224

26 августа 2021 г.       Хёнджин подавляет заёбанный стон, когда крики с нижнего этажа достигают его комнаты и бьют наотмашь. Хуже всего то, что стыд не заставляет себя ждать и ползёт по шее жаром, накрывая с головой, — впредь он зарекается приезжать к друзьям со спонтанными визитами. Друг его детства и его новоиспечённая жена (которые вообще-то клялись, что всегда рады видеть его на своём пороге) ругаются на регулярной основе, как он уже успел это выяснить за несколько дней в их доме, но сейчас причина — Хёнджин и его незапланированный приезд.       Он сползает с кровати, чудом выпутавшись из перекрученного одеяла и не создав привлекающего к себе шума. Приходится передвигаться в темноте, чтобы не катализировать что-нибудь похуже хлёстких — обоюдоострых — словечек, от которых даже у него вянут уши, и нашаривает в безмолвной темноте свой телефон. Подсвечивая дисплеем пространство вокруг по причине природной неуклюжести, Хёнджин быстро и небрежно скидывает все свои вещи в рюкзак, с которым приехал. Он натягивает худи, оглядывается, проверяя, не забыл ли чего, и ныряет в открытое окно. Это второй этаж, но его комната выходит на крышу, и спуститься по той с его-то ростом не составляет особого труда, хотя руки с не привычки болезненно шоркаются об грубую поверхность черепицы. Хёнджин спрыгивает в поросль высокой травы, мокрой от предрассветной росы, ёжится, когда та лижет оголившиеся щиколотки, и лёгкой трусцой направляется к морю.       Он трёт заспанные глаза, подавляет зевок, мечтая о глотке айс американо, и натягивает козырёк кепки на лицо. Когда он плюхается в прохладный песок, то решает растянуться звёздочкой, устремляя взгляд в окрашивающееся розоватым оттенком небо.       Бодроствование в пять утра должно быть запрещено на законодательном уровне. Если у него когда-нибудь появится возможность стать мэром в родном Сеуле, он непременно впишет этот пункт в свою предвыборную кампанию.       Хёнджин усаживается поудобнее, напоминая ёрзающую в брачный период куропатку, невольно накреняется вперёд под давлением гравитации, едва не распластавшись лицом по берегу, когда расплывающимся от нагнавшего его сна взглядом цепляется за медленно идущий по мелководью мужской силуэт.       Рыбак?       На парне чёрная безрукавка, открывающая вид на отчётливо очерченные мышцы рук, и длинные шорты, не прикрывающие мощные икры. Хёнджин облизывает пересохшие губы и посильнее трёт наверняка опухшее лицо. Перед своеобразным побегом он даже не удосужился взглянуть в зеркало. На ночь глядя он уплетал чипсы и теперь опасался, что похож на жертву осиных укусов. Как-то непрезентабельно.       Парень оборачивается, а Хёнджин не успевает отвести изучающий взгляд. Он игнорирует то, как алеют щёки — восход очень вовремя находит пристанище на его лице и обстановке вокруг, подсвечивая всё как будто изнутри приглушённым оранжевым цветом.       — 横になりましょうか? — с абсолютно отрешённым выражением на лице спрашивает парень, не выпуская из рук профессиональную удочку — она навороченная, с какими-то специальными штуками, в которых Хёнджин не смыслит, и они делают её визуально громоздкой.       Голос мелодичный, почти профессорский вплетается в уши сахарной ватой.       — Я не говорю по-японски, — растерянно лепечет Хёнджин на ломаном английском, надеясь, что этот язык парню знаком. Он поднимается на ноги, отряхивая задницу, и спешит уйти. — Извините, что помешал.       — Я сказал, что ты красивый, — говорит уже в спину, на корейском. Предательски мурлычащим тоном. — Я Минхо, кстати.       — Кореец? — удивлённо вопрошает Хёнджин, оставив позади попытки исчезнуть. — К чему тогда... Ладно. Я — Хван Хёнджин.       Минхо улыбается одним уголком рта, а потом зовёт его к себе в маленький домик на берегу, с открытыми настежь окнами, и кормит волшебно пахнущей тушеной рыбой, каким-то салатами, названия которых выветриваются из головы, стоит провалиться в сон прямо на диванчике у стола. Хёнджин помнит, как нарезал овощи ножом, чтобы хоть чем-то помочь, а потом уже пускал слюни, завернувшись в заботливо накинутый плед. Когда аппетитные запахи и спокойный голос старшего будят его, он застенчиво улыбается и печатает около тридцати коротких сообщений в чат с Джисоном, исподтишка наблюдая за наводящим последние штрихи Минхо.       Минхо даже варит ему кофе на турке и расспрашивает обо всём на свете. Хёнджин, стыдливо стерев ниточку слюны с щеки, уплетает приготовленные для него блюда, периодически залипая на перекатывающиеся мышцы рук с оплетающими их венами, и отвечает не затыкаясь — про выпускной курс на экономическом факультете, про предательское желание его бросить и поступить на художественный, про друга и его жену, про мечты и конспирологические теории. Хёнджин вообще-то прощупывает почву всеми этими бесконечными разговорами о далёком и иногда высокопарном: обычно парни долго грузятся, не желая вдумываться, но желая его самого, несут какой-то бред и нередко исчезают, потеряв интерес, который изначально зиждился на одном вожделении. Минхо же… внимательно его слушает, кивает, а иногда противопоставляет что-то, указывая на нелогичность вывода. И Хёнджин, посильнее сжав ручку притулившейся в руке кружки, загорается азартом доказать обратное.       Выясняется, что Ли Минхо работает шеф-поваром в столичном ресторане, специализирующимся на мультиазиатской кухне, рыбачит для души и любит сбегать из шумного суетливого Сеула в тихие места. Хёнджин язвительно подмечает, что Пусан не тихое место, что это вообще-то курортный город, всегда полный туристов.       — Эта поездка — не побег, а поиск. Я ищу кое-что, — заговорчески подмигнув, ухмыляется Минхо, утопающий в самолично созданном флёре загадочности. Если бы Хвану сейчас сделали томографию, в его голове на репите крутился бы звук из тиктока с нарастающим кошачьим мяуканьем.       — И, что, — собрав ошмётки неприступности в кулак, парирует подавшийся вперёд Хёнджин с вызовом, — кто-то клюёт на этот подкат?       — Ты же клюнул. Мне этого достаточно, — осушая стакан до дна, отвечает Минхо с лукавым прищуром. Всё в этом парне дьявольское. Его адамово яблоко движется туда-сюда, и Хёнджин уже сомневается, что он не Ева, потому что надкусить его хочется до будоражащих иголок под ногтями.       — С чего это ты так решил?       — У меня такое чувство, что я знаю тебя несколько жизней подряд, Хёнджини.       Виски простреливает болью, Хёнджин даже жмурится от её нарастающей интенсивности. Он бросает плывущий взгляд на беспокойство, ползущее по чужому лицу, и отмахивается, сославшись на периодически посещающую его мигрень. Вообще-то это одна из причин, по которым он решил выбраться из одинокой студии, променяв ту на морское побережье и семейные склоки друга.       — Прогуляемся? — Минхо протягивает раскрытую ладонь, и Хёнджин даже не думает над другими вариантами, когда вкладывает в неё свою.       Но сначала они неромантично моют за собой посуду, потому что «остатки еды засохнут, а мы устанем гулять и не захотим потом её мыть». Хёнджин не знает, почему ведётся, почему позволяет Минхо, которого знает от силы пару часов, засучить себе рукава и ненавязчиво соскользнуть мозолистыми подушечками пальцев по коже. Он принимает посуду, окунает ту в наполненную мыльной водой раковину и принимается очищать, споласкивать и снова передавать Минхо, чтобы тот, стоящий совсем близко в пределах тесной кухни, вытер её полотенцем и поставил в шкаф. Рутинность действий быстро наскучивает, но Ли достаёт телефон, включает рандомную английскую песню — она кажется смутно знакомой — и шутливо толкает его плечо своим. Даже через ткань длинного рукава худи Хёнджин чувствует жар его тела, он недовольно хмурится и толкает в ответ. Лучам солнца не позволяют пробиться наплывающие серые облака, ветер хозяйничает внутри, создавая сквозняк.       — Ты всех парней на первом свидании заставляешь мыть за собой посуду? — капризно бормочет Хёнджин, оттирая от жира кастрюлю. Ненависть к кастрюлям как к кухонной утвари, созданной человеком, растёт в нём геометрической прогресссией, не оставляя места для послабления.       — А у нас свидание? — лёгкий наклон его головы, растрёпанные волосы, словно они занимались чем-то непотребным на этом самом столе, светлая кожа, кажущаяся неестественно бледной на контрасте с чёрной одеждой, сидящей на нём с иголочки — хоть сейчас на показ — всё это заставляет Хёнджина усомниться в стандартах золотого сечения.        Но писатели уже давно отлично справились со своей работой и специально для таких людей создали высказывание «так красив, что физически больно смотреть», поэтому Хёнджин отводит взгляд. Однако мысленно он настаивает на другой формулировке, потому что в душе художник и романтик до мозга костей: Ли Минхо он бы назвал золотым рассечением. Иначе почему его взгляд из-под длинных ресниц ощущается, как хирургический скальпель — холодный и безжалостный, надрезающий, проскальзывающий внутрь.       — Мы ели вместе, — оправдывается Хван, агрессивно начищая поднос из духовки, и подавляет желание бросить его в парня напротив.       — Я кормил тебя, как бездомного кота, Хёнджин.       Он задыхается от возмущения, возводя глаза к потолку.       — Мы разговаривали ещё! Расспрашивали друг о друге!       — Ты думаешь, я с котами не разговориваю?       Хёнджин судорожно напрягает мозг, отыскивая резкий ответ, но чёлка лезет в глаза, он тянется убрать её, в итоге попадает мыльным пальцем прямо в глаз и, завизжав от боли, склоняется в три погибели, когда тот начинает щипать. Руки мягко отводят в сторону, дуют на режущие веки и, ворча впологолоса, просят промыть их проточной водой. Хёнджин лишается тепла, зрения и, на ощупь добравшись до незакрытого крана, послушно моет руки, а затем и лицо, сопровождая действия характерными жалобными воплями. Играющая музыка теперь раздражает, ветер неприятно холодит голые ступни, а глупую посуду хочется разбить — и что, что ничего из этого не виновато в его боли? Он-то страдает.       Минхо исчезает из поля зрения, ощущения и слуха, а потом резко вырастает рядом, когда Хёнджин едва продирает наверняка покрасневшие глаза. На полу оказываются резиновые тапочки, настойчиво подталкиваемые чужой ногой в немой просьбе надеть, а его самого просят сесть и запрокинуть голову. С трудом Хван понимает зачем, но, когда видит маленький флакон с каплями, послушно выполняет всё вышесказанное.       С этого ракурса Минхо выглядит разрушительным — существом вне человеческого понимания, способным вершить судьбы смертных. Хёнджин не знает, что не так, но с Ли Минхо, определённо, что-то не так.       — Глупыш, — нежно бухтит Минхо, закапывая ему глаза. Большой палец его руки скользит по родинке под глазом, и злость утихает, приласканная столь незатейливым жестом. — В Японии верят, что человек с такой родинкой рождён плакать и страдать, а в Китае — что он наделён божественной силой.       — Во что из этого верить нам?       — Мы — корейцы, Хёнджин.       — Я серьёзно, хён.       — Я тоже. Но разве не сам человек решает во что ему верить? — его глаза сейчас похожи на две чёрные дыры — глубокие, сияющие и вовлекающие в своё пространство без шанса на спасение. Хёнджин не может перестать смотреть открыто и жадно, как ребёнок или слишком глупый космический объект, знающий, что за приближением последует неизбежное забвение. Взгляд Минхо заостряется, после чего он отходит от него, убирая аптечку. Когда он говорит свои следующие слова, комнатная температура ощутимо падает на несколько жизненно важных делений. — Веришь в то, что будешь страдать, так и случится. И люди вокруг тебя тоже будут страдать.       — Разве кто-то в трезвом уме и памяти выберет страдать? — грудная клетка заполняется колючей стекловатой, заползающей и распирающей трахею, перекрывающей кислород.       — И такое случается. Пойдём уже.       Они бредут вдоль пляжа, на который постепенно выползают выспавшиеся люди — местные и туристы, едят мороженое и много говорят в перерывах. Хёнджин успевает влюбиться в то, как Минхо словесно отбивается, если они ведут сражение, как смешно и внезапно может скаламбурить несовместимые вещи, как топорно и клишированно флиртует, а потом смущённо отводит взгляд. Хёнджин бы и рад в такие моменты буравить его своим, нарочито неподъёмным, властным, но долго продержаться не может. Глаза Минхо слишком глубокие, в таких обычно тонут. Хван Хёнджин умеет плавать, но что-то фантомное, запрятанное глубоко внутри почему-то шепчет остановиться, убраться, исчезнуть.       Хёнджин никогда не слушает внутренний голос, он отмахивается от него и бежит к Минхо, пачкая его лицо мороженым. Первые пару секунд старший очаровательно моргает несколько раз подряд с самым растерянным выражением на лице, пока Хёнджин гогочет на весь пляж.       — Иди сюда, Хёнджин-а, будем посвящать тебя в камикадзе.       Его отрывают от земли с такой лёгкостью, будто он ничего не весит, и роняют в воду. Хёнджин нападает следом, цепляясь пальцами за широкий разворот плеч, и утягивает за собой. Минхо вмиг бледнеет, сиротливо жмётся к его боку и теряет весь свой бойцовский запал — сейчас он больше похож на котёнка, застрявшего на дереве.       — Я не умею плавать, Хёнджин, — едва разлепив губы, признаётся он. Его дыхание рваное, а зрачки — расширенные.       — Прости, — виновато лепечет Хван, утягивая его к берегу, — я не знал.       Взгляд Минхо становится затравленным, и ему совсем плохеет от того, каким беззащитным тот выглядит.       — Как я могу загладить свою вину?       — Запомнив это, — тихие слова вспарывают от уха до уха, Хёнджин непонимающе хмурится, открыв рот, но Минхо не позволяет ему развить диалог, вместо этого прильнув к его руке.       Хёнджин, борясь с чувством вины, смещает фокус и начинает подозревать, что фактор неромантичности — неотъемлемая часть Ли Минхо, когда выбравшись из воды, они начинают выжимать её из одежды. То есть начинает Минхо, фыркая, как большой рассерженный кот, а Хёнджин подхватывает из солидарности — на них с недоверием посматривают другие обитатели пляжа, все, как на подбор, в купальниках и специальных плавках. Они вдвоём — абсурдные донельзя, поэтому Хёнджин цепляет старшего за локоть холодными пальцами, вызвав возмущение из-за контраста температур, и тащит к ближайшему кафе-киоску с напитками. Себе берёт айс американо, о котором бредил всё утро, а Минхо, не спрашивая, горячий чай, чтобы согрелся. Девушка, стоящая за кассой, опасливо переспрашивает, переполненная сомнениями, но потом бросает беглый взгляд на стучащего зубами Минхо, нахохлившегося, как воробей, и извиняется. Хёнджин мотает головой, отмахиваясь, просит не обращать внимание, а потом, перегнувшись через стойку, шёпотом — об одолжении.       Девушка усмехается и исчезает за прилавком.       Минхо занимает место у окна, изучая ассортимент небольшой книжной полки, совсем незаинтересованный другими элементами интерьера — ни цветами, ни картинами, ни даже меню. Хёнджин оплачивает заказ и, перехватив поднос, тащится к чернильному пятну, который его приютил.       — На, согреешься, — он ставит бумажный стакан с чаем напротив усевшегося за барную стойку Минхо.       Он заторможенно моргает, изучая именную надпись.       — Дурак №1? Смерти хочешь?       — Глянь на мой, – Хёнджин услужливо подталкивает свой стакан. — Дурак №2. Мы сочетаемся.       Читать Минхо становится лингвистической задачкой. Он бы сравнил его с японской мангой, которую через Google перевели на тайский, а затем на английский. В нём неразвязанные узлы молчаливых слов, выразительные взгляды и неизменная ассиметричная усмешка.       Хван тянет кофе через трубочку, наслаждаясь, и бездумно рвёт пакетик с сахаром, чтобы затем высыпать в чужой стакан ровно половину.       — Ой, прости. Не знаю, что на меня нашло, — тушуется Хёнджин, когда Минхо замирает, словно его насквозь мечом пронзили, как в той дораме, что крутят по телевизору в углу. — Я как-то на автомате...       — Забей, — только и отзывается он, задумчиво помешивая сахар маленькой ложечкой. — Мне так, правда, нравится.       — Так ты знаешь японский? — Хёнджин старается стереть с щёк краску, выбитый из колеи собственным действием наобум, и говорит первое, что приходит в голову. — Можешь, сказать что-нибудь ещё? Мне нравится то, как звучит твой голос.       — Так сразу перейдём к не прозрачным комплиментам? Никакой прелюдии?       — А она нам нужна? — усмехается Хёнджин, прикусив нижнюю губу. Это всегда оказывает определенный эффект. Все ведутся, но Минхо только хмыкает, и этот звук тоже совершает какие-то непонятные вещи с его сердцем.       — あなたがいなくて寂しかった              — Вау, что значит?       — Что у тебя крем от пирожного на губе остался.       Хёнджин дует губы, дуется сам, слизывая крем кончиком языка. Минхо только снисходительно посмеивается. Да что с ним не так?!       — 私があなたに怒っているのは奇妙ですが、私はあなたにキスしたいですか？       — А это?       — Что из нас двоих это ты — дурак №1.       Он толкает его в плечо и недовольно бурчит себе под нос.       — Как на японском сказать: «Мне нравятся твои глаза»?       — 私は目を閉じて再びあなたに会うのにうんざりしています       — О, это тяжеловато. Нужно что-то попроще. Что насчёт «Ты нравишься мне»? Хотя не говори, я скажу это сам. I like you. I do like you.       — お前が嫌いだダーリン       Это Минхо оставляет без перевода, утягивая его из кафе в лес. Хёнджин теряется там, по несколько долгих минут рассматривая величественные ветвящиеся деревья, палитру листьев и шершавую кору, лишь изредка подмечая, что его молчаливый спутник не подгоняет его, хотя они и придерживаются какого-то существующего только в голове Минхо маршрута. Прогулка неспешная, непринуждённая путается в мыслях Хёнджина, часто запрокидывающего голову, чтобы разглядеть получше, тщательнее, во всех деталях изучить представшее, а потом перенести на бумагу. Щекотка в пальцах напоминает о себе, когда под подошвами кроссовок осыпается зыбучий песчаный бархан. Он падает на колени, проводя по нему прямо пальцами — повторяя черты Минхо.       Тот этого не понимает, спрашивая серьёзное:       — Ты говорил, что хочешь перевестись на другую специальность. Почему до сих пор так не сделал?       — Я не знаю, — пожимает плечами Хёнджин, теряя мысль о том, что вообще-то в Пусане планировал рисовать море, а рисует вот этого парня, слегка ссутулившегося и заключевшего руки в замок за спиной. — Всё откладывал, пытался притереться, не хотел расстраивать родителей, наверное. Уже скоро начнётся семестр выпускного курса, и этим сомнениями нет предела, понимаешь? Я немного запутался.       — Чего ты хочешь на самом деле, Хёнджин? — акценты в его словах не подаются идентификации, приходится запрокинуть голову, чтобы рассмотреть, но глубокие блестящие глаза опять сбивают с толку, и больше Хёнджин не пытается. — Ты когда-нибудь задавал себе этот вопрос?       – Да, много раз.       — И что? Хоть раз фактическое положение дел соответствовало твоим желаниям?       — Ну да... — тянет он, припоминая. Своеобразный холст под руками имеет смутно знакомый норов, осыпаясь в неожиданных местах и смазывая цельную картину. — Сейчас оно соответствует, если опустить момент с учёбой.       — Вот как, — Минхо толкает язык за щёку — верный признак раздражения, который Хван находит преступно горячим. — Получается... отдых вдали от дома, курортный роман, бесцельное спонтанное путешествие.       — А у нас курортный роман? — смешинки в собственных глазах быстро гаснут, когда не находят ответных.       — Не придирайся к словам.       — Это больше по твоей части, — парирует Хёнджин, устав бороться с оседающим и бесконечно рассыпающимся песком, как и с упрямостью напротив, заключенной в человеческое обличие. — Что на тебя нашло? Всё ещё дуешься, что в воду тебя окунул? Так извини, я не знал. И вообще это ты первым начал.       — Я просто пытаюсь тебя понять, — объясняет Ли без тени пренебрежения, которое отчётливо читалось при взгляде снизу-верх.       — Это не так сложно, если слышать меня.       — Я слышу тебя.       — Это тебя сложно понять, — палец Хёнджина обвиняюще касается его крепкой груди. — Ты шеф, да? Хочешь звезду Мишлен? Так почему не попытаешь удачу? Подай заявку или что там надо.       — Не всё так просто. Мне ещё есть чему учиться.       — Ты думал об учёбе за границей?       — Думал.       — Что тебя держит в Сеуле? — он, правда, не понимает, что такого сложного чтобы в считанные часы собрать необходимое, купить билет и вылетить рейсом до пункта назначения. В конце концов, в спонтанности есть своя доля романтики.       — Вещи, — Минхо медлит, подбирая слова, но поддевает мыском кроссовка чей-то заброшенный песчаный замок, наполовину смытый приливными волнами, без промедлений, — от которых я не могу отказаться.       — Разве ты не можешь забрать их с собой? — удивляется Хёнджин, испытывая иррациональную грусть при виде распадающихся на части песчаных кусков.       — Я пытался.

***

      Джисон нарезает нервные круги по кухне, когда читает беспорядочный поток сообщений от Хёнджина, уехавшего в Пусан. В Пусан, блядь! Немыслимо. Череда гудков вдруг прерывается, и он облегченно выдыхает, на задворках сознания зная, что это малодушно — желать свалить на кого-то ответственность, но так по-человечески — желать разделить проблему на двоих.       — Хан Джисон?       Он, что, его номер не стёр? Приятно. Улыбка Джисона тлеет под тяжестью формирующихся слов.       — Да, это я. Я звоню из-за Хёнджина.       Тишина закручивается петлёй.       — Они встретились, да? — бессильно уточняет Чан. Его слова разлетаются пугающим эхом внутри какого-то большого пространства, скрытого от глаз Хана, находящегося на другом конце света.       — Ага, и полгода не прошло. Типа буквально. Они встретились в Пусане. Хёнджин снова без ума от него.       — От мозга у обоих ничего уже не осталось, — яростно цедит Бан срывающимся голосом. Они всех уже заебали. Джисон с пониманием угукает. Дружба дружбой, но это слишком. Он ненавидит Хвана за то, что тот оставляет его разгребать за ним дерьмо.       — Ты же знаешь, они бесконечно могут этим заниматься. Хёнджин под влиянием порыва, Минхо — в наказание. Я просто не понимаю, почему... Как они нашли друг друга? Минхо же не следит за ним?       — Потому что идиоты, — злится, дышит через раз. Джисон, закусив губу, жалеет, что набрал его. Но он тоже устал играть роль декоративного пня в чужом спектакле. — И вечно притягиваются друг к другу, как ебаные магниты.       — Что делать будем?       — Я не намерен играть в их игры. Отправь Хёнджину кассету и записку. И не жалей его. Пусть сами дальше разбираются.       — Хорошо. Чан?..       — Да?       — Минхо не простит нам этого.       — Знаю. Я возьму это на себя. Не волнуйся.       Тем же вечером Джисон вставляет кассету в приёмник и записывает голосовое сообщение, почти не терзаясь муками совести.

***

      Хёнджин хватает Минхо за руку в дверном проёме, когда сил идти уже нет, хочется только плестись, ползти, падать на кого-то. Но хватает, потому что знает: если не сейчас, то уже никогда не решится.       — Как на японском сказать: «Я хочу тебя поцеловать»?       Губы Минхо под его собственными не двигаются, поражённые отчаянным порывом, горячим напором, восхитительной страстью. Сердце Хёнджина, оглушённое, падает всё то время, пока Минхо не подается навстречу, вторгаясь языком в рот. Дверь захлопывается с глухим стуком и слетевшим стоном, прижатая его лопатками, на миг падение дезориентирует, но Минхо подхватывает его крепко и уверенно, сначала цепляясь пальцами за бока до лиловых пятен и затем мучительно медленно сползая на ягодицы и сжимая уже их. Пальцы левой руки Хёнджина простреливает сковывающей щекоткой, как перед самым важным экзаменом в жизни, когда они путаются в ёжике его волос на затылке, сжимая до бликов перед глазами, а пальцы другой ныряют меж их зажатыми горячкой телами и под его чёртову безрукавку, чтобы расцарапать кожу живота.       — Ох, Минхо…       — Нравится?       — Ты восхитительный, — ноет Хёнджин, припечатывая это поцелуем, едва ли не клятвой в верности. — Такой горячий, но такой податливый…       — Что ещё?       Шёпот ввинчивается в уши, дыхание срывается, а воздух покидает лёгкие рваными дозами.       Телефон разрывается раздражающими вибрациями на столике по близости, сдёргивая пелену с глаз.       — Не бери, — молит Минхо, прижимаясь к его губам с благоговением, достойным верующего перед алтарём.       — Не могу, — извиняюще шепчет он, в противовес целуя несколько раз подряд, оттягивая момент расставания, и рукой нашаривает телефон. Дисплей с нелепой аватаркой друга всплывает режущим прямоугольником. — Это Джисон. Вдруг что-то важное.       Минхо в забытье сцеловывает кожу на его шее, срывая хрипы и все принципы не целоваться на первом свидании (или в первый день знакомства), под его прикосновениями хочется растаять и стечь лужей к ногам. У Хёнджина очень хорошо это получается, когда он не с первого раза попадает по значку, чтобы принять вызов.       — Алло? — голосовые связки работают сверхурочно, выравнивая голос до приемлемого для социального взаимодействия.       — Я отправил тебе голосовое, — цедит друг без приветствий, без объяснений. Слишком серьёзно. — Это срочно. Прошу послушай. Сейчас же.       — Чёрт. Сейчас. Клянусь, если это какой-то прикол…       Он заходит в чат, мажет по экрану трясущимися пальцами. Тепло Минхо покидает его, как прилив: исчезают руки, губы, дыхание. Хёнджин мажет по нему непониманием, вопрошающим оцепенением, скатываясь под конец в жадный, неудовлетворённый взгляд, и мечтает поскорее разделаться с неуёмным Джисоном.       Динамик оказывается выкрученным на максимум, уничтожая конфенденциальность как явление с наскока, без предупреждения. Хёнджин тянется убавить громкость, но его собственный голос, транслируемый на записи, вспарывает всё естество, как кухонный нож. Шаги Минхо за спиной больше не улавливаются — кажется, он замирает одновременно с ним.       Предисловие бьёт обухом по голове, высекая столп искр. Мир вокруг слегка кренится, как корабль, собирающийся пойти ко дну.       — «Меня зовут Хван Хёнджин. Мне 24 года. И я намерен стереть Ли Минхо из своей жизни.»       — «Кем он вам приходится?» — разве такой вопрос не задают, когда кто-то находится на грани жизни и смерти в этих стерильных, ослепительно-белых, выжигающих сетчатку больницах?       — «Он мой парень. Жених точнее.»       Хёнджин разворачивается, чтобы столкнуться с Минхо, без сил привалившемуся к стене. Дышит он загнанно, безэмоционально, словно раненный в бою и только сейчас, пробравшись сквозь застилающий глаза болевой шок, осознающий, что смертельно. На лице каменная маска, и лишь некоторые мышцы неуловимо напрягаются. Минхо весь превращается в острый слух, настроенный на единственную частоту — хёнджинов голос. Голос, произносящий вещи, которые сам Хёнджин, покрывающийся гусиной кожей, воспринимает как абсурд.       Он этого никогда не говорил, он этого никогда не проживал, он...       — «Почему вы решились на этот шаг?»       — «Он сделал мне предложение. Предложение, представляете? — смешок пузырится на губах, как пенящаяся кровь. — Как будто мы не ссорились часом ранее до желания друг друга прирезать на глазах у всех наших друзей на моём дне рождении. Иногда я ненавижу его несговорчивость, а ещё он упёртый и циничный... — усталый вздох разлетается по комнате дребезгом разбитого стекла. — Хочет поехать в Штаты, а меня спросил? Я не хочу туда ехать.»       Следом прилетает фотография открытки с надписью:

      «Ли Минхо стёр из своей памяти Хван Хёнджина. Просим не упоминать в его присутствии этого человека.

С уважением, Lacuna Inc.»

      Хёнджин перечитывает увиденное, отчего-то слегка расплывающееся по краям, несколько раз, пока вместо осознания не начинает терять смысл слов. Он прикусывает губу до струйки крови, наводняющей полость рта солёным вкусом, и поднимает загнанный взгляд на что-то, что остаётся от Ли Минхо. Тот на него не смотрит, но покорно ждёт чего-то. Наверное, слов, застревающих где-то в дыхательных путях. Наверное, объяснений, которые он не в силах ему дать. Наверное, любой реакции, кроме мозаики из растерянности, удивления и равнодушия.       — Почему в записке написано другое? — нашедшие путь, слова непривычно тихие. Хёнджин не уверен, что когда-либо в жизни вообще говорил так безжизненно. Губы сами складывают звуки и буквы, автоматически. — Что это ты меня стёр.       — Я, блядь? — шипит Минхо, приходя в движение угрожающим вихрем. Воспламеняясь, как спичка, заранее облитая бензином, ярко и беспощадно, без шанса на спасение. — Я? Хёнджин, это ты избавился от воспоминаний обо мне, а затем попросил эту ебучую компанию обставить всё так, словно это я стёр тебя первым. Специально. Чтобы перевести стрелки. Чтобы обвинить меня. Ткнуть носом в то, что это я спровоцировал тебя. Это так в твоём духе. Просто невероятно.       Чужая усмешка превращается в оскал, она половинит нутро, и Хёнджин, интуитивно делающий пару небольших шагов назад, словно в вечном поиске отступления, не знает, как предотвратить урон от намечающегося катаклизма. В зрачках Минхо разливаются нефтяные пятна гнева.       — Не хотел выходить за меня, зачем ответил: «Да»? — он рассекает воздух кнутом, просто продолжая говорить. — Не хотел ехать в Америку, почему продолжал поддерживать мою мечту? Ты непоследовательный!       — Я не понимаю... — едва удаётся вымолвить, когда крыша маленького домика, в котором они успели сотворить новые воспоминания, отрывается, подхватываемая штормовым ветром, как бумажная. Небеса, разверзнувшись, теряют свой естественный мирный оттенок в сгущающихся, набежавших из ниоткуда свинцовых облаках.       Но Минхо плевать. Минхо не видит ничего, кроме Хёнджина, ошарашенно наблюдающего за разверзнувшейся бурей, в эпицентре которой они сами — в разной степени разбитые, но в одинаковой друг другом.       — Как ты мог? Разве ты не любил меня? Почему, блядь?! Ответь мне, Хёнджин! Спустя три месяца, проведённых в непонимании, я встречаю тебя в другом городе. Я не могу никуда от тебя сбежать, ведь ты ничего не помнишь. Для тебя это новая глава, а для меня ебучий день сурка. Но я ведусь, я играю по твоим правилам, я строю с тобой что-то, чтобы снова и снова оказываться не у дел.       Сердце трепещет, как разорванный пиратский флаг, когда пол идёт ходуном, а затем и стены, перекатывающиеся под его ладонями стометровыми волнами. Он беспомощно смотрит на Минхо, хочет схватить его за руку, чтобы убежать, уберечь, спасти, но боится, что обожжётся, и кожа слетит с рук уродливыми ошмётками обуглившейся плоти. Из горла вырывается задушенный хрип — это ледяной порыв ветра пробирается под одежду, под кожу, в самые кости. Из глаз стекают слёзы от невыносимой боли, простреливающей хребет непрекращающимися высоковольтными зарядами.       Почему Минхо не видит расходящийся по швам мир?! Запоздало, на рвущихся наискосок задворках Хёнджин понимает, что старший переживает подобное с того самого дня, как он его забыл.       — Ты хоть представляешь, каково это было? — он провисает суммой всех страданий, которые перенёс в одиночестве, падая ниц перед своим собственным разрушением. — Всё это время просыпаться в нашей постели и сталкиваться с тем фактом, что ты решил забыть меня. Словно я ничего не стоил. Словно всё, что было между нами, никогда ничего не стоило. Зачем ты мучаешь меня, Хёнджини?       Как у Минхо получается вкладывать столько нетронутой язвами отторжения любви в одну лишь форму его имени?       — Почему ты не сотрёшь меня в ответ? — звучит дробью, прошивающей и без того раскуроченную грудь Минхо насквозь.       Он тянет уголок губ застарелой привычкой, родной до ослепляющей боли где-то в глубине стволов мозга. Хёнджин покрепче сжимает пальцы, подавляя желание разгладить его хмурящийся лоб, желание стереть подушечками пальцев стекающие по щекам прозрачные дорожки и желание притянуть к себе, чтобы поцеловать, а не убить. Но душит в себе каждое из.       — Я думал об этом сотни раз, и ни разу не смог довести до конца. Я не могу от тебя отказаться, даже если всё чаще ловлю себя на мысли, что ничего, кроме невыносимой ненависти, к тебе не испытываю. Почему я должен нести бремя всех наших воспоминаний, которые для тебя даже нереальны? Ты струсил и не объяснил мне ровным счётом ничего, когда принял это решение. Я сделал тебе предложение накануне. Ты согласился, а на утро исчез из нашей общей квартиры, а потом и из моей жизни. Создал новую реальность, где мы никогда не встречались. Где нас никогда не было.       Всё вокруг рушится до тех пор, пока руины не превращаются в прах.       А Ли Минхо хладнокровно — одними словами — не вырывает ему рёбра.       В груди, наконец, затихает.

***

23 ноября 2021 г.       Хёнджин умоляющим взглядом просит миловидную стюардессу пересадить его куда угодно от кричащего ребёнка на руках покачивающей его матери, безразличной к комфорту окружающих. Самолёт, держащий путь в Нью-Йорк, заполняется последними пассажирами, затаскивающими ручную кладь в салон, и полнится живыми разговорами разной степени тяжести, но этот визгливый крик разрывает ему барабанные перепонки. Девушка протискивается к нему, чудом избежав упавшего с верхней полки рюкзака, и, пригнувшись, шепчет, что он может занять место у туалета. Она извиняется, лепечет что-то про то, что это единственный вариант, который их авиакомпания может ему предложить, но он уже не слушает, расстегивая ремень безопасности и спеша навстречу к какой-никакой шумоизоляции.       Плюхнувшись на крайнее сидение, он с облегчением прикрывает глаза. Тот ребёнок всё ещё вопит, но уже на порядок тише. Если сейчас воткнуть наушники, то вообще не будет слышно. Он собирается потянуться за ними, но голую кожу запястья обжигает чужая ладонь, которая ложится поверх и сжимает с такой силой, что в пору взвизгнуть. Вскинув полный претензий взгляд, Хёнджин замирает. Его сосед, сидящий рядом, как в забытье — с крепко зажмуренными глазами, обрамлёнными пушистыми длинными ресницами — шепчет что-то неразборчивое под нос. Молится, что ли? Внезапная вспышка вожделения прорастает в низу живота жаром при виде того, как язык толкается за щёку, а веки резко распахиваются, являя две галактики, поблёскивающие кипучим раздражением.       Парень оборачивается, а Хёнджин не успевает отвести изучающий взгляд. Вот и ляпает очевидное:       — Боишься высоты?       Его выдох через нос достаточно красноречив, но слова перекатываются на языке карамелью, ко вкусу которой Хёнджин, слывущий сладкоежкой, питает слабость.       — По статистике, авиакатастрофы случаются реже, чем автомобильные аварии, но количество жертв всегда выше в первом случае.       — Эй, не волнуйся ты так. Я — Хёнджин, а ты?       — Ли Минхо.       — Зачем летишь в Нью-Йорк?       — На кулинарные курсы, а ты?       — Поступил на художественный факультет.       Хёнджин вытягивает из Минхо ответы терпеливо и методично, сглаживая углы вопящего на низких, скрытых от других частотах ужаса несмешными шутками, с которых тот всё равно прыскает. Даже позволяет хвататься за его руку, когда турбулентность качает самолёт в своих объятьях, как мать — дитя, орущее на заднем фоне. Он вкрадчивым шёпотом, слегка задевающим солоноватую от пота кожу виска, заверяет борющегося со страхом высоты Минхо, что всё будет в порядке, а себя — что не позволит этому очаровательному парню затеряться среди американских небоскрёбов без его, Хвана, номера в телефоне.