Монастырь с "божеством"

Недели после встречи с Библиотекарем текли, как мед из солнечных сот. Лололошка писал письма на пергаменте, который пах лавандой, и слова сами складывались в утешение. Дети смеялись, запуская журавликов с его благословениями, а в трапезной всегда парил аромат пирогов с вишней — будто сама библиотека дышала через стены церкви. Даже ночные тени теперь шептали обнадёживающие сказки, а не пугали. Но однажды, когда Лололошка чинил разбитую чашу у алтаря, в дверь ворвался мальчишка-послушник, бледный, словно призрак: — Отец.. он... просит вас. Говорит, сердце будто свинцом налито... Лололошка бросился через сад, где розы цеплялись за его рясу, словно пытаясь удержать. В келье пахло мёдом и ладаном — святой отец лежал, сжимая крест, его лицо, обычно румяное, было серым, как пепел. — Сын мой... — прошептал он, касаясь ладони Лололошки. — Ты... продолжишь... Рука обмякла. Крест упал на каменный пол, треснув вдоль. Лололошка прижал его холодные пальцы к щеке, но тело уже стало книгой с вырванными страницами — пустой переплёт, где не осталось ни букв, ни тепла. Страдание выросло в нём, как корни ядовитого плюща. Он молился до кровавых ссадин на коленях, вырезал имя отца на дереве у колодца, но тишина в ответ была громче любого вопля. Даже чай из волшебных чаш теперь отдавал горечью полыни. Кардиналы приехали на чёрных каретах, их перстни сверкали, как ледяные звёзды. — Ты стал мостом между небом и землёй, — сказал старейший, возлагая митру на его голову. — Бог говорит твоими руками. Но епископские ризы жгли, как цепи. Лололошка хоронил себя в толстых фолиантах канонов, запрещая себе смеяться — разве может светлое жить в том, кто не спас самого родного?

***

Морозное утро, монахи нашли у ворот монастыря свёрток с четырёх месячным ребёнком. Мальчик не плакал, а смотрел на окружающих огромными глазами цвета спелой сливы — испуганными, но упрямыми. Отец, тогда ещё молодой священник, взял его на руки, и малец вцепился в его бороду, как в якорь. Так Лололошка обрёл имя (от детского лепета «лоло», что значило «тёплый» — так он называл шерсть монашеской рясы) и семью. Отец учил его не только молитвам. Он показывал, как замешивать тесто для просфор, различать травы в саду и читать по звёздам сроки посева. Лололошка, непоседливый и любопытный, разбивал кувшины с вином для причастия, путал латынь в псалмах, но отец лишь смеялся: — Ты как ветер в библиотеке — перепутаешь все страницы, но и свежесть принесёшь. Каждую субботу они поднимались на колокольню. Отец разрешал мальчику звонить в самый маленький колокол, а сам вёл бас — их дуэт разливался над долиной, будто музыкальный мост между небом и землёй. После Лололошка засыпал у него на плече, а Отец носил его в келью, укрывая своим плащом. Когда в десять лет Лололошка, обиженный на монаха-повара, спрятал его нож в колодец, отец не стал читать проповедь. Вместо этого он три дня молча готовил еду деревянной ложкой, пока мальчик, измученный стыдом, не вернул нож со слезами. — Гнев — как огонь, — сказал тогда Отец, разжигая лампаду. — Может и согреть, и спалить дотла. Учись направлять его в свет. Ночью Лололошка часто пробирался в келью наставника, дрожа после кошмаров о демонах. Отец заваривал мятный чай с мёдом и рассказывал истории не из Писания, а из своего детства: как убегал в лес от строгого отца, как первый раз влюбился в девушку с рынка, которая дарила ему яблоки. — Святость — не в бегстве от мира, — шептал он, поправляя одеяло. — А в умении видеть Бога даже в грешных яблоках. В шестнадцать лет Лололошка, обнаружив в себе тёмные видения, попытался сбежать. Отец догнал его в поле, где ветер гнул колосья до земли. Не упрекая, он снял с шеи медный крест — тот самый, что когда-то лежал в колыбели мальчика. — Твоя мать оставила его с запиской: «Защитит от тьмы». Но я всегда верил, что тьма в тебе — лишь обратная сторона дара. Перед смертью отец собрал последние силы, чтобы подняться в их любимую часовню. Он попросил Лололошку прочесть не псалом, а ту самую сказку о садовнике, который вырастил розу из слез. — Ты мой самый трудный и самый прекрасный цветок, — прошептал он, засыпая в последний раз под мерное бормотание мальчика, который уже стал взрослым, но всё ещё дрожал, как ребёнок. После смерти наставника Лололошка нашёл в его молитвеннике засохший лепесток магнолии — тот самый, что когда-то мальчик принёс ему в день рождения. На обороте было написано дрожащим почерком: «Не бойся быть ветром. Даже если страницы мира будут рваться, они сложатся в новую историю. Твою.» Именно эта записка, пахнущая ладаном и яблоками, не давала ему падать духом. Потому что отец не учил его цепляться за прошлое — он учил сажать сады даже в пепле...

***

Пять лет спустя его узнавали по силуэту: прямая спина, словно меч, и глаза — два потухших угля. Дети шептались, что «епископ-призрак» может исцелить одним взглядом, но сам он давно не видел своего отражения в зеркалах — те показывали лишь тень в окружении книжных червей. Библиотекарь вернулся в ночь, когда буря рвала ставни. Не с осенними листьями в плаще, а с инеем, похожим на паутину. За ним стоял Варнер — алхимик с глазами цвета ртути, чьи зелья когда-то спасали деревни от чумы, а теперь разъедали совесть. — Ты похож на заглавную букву в трактате о скорби, — Библиотекарь коснулся его лба, и мороз пронзил кожу. — Твоя душа кричит в пустоте. Мы дадим ей голос. Варнер развернул свиток с чертежами алтаря, где вместо креста вилась спираль из шипов. — Смерть — лишь чернила для новой истории. Воскреси отца. Стань тем, кто диктует правила Бездне... Лололошка отшатнулся, но Библиотекарь поймал его руку, и вдруг комната наполнилась его смехом — тем, что звучал пять лет назад у фонтана с буквами. — Ты боишься собственной силы? — шептал он, а стены начали обрастать чёрными розами с шипами-клинками. — Ты мог бы стать пером, что пишет саму Вечность... Ты мог бы стать Богом! —тяжёлый воздух вился вокруг, как дым от ладана. Лололошка вспомнил, как отец учил его читать, проводя пальцем по строке: «Любовь — это единственная магия, не требующая жертв». Но теперь эти слова горели в груди, как раскалённая игла. — Один ритуал, — Варнер положил на стол кинжал с рубином в рукояти. — И он вернётся. Разве это не святое дело? Ветер сорвал ставень, и лунный свет упал на портрет отца. Улыбка старца вдруг показалась печальной, словно он знал, что однажды станет призраком между сыном и Богом... Лололошка сжал серебряное перо в кармане — оно вонзилось в ладонь, и капли крови упали на пол, превратившись в жуков с переливающимися крыльями. Он понял: выбор между редактором света и соавтором тьмы — это лишь иллюзия. — Уходите, — прошептал он, но в голосе уже звучал треск — будто лёд на реке перед половодьем. Библиотекарь рассмеялся, и его плащ рассыпался на мёртвых бабочек: — Мы вернёмся. Когда буквы надежды на твоих руках потускнеют... Они исчезли, оставив запах горелого пергамента. Лололошка упал на колени перед иконой, но вместо лика святого увидел себя — с глазами, полными теней, и чёрными корнями, опутавшими сердце. Утром в кармане его рясы, рядом с засохшим цветком «Надежды», лежал смятый лепесток магнолии. На нём алело единственное слово, написанное кровью: «Скоро».

***

Спустя много времени после смерти отца, Лололошка стал тенью, облечённой в пурпурные ризы. Его дни заполняли суды над ворами, благословения новобрачных и проповеди, которые он произносил механически, словно перебирал чётки. Город процветал: купцы богатели, храмы украшались золотом, но в переулках ютились прокажённые, а дети воровали хлеб, чтобы накормить сестёр. Лололошка раздавал милостыню, строил приюты, но каждое утро у церковных ворот находили новые трупы — от голода, ножей или отчаяния. Ночью его келья превращалась в адский театр. Он видел отца Андрея, который медленно разлагался, шепча: «Почему не спас?». Стены плавились, обнажая лица умерших — девочка, задушенная матерью-блудницей; старик, повесившийся после конфискации земли кардиналами. Иногда сам Лололошка становился демоном с когтями, рвущими собственную плоть, а проснувшись, находил на груди кровавые царапины. Весенним утром к нему приползла Нина — служанка из борделя, с животом, вспоротым ножом. Умирая, она прошептала, что это дело рук её возлюбленного — сына мэра. Лололошка потребовал суда, но кардиналы лишь покачали головами: — Его отец пожертвовал церкви колокол. Не смущай паству суетой. Когда он вышел на площадь, толпа уже приветствовала мэра, раздающего серебряные монеты. Ребёнок, схвативший монету, упал, растоптанный лошадьми охраны. А Лололошка стоял, сжимая посох, пока дерево не треснуло под его пальцами. Библиотекарь явился в тот же вечер. Его плащ теперь был сшит из пепла, а в руках он нёс книгу с обложкой из человеческой кожи. — Ты мог бы превратить их страх в силу, —его голос звенел, как разбитое стекло. — Воскреси отца. Стань судьёй, а не слугой слепых. Помоги этим отродьям найти и встать на верный путь! Лололошка швырнул в него серебряным крестом: — Убирайся! Вы ничем мне не поможете! Сможете ли вы помочь заблудшим душам?! Ответа не последовало. Но когда Библиотекарь исчез, стены запели голосами мертвецов: «Ты убил нас своим бездействием» На следующее утро Лололошка отправился в трущобы, где мать продавала дочь купцу за мешок муки. Он попытался вмешаться, но люди зашикали: — Святой отец, не позорь нас! Без этого мы умрём! Вечером, глядя на икону отца, он разбил её кулаком. — Ты назвал меня садовником, но что растить в этой грязи?! — рычал он, а кровь с костяшек капала на осколки. Тут он понял, что людей и этот грязный чёртов мир не спасти! У него не было ничего чем бы он дорожил, смысла в его жизни не было. Хотелось лишь убивать, убить грешных людей которые не понимаю что творят! Даже молитвы не помогали. Лололошка понял что без чей то помощи ему не обойтись. И вдруг всплыл образ Библиотекаря, так называемого "отца" бывшего его. Больше выбора не было.. Когда Библиотекарь вернулся, Лололошка уже ждал у алтаря, сжимая кинжал Варнера. — Что я должен сделать? Что, я должен сделать что бы люди поняли что делают все не правильно? — голос его был пуст, как колодец. — Принеси в жертву невинную душу. Кровь откроет врата, — Библиотекарь провёл пальцем по его ладони, оставляя шрам в виде спирали. Лололошка вышел в город. Его жертвой стал мэр — не за убийство Нины, а за то, что смеялся, подписывая указ о повышении налогов. Когда клинок вошёл в горло, небо почернело, а земля затряслась в отчаянии. Лололошка вернулся в храм, где Варнер уже чертил на полу пентаграммы. Жертвенная кровь мэра кипела в чаше, а Библиотекарь напевал гимн на языке демонов. Когда ритуал начался, Лололошка почувствовал, как тьма вползает в него через шрам-спираль, выжигая остатки души. Где-то в дыму он увидел Отца — не воскресшего, а плачущего. — Прости, — успел прошептать Лололошка, прежде чем его сознание поглотил мрак. Теперь в городе говорят, что новый епископ творит чудеса: воскрешает мёртвых и карает грешников. Но те, кто подходит близко, видят — его глаза стали как угли.. Продолжение следует...