на траву, отлетает от второго пинка подальше. Парень борется с незатыкающимся криком боли несколько секунд. Затем вскидывает разъярённо взгляд исподлобья, стискивает зубы, готовясь к отчаянному рывку. Но Кисаме по-простому перехватывает его за жилет, перешагивает, опускаясь, и — точно-поставленно бьёт кулаком в лицо. Раз. Второй. Рассекается бровь, брызгает кровь из носа, вылетает зуб. Третий. Четвёртый и… Отключается. Закатываются глаза под разбухшими веками, обмякают плечи и шея. Хмыкнув, сбрасывает его со своей руки: тот падает в пыль, таранит сломанным носом землю. Довольный своей работой, Кисаме с улыбкой садится полноценно на корточки над ним. Свешивает расслабленно ладони со своих колен, вглядывается в выдающуюся вену на шее. Ещё живой. То, что и требуется. Усмехается. У него на редкость отличное настроение. Щёлкнув языком, на проверку бросает искосый взгляд на кроны. Итачи так и стоит на ветке, смотрит, знает, что ещё не всё — ждёт мгновения. И дождётся, обязательно дождётся. Но… не сейчас. Уперев ладони в колени, Кисаме поднимается с будничным эханьем. Идёт неторопливо в сторону до ближайшего лежащего трупа. Подхватывает уже похолодевшую руку, тягает её на себя: застывшее в одной апатичной гримасе лицо падает на траву вслед за движением, проезжается по земле, собирает камни, пыль. Он подтаскивает ближе к ещё живому и бросает руку. Идёт за следующим. Второй, что набор гвоздей в банке, бренчит попрятанными под формой сюрикенами, кунаями. Часть вываливается бесстрастно на дорогу бесполезным мусором, приходится иногда отпинывать в стороны. Сваливается по другую сторону. Третий лишился конечностей. Подперев поясницу, Кисаме вздыхает, немного думает, брать ли за обрубки, а потом решает не заморачиваться — всё равно залит кровью. Шкрябает пальцами по земле и берёт на руки. Скидывает со шлепком к остальным. Четвёртый перекатывается от легких пинков в бок, мотыляет плетьми-руками, уставляется недвижимо в небо, покачнувшись на лопатках в остановке. Пятый, так и умерший скрюченным со сжатой на горле рукой, не даёт разжать ладонь, приходится подобрать другую ватную руку с земли, дотащить также волоком. Кисаме отступает на два шага назад, оценивая композицию. Последний выживший оказывается в кольце из своих мёртвых соплеменников. Его тоже можно счесть трупом, если бы не едва заметное вздымание грудной клетки — дышит, организм пробует восстановиться, залатать раны, но ресурса на это уходит слишком много. Остаётся последний штрих. Кисаме хмыкает и отходит к ветке со своим плащом. Отставляет предусмотртельно Самехаду, возвращается. Расправив в руках, вскидывает плащ, отпускает, тот планирует спокойно, укладывается неровными складками на землю меж телами. И вместе с тем внахлёст раздаётся ещё один хлопок ткани позади. Тихий постук приземления. Тикающие шаги. Втянув глубоко носом воздух, Кисаме замирает в предвкушении. — Что происходит? — ледяной тон. Когда он оглядывается, Итачи не позволяет скатиться своему алому взгляду на гору трупов: смотрит въедливо-прямо в глаза, идёт твёрдо, наступая. Не знай о нём главного, Кисаме предательски бы дрогнул, но сейчас — сейчас лишь расплывается шире в улыбке, любуется настолько искусно сколоченной отстранённости в лице. Подходя вровень, Итачи всё же опускает взгляд на тела. И — заглядывается на несколько лишних секунд. Вблизи особенно видны те незначительные перемены, которые стоят всего: сильнее поджаты губы в попытке не выдать очевидного, мельче опускается кадык в сглатывании, трепещут ресницы над пронзительный взглядом. Он смотрит и насильно отдирает себя от созерцания. Переводит тяжёлый взгляд на него. Кисаме, искоса пробежавшись взглядом по его профилю, дёргает уголками губ и медленно обступает его со спины. — Кисаме. Твёрдый, ледяной — Итачи редко выражает тоном угрозу, но теперь в одном отзвуке имени слышится стальной приказ. И Кисаме обязательно удовлетворит его. Обязательно. — Для вас, — посмеиваясь, обходит со спины на другую сторону. В завлечённом волосами полупрофиле ничего не вздрагивает. Может, лишь кончики волос, но и те от спокойно-неброской оглядки в сторону. Кисаме и не прячется, не планирует наносить удара из-за спины — лишь обходит, движется плавно, размеренно. Его тень сливается с тенью Итачи, гнёт круг, подобно стрелке часов. — Я спросил, что происходит. Злится?.. Нет, Кисаме так не думает. Скорее, делает вид, что не понимает. Ступает тихим шагом с другой стороны. — Разобрался с ними. Как и обещал, — в голосе вибрирует сплошная усмешка. Алый взгляд остреет, когда его бросают искоса из уголка глаз. — Зачем оставил одного в живых? Кисаме, неотрывно разглядывающий его профиль, дёргает мягко уголком губ. Разумеется, он заметил. — Чтобы вы посмотрели вблизи. Предположил, что неудобно следить в отдалении. А вот и реакция. Брови Итачи вздрагивают, напрягаются, чуть опускаются на глаза. Ему идёт лёгкая нахмуренность, острее подчёркивает длину ресниц, их опасно-живописные пики. И затемнённые от шарингана зрачки, которые — неудивительно — расширены до предела. От красной каймы радужки — крохи. Из глаз не выковыряешь мутную поволоку. Кисаме шоркает шагом дальше, обходит с лица. Итачи курсирует за ним взглядом, не отводит. Немного приятно, что на этот раз он выбирает разглядывать его, а не тела. Впрочем, он не против обоих вариантов. — Зачем? О, как Итачи умеет врать. Непонятно, самому себе или окружающим, но Кисаме в любом случае восхищает его внешняя невозмутимость даже на те факты, что отказываются до неприглядного правдивыми. Врать до последнего. Врать до края. И даже падая в пропасть — врать-врать-врать. Кисаме миролюбиво улыбается. Любуется тем, что его зацепило на крючок, пробив лёгкие и желудок. — Вам нравится смерть. В терпко-железном воздухе слова заостряются, выстреливают и — тишина. Ни железного бряканья сюрикенов, ни глухого впивания в плоть. Просто… слова. Итачи молчит. Смотрит так же пристально, напряжённо. Кисаме и не ждёт ответа — он его знает. Расстягивает улыбку шире, посмеивается. Шоркает едва слышимым шагом ближе, впритык, склоняет голову набок. — Я бы даже сказал… возбуждает, — поглаживает кончиком языка изнутри острия зубов, чуть надавливает. — Не подумайте, Итачи-сан, я говорю это так прямо не с целью вас задеть или унизить… Просто… это интригует. Молчит. Ни слова в ответ. Сдвигается алый взгляд с одного глаза на другой. Вглядывается. Кисаме ждёт, выдыхает горячим в мизерное расстояние меж лиц. Не отводит глаз. Эта безответная тишина резонирует, натягивает лески внутри, жилы. Выматывает. Нет, Кисаме зря считает, что может просто так взять над ним верх — Итачи легко уничтожит его в ответ. Своей долгой, неподвластной, изнуряющей… тишиной. Кисаме просто смотрит в его глаза, ждёт. Внутри него давно выхлестало из-за краёв эфемерной бочки, остаётся лишь ждать, когда другая, такая же эфемерная, покачнётся в ответ. Но ни-че-го. Кисаме, лишь на секунду потеряв улыбку, облачив собственный сосущий голод и ожидание, снова привычно возвращает её себе. — Хотели бы об этом поговорить?.. — предлагает иронично с хрипотцой, сглатывает мелко после слов, но глаз не отрывает: у этой игры всё же должен быть победитель. — Можем поговорить. К моему великому сожалению, я не знаю… как вас больше заводит. Можете подсказать. Итачи вместо слов чуть склоняет голову на другую сторону. Вальяжно, неторопливо, изучающе-властно: в ленивом перекатывании волос по скуле, в едва дрогнувших от продолжительности ресницах читается, что выиграть у него во взгляде при всём желании не получится. Что при желании… при жизни. Смерти. Кисаме мелко пожёвывает воздух, не расслабляя губ от усмешки. Смотрит. Он выдержит пытку молчанием. Раз Итачи — трупами. Но беспокойный разум с каждой пройденной секундой подкидывает идей. Как мозг от долгого обездвиживания случайно посылает сигналы в мышцы, проверяет контроль. Кисаме клонит голову на пару миллиметров, не более. Склоняется, чтобы столкнуться носами. Но едва делает это, как застывает. Алый взгляд напротив скручивается в чёрном водовороте, расползается в плавной остановке сюрикеном. Мангекьё. — Смелые заявления. Дыхание перехватывает, стекает холод по конечностям. Итачи никогда понапрасну не активирует его, знает цену, оттого в ледяном взгляде смена зрачка невольно прокатывается ответным, физическим. Страхом. Кисаме замирает, слепо глядя в водоворот ало-чёрного. Успокаивает по привычке скачнувший пульс, выравнивает дыхание. Защитная реакция, да? У Итачи всё не как у людей: кто-то прикрывает руками голову, кто-то бежит, а кто-то — угрожает бесконечной пыткой и мгновенной смертью. Смертью. Кисаме расслабляет плечи и пальцы на руках. Дёргает опустившимся уголком губ. — Я предельно деликатен, Итачи-сан, — тихо, низами голоса, чтоб под конец… завибрировал привычный смех. Расстягиваются обратно губы в усмешку. Фокусируется на зрачках взгляд. Кисаме не двигается, не восстанавливает защитно дистанцию. Смотрит. И тяжёлый, будто многотонный, взгляд подёргивается. Бегло опускаются и поднимаются ресницы. Напрягаются веки в прищуре, опускаются брови. Итачи жрёт чернотой самой страшной муки глаза Кисаме, ищет что-то. Но его глаза не двигаются — он лишь продолжает зачарованно улыбаться. — Давайте проверим… насколько я не прав. Выдыхает горячо в лицо и — делает шаг назад. Не отворачивается, не отводит взгляда: шагает медленно спиной вперёд, вразвалку. Итачи смотрит в его глаза неотрывно. Ведёт по следу мангекьё, будто чёрное пламя через секунды полоснёт и сожрёт заживо. Кисаме идёт, не стирает ухмылки. Отчего-то впервые от взгляда в эти адские глаза по телу помимо очень человеческого ужаса прокатывается иррациональный… экстаз. На волоске от смерти. Одно неверное движение — ты мёртв. Кисаме знал, что он падок на азарт сражения, но только с Итачи осознаёт буквально — на азарт игры со смертью. Эти глаза жрут, поедают смерть. Они же и опаляют ей: холодно, бесстрастно, могущественно. От этого подымаются волосы по всему телу, из груди первичным страхом стекает вязким и медовым в пах, прошивает вдоль позвоночника приятной дрожью предвкушения. Кисаме нравилось смотреть в полностью чёрные глаза Итачи. Теперь — в смертельные. Он неторопливо обступает тела. Замедляется, приседает к вывалившемуся кунаю у одного из трупов, не отрывая взгляда, забыто прокручивает на пальце, перехватывает в ладони, встаёт. Подходит к последнему оставшемуся в живых. Дёрнув ухмылкой, присаживается на корточки. — Прошу лишь ваш взгляд. И, подтянув за волосы бессознательно валяющегося шиноби, проезжается лезвием ему по горлу. Окрашивается алым полоса, расползается, как вскрытая одним движением кожа, вырываются булькающие хрипы, обнажая оставшееся дыхание. Из тонкого росчерка кунаем — в расхлёстывающееся венозно-тёмным, густым, чуть побрызгивающим от перебитой важной артерии. Кисаме держит за волосы захлёбывающегося собственной кровью, ловит углом челюсти красные брызги и смотрит с ухмылкой. Итачи, преследовавший его мангекьё, предательски смаргивает. И скатывается взглядом на умирающего. Смотрит. Жадно, голодно, зачарованно. Кисаме не может оторваться глаз, ухмыляется. Ему всё очевидно и без слов, острых угроз. Он хочет смерть. Выпускаются из пальцев волосы — парень падает с буханьем и облаком пыли под ноги, хрипит остаточно. Кисаме поднимается плавно с корточек, распрямляется. Итачи так и не вскидывает взгляд. Он порабощён. Его словно привязывают к этому зрелищу, прибивают гвоздями, он смотрит-смотрит, хватает изредка воздух пересушенными губами, сглатывает и продолжает бессильно смотреть. Трепещут в чувстве ресницы. Напряжённые брови выламываются в муке, жажде. Размыкается рот. Кисаме стоит у тела. Любуется. Он не станет прерывать настолько интимное и оголённо-беззащитное, что приходится прятать за шипами своего самого сильного оружия. Нет. Он даст разлиться ещё свежему и терпкому, чтобы потом собрать на ладонь. Парень под ногами подрагивает конвульсивно конечностями. Брякает случайно несломанными пальцами по сандалии. И Кисаме шагает вперёд. Не перекрывает прямой линии взгляда, обходит деликатно по стороне, неспешно, тихо. Приближается. Итачи не отводит взгляд ни на звук шагов, ни на остановку рядом с собой. Он откровенно западает дыханием, порывисто вдыхает носом, сглатывает долго, вязко. Кисаме описывает его профиль взглядом выжидающе, не торопит, позволяет насладиться. И лишь когда он прикрывает тяжело-мучительно веки, сглатывает снова, открывает глаза и бросает искосый взгляд — дрожащий, возбуждённый, томящий — Кисаме уверенно протягивает ладонь и накрывает его затылок. Итачи не приталкивается — он сам, как оголодавший, падает открытым ртом на рот, клюёт в скулу носом, выдыхает шумно, сминается без разбора губами, обхватывает горяченными руками его шею, тянет на себя. Кисаме накрывает его волной страсти: он едва успевает согнуться, с силой вжать в себя за затылок, отвечать на кусачие поцелуи, перехватить второй рукой за спину, втиснуть жар в себя, в них. В бедро врезается твёрдым — у Итачи каменный стояк. Кисаме выдыхает удовлетворённо в разбег между поцелуями, стискивает пальцы в чёрной копне волос. Жадный, голодный, хаотичный, недоласканный — так выглядит его истинное желание. Сумбурные поцелуи, больше похожие на укусы губами, замедляют темп. Кисаме ловит оглядкой сверху вниз, как Итачи стреляет взглядом обратно на тело, приклеивается им. Не может никак оторваться. Кисаме хмыкает, тоже бросает взгляд в сторону. Замедляясь, смыкает влажные поцелуи на его виске, проборе волос. А ногами — делает мелкие шаги навстречу, чтобы машинально отступил, начал идти по заданному вектору. Подталкивает ближе. Задурманенный видом Итачи непроизвольно делает несколько шагов к трупам. Однако приблизившись, смаргивает наваждение. Останавливается, давая бедру Кисаме зафиксироваться между его ног, но не сдвинуть. Вскидывает полностью чёрный взгляд. Кисаме встречает его без ужимки. Не напирает, лишь поводить чуть коленом, подчёркивая чей-то стояк, неброско улыбается, разглядывает глаза напротив. Разжимаются пальцы на шее, стекают по плечам, груди. Итачи делает оглядку на тела исподтишка, бегло. Сглатывает тугой ком в горле. — Мы можем переспать не здесь. Связки его точно предают: никакой едва заметной глухости, сиплости — откровенная хрипотца, сдавленный горлом звук. Сам это чувствует, сглатывает, чуть прокашливает голос. Его самообладание — восьмитысячная гора, на которой поляжет ни один десяток трупов в попытке побороть невозможное. Кисаме дёргает уголком губ — что ж, он из тех безумцев. — Можем, — ползает ленивым взглядом меж его глаз. — А можем сделать то, что вам хочется. В этот раз Итачи без боя отводит глаза, в короткой задумчивости: моргает, опускает взгляд ниже, на подбородок, линию челюсти. Напор его ладони усиливается на солнечное сплетение, но уже не ощутимо — Кисаме крепко его держит в объятиях, не получится дать слабину и отстранить, как в прошлый раз. Он вглядывается в его замеревший слепо взгляд и, не выдержав, прыскает глухим смешком в сторону: — Итачи-сан… только не говорите, что это перечит вашим нормам морали, — укладывает удобнее свою ладонь у него на спине, стекает с затылка рукой на плечи, в расслабленности перебирает прядь волос из хвоста. Возвращает взгляд на опущенные глаза. — Они мертвы. Мы — живы. Сморгнув, Итачи поднимает взгляд. Теперь он не режется ледяным, острым — скорее, долго-тоскливым, въедливым. Как если сбросить маску неэмоционального кланоубийцы и обнажить что-то глубоко спрятанное, честное, самую сердцевину. Кисаме знал, что оно есть. Впрочем, как и у каждого нукенина. Только некоторые это вскрывают лишь при смерти. — Ты считаешь, что я хочу насиловать трупы? — Я считаю, что вы хотите быть среди них. Ресницы Итачи вздрагивают в ответ в нечитаемом. Усмехнувшись, приходится поправляться. — Точнее, хотите заняться сексом прямо среди них. Это я с радостью обеспечу. Этот ответ устраивает. Моргает спокойней, расслабляет плечи. Опускает с ноткой созерцательности взгляд на грудь, тягуче сползает пальцами по рельефу мышц под безрукавкой, застывшей корке брызг. Смазывает неподсохшее по груди, тугим мышцам пресса. Медленней и мучительней становятся вдохи. Кисаме следит прилипше за тонкими пальцами. Которые наконец спускаются к паху. Ладонь на крепкий член опускается не дико и грубо, как умеет сам Кисаме, — медленно, ошаривающе-приятно, будто оценивает размер, прощупывает контуры, чуть поводя двумя пальцами по головке, сжимает для острастки. Кисаме выдыхает шумно, вскидывает взгляд на глаза Итачи. Оба в одной лодке. Которая качается на краю обрыва. Кисаме не остаётся без ответной любезности: поднажимает коленом, надавливает на его стояк, потирает. Отступать и ломаться не получится. Больше таких путей нет. Есть один путь — вниз. Итачи выдыхает ответно: горячо, обрывисто, долго. Призывно поводит кончиком языка в приоткрытой щели рта, не отрывает мутных глаз. Кисаме проваливается в них, усмехается приклеено. А потом — вспышкой спички, черкнувшей по коробку. Впиваются взаимно друг в другу губами, ртами, руками, сминаются жадно и падают-падают-падают. Вслед за хлопнувшим плащом Итачи, вслед за стаскиваемой в четыре руки безрукавкой Кисаме — падают. В мясо, в запах железа и пованивающей плоти. Оказаться в груде тел сравнимо с первородным ощущением младенца, ещё не выбравшегося из утробы: они пинаются — угождают в чьи-то мышцы; разводят руками в суетных жестах — угождают в мясную тугую стенку, будто для шутки затянутую в какое-то тряпьё. Барахтаются вязко-звучно, хлюпают, шмякают, свиваются будто клубком. От запаха свежей крови, ещё не свернувшейся и не забродившей до рвотного аромата блевоты с дерьмом — в голову как молотом в гонг. Обостряются ощущения, рецепторы, нос тянет воздух, и оскаливаются рот в животном, хищном, полубезумном — хочется сожрать, поглотить, впиться зубами под корень, поднимая дёсна. Они и не целуются, запалисто пропихивая руки в штаны друг друга — жрут друг друга ртами, бессвязно вталкивают языки, чтобы подарить ощущение плоти на зубах. Не выбирают позу, в которой могут удобно доставить удовольствие друг другу — как зверята вьют гнездо, попадают то ладонью в чью-то спину, то запутываются сандалиями в чужом лице, то падают попеременно на бескровные руки, ноги, головы. Чистая животная страсть. Такую не сотворишь иллюзией, не сыграешь нарочно, это безусловная похоть. Кисаме срывает резинку с волос, втискивает Итачи за щёки обеими ладонями, кусает широкими поцелуями в губы. Итачи тоже, будто пьяный, поглупевший до безмозглости, дерёт короткими ногтями его шею в сильном сжатии, забывает убирать длинные волосы, путающиеся на языках, чтобы впиться такими же голодными губами. Не трогают — лапают хаотично, не зная меры. Стискивают попеременно под штанами члены, летуче то щипают за соски, то пригубливают, подолгу зализывая, лишь бы услышать ответный надсадный выдох. Кисаме раскидывается на трупах, как в в тесном фурако — раскидывает плечи и руки по двум телам, вытягивает ноги на противоположного без конечностей. Итачи лежит перпендикулярно, стискивает пальцами бока, выцеловывает нижний ряд кубиков, зализывает невозможно сладко у лобка, жрёт всё тело своим ненасытным ртом. А когда вжикает разъехавшимися окончательно завязками, Кисаме с блаженством закатывает глаза. Рот Итачи — лучше всех его фантазий. Терпкий, влажный, нежный, он берёт его хер в свой вакуум так хорошо и правильно, проходится терпко по крупной головке языком, что отключаются мозги. Кисаме только на долгом выдохе, превратившимся в сипловатый стон, укладывает ладонь на его затылок, откидывает расслабленно голову назад, чуть шипит, ощущая, как в эту узкую прорезь рта входит его хер, едва не надрывая уголки. — Какой вы узкий, Итачи-сан… Ох… Сосите-сосите, вам давно следовало дать в рот… Ему следовало не просто дать, а сначала, как целомудренную девку, растрахать обплёванными пальцами, прокатиться по ровному ряду зубов подушечками, надавить по обеим сторонам у корня языка, чтоб слюна брызнула. О, если бы Кисаме не был задурён его уламыванием, он бы давно себе это позволил. Ещё бы там, в курильне, отложил деликатно кисеру на столик, притянул за затылок и плюнул бы в рот, чтобы растереть внутри пальцем так же, как предэякулят по головке. И Итачи сам заглотнул бы его пальцы вместе с плевком, обсосал бы долго, качественно, приоткрыл бы специально, как блядь, губы. Кисаме подпаляется мыслью о плевке — она прокатывается по всему позвоночнику разрядом — непроизвольно сжимает пальцы на длинных волосах. Размыкает тяжёлые веки, поднимает шею, выдыхает хрипуче вместе с тем, как член выскальзывает изо рта. Итачи наклоняет голову, спускается вёртким кончиком языка по венам вниз. И смотрит глухой чернотой поверх. Недоёбанная сука. Кисаме жадно впивается взглядом в ответ, смотрит, как долгожданно-блаженно выглядит его фиолетовый хер в его разомкнутых губах. Он идёт ему под цвет синевы в уголках глаз и висков. Под фон униформы мёртвых шиноби под его ногами. Великолепно. Славно, что он любит не только трупы, но и пенисы. Пропускает длинные пряди сквозь пальцы, стискивает крепче, до скрипа, и Итачи прикрывает веки, поднимается, плавно скользя контуром губ по всей длине, смыкает с чувством на изгибе головки. Специально оттягивает кожу вниз, чтобы оголилась налитая кровью часть, чтобы каждая мелкая вена пульсировала. Смыкает дразняще-воздушно губы на самом навершии головки — нежит, ласкает опытно, видимо, в курильнях он не только властно позволял себе отсосать. У Кисаме дыхание от медленных движений в глотке застревает. Нервы едва не откликаются на точечную ласку, чтобы случайно в ответ дрогнул палец или мускул в лице. — Мучаете, да?.. — выдавливает сиплым смешком сквозь зубы, но тут же — жмурится, стонет гортанно, откровенно, бессильно расслабляет напрягшуюся шею, откидывая голову. Головка проезжается внутрь губ и остаётся во влажно-горячем рту: Итачи посасывает одну её медитативно, полизывает внутри языком, чтобы дар речи отшибло вместе с памятью и последними мозгами. Кисаме с силой стискивает одну ладонь на его волосах, а другую — в чьём-то разорванном теле. Груда ткани, чего-то мягкого и крови с хлюпаньем стирается в кулаке, выскальзывает сквозь складки кожи. Это невыносимо хорошо. Безупречно выламывающе. Итачи размыкает рот шире, опускается на всю возможную длину, и можно наконец дышать, втягивать жадно тяжёлый воздух. Кисаме разжимает на шумном вдохе глаза, путается взглядом в мирно ползущих облаках по голубой дали, колышущейся кроне деревьев. Думал, что он уломает Итачи, но по факту Итачи выламывает его. Не порядок. Скашивает взгляд в сторону, смотрит, на чём сжал свою ладонь. О, трахея. Пальцы некрепко расслабляются на краю рваной раны на шее того последнего шиноби — что ж, он явно не оживёт после этого. Смотрят мутью глаза из-под недозакрытых век, поникла голова ближе к жилету, на котором топорщатся расстёгнутые карманы. Внутри — поблёскивает до боли знакомый стеклянный бутылёк. Кисаме коротко оглядывает Итачи, самозабвенно насаживающегося ртом на хер, возвращает взгляд к мёртвому. Выпутывается окровавленной рукой из раны, бьёт средним пальцем деление на жилете по низу, чтобы выскочило. Масло камелии и гвоздики — чудно. Стекло катается на кровавых пальцах, не открывает отточено и быстро силиконовую крышку. Но когда всё же податливо чпокает, в нос помимо крови бьёт ностальгически-травянной запах юности. Смазка для меча. Самехаде такие приблуды не требуются, да и настоящей катане в работе по большей части тоже, но каждый юный кенши считает долгом закупаться этим блевотным маслом. Камелия и гвоздика — так пахло в казармах Тумана, насыщенно и тошнотно. Вздрагивают уголки губ в усмешке, разжимается плавно ладонь на затылке. Шуршит едва слышимо тканью, стекая пальцами по раскиданным по плечам волосам, обрывистому скату рёбер на талию, бедру. Цепляет большим резинку штанов. Глаза Итачи моментально распахиваются. Уводится приятно-томливо член в щёку до явственного бугра, стреляет чёрный взгляд ошпаривающим. Нет, такого ни один кагема не даст: одного движения ресниц для весомой угрозы, одного движения радужек, что мурашки поползут по плечам и задней стороне шеи. Трахать Итачи равно трахать свою смерть. — Вас брали сзади, Итачи-сан? — дёргает уголками губ в хищном. Молчит. Сложно отвечать, когда занят рот. Впрочем, и когда он не занят, он редко льстит ответами на вопросы. Итачи смотрит, не отрывает своего напряжённого прищура. Снизывается с члена, оставляя влажный поблёскивающий след по рельефу — приходится выдохнуть долго, посвистывающе. Собирает слюну по щекам и, будто не смотрел испытывающе секунду назад, опускает взгляд на алеющую головку перед собой — сплёвывает тихо, тягуче, чтобы жирная нитка слюны густо опустилась на уретру. Никаких “да” или “нет”. Сплошное “а ты попытайся”. Кисаме прикрывает в кайфе веки, сам не зная от чего: от того, как снова приятно он стягивает кожу вниз, чтобы начать выламывать до судорог медленно-вдумчивым полизыванием языка по головке, её посасыванием, или тем, какой вибрацией его душащее молчание проходится по коже. Проще было продержаться трое суток в тсукуёми. Булькает в ладони вновь сжатая баночка масла. Обдаёт ноздри ароматом кровавой гвоздики. Кисаме терпит, мечется внутренне, изнемогает, выламывает брови — стонет, как едва даёт передышку, натягивает туда-обратно кожу по стволу, и затем снова в пытку. Он едва собирает мозги, рассыпавшиеся по траве как от счищения скальпа. Сцепливает челюсти, разжимает с мукой глаза, усилием воли переводит взгляд на ослабшую руку на по-живому тёплом бедре. И, поморщив нос, стягивает резко в сторону. Итачи не сопротивляется, но и не поддаётся. Делает минет увлечённо, придирчиво, не подвиливает бёдрами, чтобы помочь с себя окончательно спустить штаны с бельём. Кисаме шумно втягивает ноздрями тяжёлый от крови и запаха гвоздики воздух, предательски подрагивает кончиками пальцев, когда вновь язык, как у ребёнка с первым мороженным, не начинает зализывать вверх-вверх-вверх. Стискивает в кулаке край ткани, напрягает предплечье, оголяет белёсую задницу. Триугольные тени залегают по бокам ягодиц, выдаются угловато бедренные кости узких бёдер. Уже плевать на деликатность, он обхватывает широкой ладонью снизу ногу и тащит на себя, выдерет с кровью, как кусок мяса, ответ в этом влажно чмокающем молчании. Подтаскивает, умащивает так, чтобы легко мог подлезть рукой и… сжимает долгожданно в пятерне. Итачи не любит броские спецэффекты: не стонет, а будто закашливается его хером во рту, напрягает брови в сложной эмоции. Кисаме выдыхает от удовольствия от прокатившейся по члену вибрации и беспардонно лапает его задницу. Мясисто-костистая, тугая, местами каменная от напряжения мышц. В ней чувствуются тысячи исхоженных километров и прыжков по деревьям, постоянные тренировки. Из-под нестянутой до конца спереди резинки на штанах мелькает краснотой влажная от предэякулята головка — зажатая, придавленная, так, как Итачи и нужно за то, что он делает с его хером. Кисаме сжимает, перетекает на другую ягодицу, встряхивает жадно и её в пальцах. А затем — по-грязному прямолинейно варварски поднимает одну, оттягивает, напрягает шею, чтобы посмотреть на глубокую ложбинку. Теперь Итачи крайне акцентно давится воздухом. Слетает в момент ртом с члена, выдыхает тяжело, в яйца. Кисаме осклабливается. — Не отрывайтесь, Итачи-сан, не отрывайтесь… — нашёптывает густыми низами голоса, не переставая с будто научной созерцательностью то оттягивать ягодицу в сторону четырьмя пальцами, то одним большим — лишь бы увидеть, посмотреть как следует. — Обе дырки должны быть заняты… Дайте посмотрю тут, вы наверняка её не балуете… Оттягивает до упора, бёдра бессильно заваливаются на нужную сторону. Нет, дырка Итачи явно никем не опробована: сфинктер сжатый, плотно сомкнутый, расходится мелкими тёмными складочками по кругу, сухими и никем не лапанными; темнеют негустые волоски, уходящие к паху, не видно следов педантичной выбритости как у опытных кагема. Итачи не траханный. Оттого у него и встаёт просто от взгляда на трупы, но у тех в ответ не встанет, чтобы раздраконить его как нужно. Кисаме смотрит, давится ухмылкой. Стекает указательным пальцем промеж, потирает сжатые складки. Едва его член снова погружается в мягкое и тёплое, как опять — вибрация порывистого выдоха, едва не щёлкнувшие зубы по головке. У Итачи передёргивает плечи, крепче пальцы стискивают член у основания. — Какая у вас тугая дырка… — комментирует звучно, гадюче-приятно, снова оттягивает, смотрит. Не сдержавшись, порывисто отнимает ладонь, проводит по ширине четырёх пальцев языком, бегло возвращает уже влажный палец, наглаживает сфинктер. — Вас точно не брали сзади, Итачи-сан… Когда видите тела, сразу во все места хочется, не так ли?.. Подтверждения нет — лишь участившееся дыхание в головку, слышимое сглатывание. А затем звук подобранной концентрации — осторожное опускание рта обратно на вдохе. Пробует снова выбить мозги посасыванием головки, но теперь это выходит предательски медлительно, неаккуратно, дрожаще. Кисаме тянет уголок губ выше в ухмылке. Перебрасывает через голову свою вторую руку с бутыльком, плескает щедро себе на ладонь. И без лишних прелюдий: смазывает сфинктер, выводит коротко круги подушечкой и толкает средний палец внутрь. Итачи передёргивает всем телом: покачиваются ягодицы от рефлекторного движения вперёд, проезжается локоть по плащу, скользит колено одной ноги выше, чтобы найти опору в земле. Первая реакция — отстраниться. Но не настолько от боли или неприятия — будь так, член бы выскользнул изо рта с чпоканьем или бы вовсе — остался навсегда отъеденным в глотке. Шутить с внезапностью, когда собственный член во власти чужих зубов, не лучшая затея. Но у Кисаме сердце заходится от восторга, это прокатывается за грудиной буквально физическим экстазом. Сфинктер очень тугой, не пускает. Палец не входит даже на фалангу, ещё и движение в другую сторону… — Ч-ч-ч… — выдыхает тихо, подтаскивает обратно к себе за бедро другой рукой: вжимается в голую кожу прохладный бутылёк, смазывается кровью. — Расслабьтесь, Итачи-сан, расслабьтесь… Разводит ягодицы, приглаживает пальцем тесную дырку. Ему доставляет кайф просто играться с ней, смотреть за реакцией: как кольцо сжимается дотесна, а под мягким поглаживанием расслабляется, смягчает контуры. — Смотрите, как вам тут хорошо… Нравится, когда пальцем?.. Вот так, хорошо… Надавливает мягко, скользяще — палец входит без преград, проникает в сомкнутое кольцо. В этот раз Итачи в его член не задыхается — стонет, звук резонирует в горле мычанием, прокатывается вибрацией по всей длине ствола, чутко заставляет подрагивать кончик языка на головке. Он дёргает непроизвольно плечами, но не отстраняется: наоборот, глубже берёт в рот, на всю возможную длину, пробует едва ли не запихнуть себе в глотку. Кисаме шипит, прикрывает веки, но всё равно смотрит. Плавно выводит скользкий палец обратно. Вталкивает снова. Выскальзывает. Вталкивает. Растрахивает дырку медленно, плывуче, точно так же, как Итачи лишал его мозгов минетом. С каждым погружением мышцы сфинктера расслабляются больше, позволяют вторгаться. Объективно говоря, он не рассчитывает, что после своих пальцев сможет сам вставить. Он даже не знает, будет ли у него ещё один шанс трахнуть Итачи, вполне вероятно, это разовое попрание его выдержки, и он вдрабливает себе в память каждое ощущение, влажный звук, короткое мычание себе в член при выведении пальца. — Вот так Итачи-сан, да… — смотрит неотрывно, погружает глубже палец при новом толчке. Придерживает второй рукой ягодицу, оттягивая её в сторону для обзора. — Все дырки заняты… Кажется, Итачи должен был замереть, перестать на время двигаться от наплыва новых ощущений, но нет — он несколько секунд жадно впитывает, расслабляет бёдра в новой позе, а потом, собрав разум, поднимается ртом по члену и опускается. Сосёт. — Хорошо как, да?.. — Кисаме нашёптывает, погружает уже на две фаланги внутрь, посмеивается на хлюпанье масла, когда достаёт палец. — Смотрите, как на вас мертвецы смотрят… И вам так хорошо среди них… У вас до сих пор твёрдый, да? Дайте-ка посмотрю… — пережимает мизинцем и безымянным бутылёк с маслом, стекает ладонью с ягодицы, находит под тенью бедра и не до конца спущенных штанов его стоячий пульсирующий от отсутствия ласки член: гладкий, скользкий, текучий, с конца буквально собирается нитка преэякулята, настолько он возбуждён. Кисаме трогает алую шёлковую головку большим и безымянным, сжимает, скользит по ней вверх-вниз, чуть оттягивает наползающую кожу. — Как потекли-то… Нравится, когда они смотрят?.. Посмотрите на них… Все их взгляды обращены к вам. Кисаме говорит, не думая, просто шепчет первое пришедшее на ум, занимает язык. Но внутренне обмирает, когда видит, как плотно прикрытые веки поднимаются. Итачи приостанавливается с членом во рту, смотрит поплывше исподлобья на трупы. Мёртвые лица. Застывшие глаза, разглаженная кожа от мимических морщин. Приоткрытые зёвы ртов или наоборот — сомкнутые бесстрастно губы. Кисаме никогда не вглядывался в них, если не кирийцы и незнакомые. А сейчас — видит. У последнего закатившиеся глаза в обмороке, подранная разрезом шея, неестественная поза, в которой бросили. У другого — выпучены глаза слепо на дорогу, голова так и замирает, повернутой в неё. У третьего — раскрытый рот, глаза в кучу. Разные. Неповторимые гримасы смерти. Они не смотрят на них вовсе, но для Итачи — каждое мёртвое лицо обращено к нему. Каждое. Он порывисто втягивает воздух носом и — зажмуривается, насаживается ртом до конца. Его заводит то, что вокруг них. Его заводит то, что внутри него. Кисаме клацает зубами от резкости — Итачи никогда не предупреждает ни о чём — входит в ответ пальцем так же резко до конца. Головка вибрирует от прокатившегося мычания, сотрясшего глотку. Итачи наращивает темп. Если до этого его остатков самообладания хватало для того, чтобы дразнить, ласкать осмысленно, то после взгляда на тела он присасывается к члену как опытный кагема. Начинает курсировать бегло головой, брать в плотный вакуум, подрачивать рукой себе в такт. Кисаме ухает через сомкнутые зубы и не остаётся в долгу: тоже, подпалённый активностью, начинает трахать пальцем без принципа разработки, поводит внутри, сгибая. Итачи явно это приходится по вкусу: вздрагивают ответно плечи, прогибается поясница — подстраивает свои бёдра удобнее, навстречу. Ему нравится, когда его берут с обеих сторон. Ласкать его двумя руками становится неудобно, и Кисаме бегло убирает одну от его члена, ляпает кровавым следом по ягодице, чтобы видеть, под каким входит углом. А потом — простреливает. Кровавые отпечатки рук на белой коже. Густой железный запах, смешанный с гвоздикой. Оглядывается с тяжёлым дыханием на распоротую своей же рукой шею трупа. Приходится вынуть палец из его задницы, чтобы перевалиться спиной на хрустнувшее под собой тело, снова дотянуться до шеи. Итачи приоткрывает глаза, видит, как он толкается двумя пальцами в рану на шее, собирает густую, венозную побольше на руку. Его перетряхивает. Но в ответ — лишь сбитое дыхание в головку. Кисаме отваливается обратно на другую сторону, поджимает ладонь, чтобы донести. Кровь падает крупными каплями на плащ, живот, на белую кожу ягодиц. — Сейчас верну палец, Итачи-сан, не беспокойтесь… Верну так, чтобы больше нравилось… Опускает руку на копчик и разжимает. Кровавые отпечаток ребра ладони жирным росчерком остаётся на теле, стекают по рельефу остатки. Опускаются тёмно-бордовые пальцы в ложбинку. И толкаются. Мешают гвоздику и кровь. Итачи выгибает. В этот раз дыхания через нос не хватает: он снизывается с члена, выдыхает утробным, гудящим — стоном. Видимо, одна мысль о том, что в него будут входить по крови, заводит так же сильно, как взгляды мёртвых. Кисаме улыбается уголками губ, в паузу поглаживает подушечками налитые кровью яйца в разрезе ног. Поднимается и второй рукой мешает масло с кровью. Вытаскивает кровавый и взамен него — скользким, промасленным. До конца. Итачи хапает воздух широко открытым ртом и падает обратно на член. Засасывает, вбирает с голодом, жаждой. Обхватывает обеими руками, курсирует порывисто головой. А сзади с влажными пошлёпываниями, кровавыми хлопками — встречает вбивающийся внутрь палец. Можно сказать, что они трахают друг друга, доводят до пика, но их соитие отдаёт животным, диким, безумным. Как голодная псина, порвав другую, будет таскать её из стороны в сторону, не разжимая челюстей. Они поглощают друг друга. Взаимно уничтожают. Отвратительно и великолепно. Кисаме трахает его пальцами, оттягивает ягодицу кровавой рукой, смотрит. Ему не кажется, что он так доведёт Итачи до оргазма, но Итачи вообще не прочтёшь с первого раза. В какой-то момент он полностью теряет контроль: размыкает губы, постанывает глухо и сдавленно в ствол члена, видимо, надеясь собрать себя обратно по кусочкам, прояснить разум, но этого не происходит — он бессильно утыкается лбом в ноги, подрагивает от толчков врезающейся ладони в задницу. Поза теряет свою актуальность. Кисаме искоса оглядывает его, разморённого, полностью забывшегося от удовольствия, и решает не томить ни его, ни себя: вытаскивает палец, ляпает кровавым касанием плечо Итачи — он вскидывает сквозь взмыленную чёлку мутно расфокусированный взгляд, и он как ножом по маслу топится внутри горячим, обжигающим — мотает подбородком, показывая, чтобы перевернулся. Упёршиеся в плащ руки дрожат. Путаются колени в спущенных штанах. Итачи валкий, мягкий, обессиленный, он становится в упор лёжа как генин, не видавший никогда нагрузки. Кисаме наспех подтягивает свои ноги, стараясь не пнуть в лицо. Путается ладонями в телах, чьей-то форме, они оказываются совсем неустойчивыми для беглой перегруппировки. В конце концов, усаживается на колени, помогает более дееспособными руками окончательно спустить штаны, скинуть мешающиеся сандалии. Итачи ложится среди трупов на лопатки, расслабленно откидывая руки открытыми запястьями вверх. Вздымается медленно грудь в дыхании. Чистая органика. Место Итачи определено, кажется, с его тринадцати: либо возлежать в подвалах курилен, проваливаясь головой от опиума, либо лежать среди мёртвых, наслаждаясь компанией их потухших глаз. Кисаме смотрит с тёплой ухмылкой ему в потерявшийся в облаках взгляд и поправляет свой член окровавленной рукой, машинально перегоняет кожу вверх-вниз. Подстраивается, придвигается удобнее. Разводит масляной рукой его колени, подлазит обратно пальцами. — Итачи-сан, будьте любезны, возьмите в рот. Отрывается вяжущий, как хурма на языке, взгляд от неба. Перекатывается по шуршащим кронам, глазами Кисаме. Кажется, Итачи необязательно уже кончать физически — он однозначно кончил морально. Видеть его расслабленное лицо в размётанных чёрных волосах — сплошное удовольствие. Взгляд патокой стекает по его груди, животу, члену. Размыкаются налитые кровью губы после долгого вакуума. Итачи не берёт в рот — позволяет себе туда вставить член. Кисаме хмыкает смешливо, глухо, подстраивается ещё раз и — опускает головку ему в рот. Одновременно проталкивает в склизко-кровавую дырку палец, сгибает, чуть войдя внутрь. Глаза Итачи захлапываются, изламываются брови. Поднимается лениво открытая рука, крепко обхватывает, придерживая у лица. Вот значит как он хотел: чтобы ему дали отсосать и тут же трахали. Что ж, это повод подумать в следующий раз о водяном клоне. Сейчас минет совсем слабо ощущается за всем чмоканьем и вниманием к головке, уретре. Всё внимание уходит на пальцы, вернувшиеся к прежнему неспешному темпу, но теперь поглаживающие через стенку. Итачи на пике блаженства. Не стесняется мычать постанываниями, сползти второй своей рукой по животу, прихватить себя за член, начать поддрачивать. Кисаме выдыхает с посвистыванием и прикрывает в липком удовольствии глаза. Вот он истинный кайф, не купленный, не расчётливый — просто ублажать друг друга там, где им вздумается. Ничего и не существует, кроме этих крышесносящих ощущений: чмокающего посасывания головки, мычащий стонов, мягких движений руки по члену, хлюпающего пальца в тесном обхвате сфинктера. Кисаме стоит на коленях, двигает машинально пальцем и практически отключается в неге сладкого забытья. Пока чужое дыхание не сбивается, а член не начинает активнее погружаться в рот. Когда он приоткрывает глаза, Итачи уже на пределе: частит ладонь по его члену, члену Кисаме, он отчаянно вгоняет себе в рот его хер, насасывает. Кисаме, напротив, не меняет темпа — ласково потирает, трахает медленно-медленно одним пальцем. И это определённо сказывается на приближающемся оргазме. Кисаме с запозданием думает, что может поддать бёдрами на встречу, дать ощущение ебли в рот, но не успевает. Итачи мычит, жмурится отчаянно, невыносимо, и его выгибает. Замирает рука на его члене, брызгает сперма по груди, подбородку. Кисаме останавливает свою ладонь. Оргазм у Итачи ощущается долгим, терпким, как после долгого воздержания: его поясница приподнята без малого секунд десять, он обмирает в странной позе, не разжимая век. Судя по количеству спермы, выхлеставшей на него, он действительно долго держался. Наконец — обмякает. Сползают пальцы с обхвата своего члена и его, опускается на кровавый росчерк на плаще задница, размыкаются губы. Кисаме достаёт из его рта свой хер, плавно выводит палец. Масло было однозначно больше чем крови — остаётся чуть желтоватым от оттенка на нём, скользким, лишь одна сиротливая прожилка крови. Итачи ленно приоткрывает глаза, и кажется, что это лучшее, что можно увидеть во всём свете. Кончил. Ни единой мысли в голове. Обычно Кисаме просит не любовников за деньги и ему оказать ответную любезность, но не в этом случае: он лишь дёргает поддерживающе уголком губ в улыбке, осаживается на пятки и, мелькнув оглядкой в сторону, решает быстро довести себя до пика. Прикрывает глаза, дёргает мускулами в лице. Отлажно-бегло ложится ладонью на свой изнеженный во рту член, начинает двигать рукой как привык. Пара провокационных картинок кончающего Итачи перед глазами и стискивает зубы, выдыхает облегчённо. Кончает, как и обещал — прямо в сторону некогда зубоскалющего мальца, правда, сперма не долетает до него, но какая разница. Кисаме выдыхает шумно, похрустывает шее, приходит в себя. Это было… было. Даже не может дать описания. Открыв глаза, эйфория возбуждения окончательно сходит на нет: различаются слетевшиеся мухи на запах крови, вжикающие и перелетающие с тела на тело; занемевают колени от продолжительного давления на них, а после сидения; головка на открытом воздухе пощипывает, Итачи обсасывал её настолько долго, что едва ли не стёр в кровь. Ухает, опускает руку от обмякающего члена. Смотрит пространно куда-то поверх тел. Затем, проморгавшись, возвращает взгляд к Итачи. Наваливающиеся тела с его стороны приходится потеснить: хочется снова расправить ноги и прилечь, посозерцать что-то поприятнее того, что окружает. Кисаме перебирается ногами в ту же сторону, чуть щерит губы от мазнувшего холода лежащего рядом тела. Отпихивает за форму подальше, разваливается плечом к плечу с Итачи. Жужжание мух теперь контрастно к лесной тишине бьёт по ушам. Лежат среди тел полуголые. Смотрят на небо. Кисаме косится. Итачи мало меняет позу. Может, лишь ладони укладывает более умиротворённо у себя на животе, не торопится отирать плевки подсыхающей спермы на себе. Размётаны в беспорядке волосы, съехал наполовину протектор, цепочка сваливается на шею и неэстетичным нагромождением подвесок лежит на красной ткани плаща. Воняет потом, кровью и начинающими разлагаться трупами. Кисаме отводит взгляд обратно на небо, выдыхает, подкладывая под голову свою ладонь. — Всё в порядке, Итачи-сан? Спрашивает, но на самом деле даже сам не видит в собственном вопросе смысле. В глубине леса перечирикивают птички. Шумит поднимающимся ветром листва. Похоже, холодает. Когда лежишь в статике, а не под напором собственного стояка, множество факторов неприглядно открываются в окружении. — Да. Кисаме вскидывает риторически брови. И так это знал. Разумеется, они оба в порядке. Молчат. Их разнобойное дыхание дополняет непоследовательное жужжание мух: Итачи полностью отходит, вздымает грудную клетку в медленном, спокойном дыхании, тогда как Кисаме ещё западает вдохами, иногда сминает губы, прокашливает связки. — Может, похороним их?.. Да, мухи раздражают. Но теперь к ним прибавляется запах крови, в которой изляпана ладонь. Кисаме поднимает шею, достаёт придирчиво руку, понимает, что кровь не высохла — заляпал себе все волосы и бандану. Вздыхает устало, меняет руки под головой. — Можно, — откликается с такой же паузой Итачи. Кисаме снова косится на него. Будто помолодел: кровь прилила к лицу, и сразу стали видны точёные от природы черты, а не от болезни — острый подбородок, ещё не отожравшася мясом шея, холм кадыка, мягкие губы, глаза без усталых мешков. Насыщенно чёрный взгляд устремлён в небосвод. Кисаме смотрит несколько секунд, разглядывает его. Отворачивается тоже к небу. — Чувствуете себя белкой? Странный вопрос остаётся висеть в воздухе. Пока не доносится тихое, слышимое лишь вблизи. Когда Кисаме поворачивает голову, он видит, как Итачи едва уловимо улыбается одними губами. Глухо посмеивается. Кисаме, полюбовавшись на его прищур, тоже не сдерживает смешка. Оба в лодке на дне пропасти. Впрочем, так ли оно важно. Скидывая тела в разверзнутую техникой земли расщелину, Кисаме понимает страшное и одновременно с этим — какое-то лёгкое, свободное. Если Итачи хочется поверх тел — он будет драть его поверх них. Если захочется внутри них — он распорет кому-то брюхо и будет иметь его, путаясь в чужих кишках. В их беличьем гнезде.