Монастырь с "божеством"

Дождь стучал по крышам трущоб, словно тысячи скелетов, танцующих чечётку на жести. Лололошка шёл, не чувствуя воды, стекавшей с его чёрной рясы — ткань впитывала влагу, как губка впитывает кровь. Он не помнил, как оказался у подножия лестницы, ведущей в подъезд многоэтажки. Три этажа гниющего дерева, где когда-то жил отец, а после — он сам, юный послушник с охапкой книг и страхом демонов под кроватью. Теперь здесь пахло мочой и смертью. Причина? Её подсунули ему во сне. На рассвете, когда тени ритуального кинжала ещё цеплялись за стены, он услышал смех — лёгкий, как звон колокольчика в детской руке. Голос Отца прошептал: «Ты забыл главную книгу». Лололошка обыскал келью, пока не нашёл под каменной плитой осколок зеркала. В нём мелькнул образ: чердачная комната с разбитым окном, а на полу — тетрадь в кожаном переплёте, испещрённая детскими каракулями. Дневник. Тот самый, что он сжёг в печке после первой исповеди... или нет? Дверь в квартиру висела на одной петле. Внутри воздух был густым, как бульон из гниющих воспоминаний. Плесень вырисовывала на стенах узоры, похожие на лица — отец у печи, сам Лололошка, рисующий мелом ангелов на полу, тень матери, которую он никогда не знал. На кухонном столе лежала запекшаяся лужа воска — когда-то здесь горели свечи во время их ночных бесед. Он поднялся по скрипучей лестнице на чердак. И замер. У разбитого окна, заваленный пустыми бутылками из-под вина, сидел Войд. Не легендарный бандит с ножом-змеёй за поясом, а опухший от водки человек с жёлтыми глазами крысы. Его шикарный камзол, когда-то расшитый золотом, теперь был покрыт рвотными пятнами. На полу валялись обрывки пергамента — судя по кляксам, кто-то пытался писать письма, но вместо слов получались кляксы-пауки. — А, наш святой палач! — Войд хрипло засмеялся, обнажив почерневшие дёсны. — Пришёл благословить грешника? Или... — он всхлипнул вдруг, шлёпнув ладонью по луже коньяка, — признать, что мы с тобой... одной крови? Лололошка молча шагнул вперёд. Воздух завился синевой — магия сама реагировала на гнилую душу. — Знаешь, зачем я тут? — Войд дёрнул за верёвку у стены. С потолка упала клетка с мёртвым скворцом. — Ждал тебя. Слышал, ты теперь... — он икнул, — воскрешаешь. Ну так вот! — Он пнул клетку, и трухлявое дно рассыпалось, выпуская кости птицы на пол. — Верни мне её. Лололошка нахмурился. Волосы на затылке зашевелились — где-то здесь, под слоем плесени и пепла, пряталось... — Три года назад, — Войд внезапно заговорил чётко, будто трезвый, — я привёл сюда девчонку. Лисью мордочку, глаза — два уголька. Она вырвалась, побежала к окну... — Его палец дрожал, указывая на подоконник, где ветер трепал обрывки шторы. — Упала. Ты слышишь? Я не толкал! Сама! В углу чердака что-то зашуршало. Лололошка повернул голову — в луже лунного света стояла девочка. Вернее, её призрак: платье из грязных бинтов, волосы, спутанные в чёрные колтуны, а вместо лица — воронка из тьмы, затягивающая взгляд. — Она преследует меня! — Войд схватился за голову. — Шепчет по ночам: «Папочка, почему ты не поймал?». Я... я же не виноват! Лололошка сжал кулаки. В его жилах закипела тьма, жаждущая наказать, разорвать, но... — Ты пришёл ко мне за прощением? — его голос звучал как скрежет камней. Войд фыркнул. Вытащил из-под плаща бутылку, отпил, вытер рот рукавом: — Прощение? Ха! Я пришёл, чтобы ты её убрал! Заплачу. — Он швырнул на пол мешочек с золотом. Монеты рассыпались, превращаясь в тараканов. — Ты ведь теперь продаёшь чудеса, да? Девочка-призрак засмеялась. Звук был похож на скрип несмазанных качелей. Лололошка подошёл к Войду вплотную. Тот попятился, споткнулся о бутылки. — Знаешь, что происходит с душами, которые я «убираю»? — он поднял руку, и тени с потолка сплелись в клетку из шипов. — Они становятся частью меня. Горят в моей груди, как угли в аду. Ты готов отдать её мне? Войд затрясся. Его глаза метались между мешком с золотом и призраком: — Да! Да, чёрт возьми! Забери эту... эту тварь! Лололошка вздохнул. Где-то в глубине, под пластами чёрной магии, дрогнуло что-то человеческое. Он вспомнил отца Андрея, который однажды принёс в дом воришку-сироту — мальчишку, укравшего просфоры. Вместо наказания он обнял его, сказав: «Голод — не грех. Грех — не видеть голодных». — Хорошо, — прошептал Лололошка. Он щёлкнул пальцами. Девочка-призрак взвыла, превращаясь в вихрь из чёрных лепестков, и втянулась в его ладонь. Войд ахнул, пополз к выходу: — Спасибо, святой отец! Я... я исправлюсь! Построю приют! Лололошка повернулся к нему спиной. Снял с полки запылённую тетрадь — тот самый дневник. На первой странице детскими буквами было выведено: *«Сегодня папа научил меня делать хлебных голубей. Они оживают, если шептать „аминь“»*. — Ты не исправишься, — сказал он тихо. — Но я подарю тебе шанс. Войд уже почти выбрался на лестницу, когда его тело вдруг свело судорогой. Он закричал, упал, начал биться в припадке. Изо рта полезли чёрные перья, глаза вытекли, превратившись в две улитки. — Чт... что ты сделал?! — захрипел он, но вместо слов из горла вырвался вороний крик. Лололошка стоял над ним, листая дневник.

***

Он вышел на улицу, не оглядываясь. За спиной оставался вой нового призрака — ребёнка, которого завтра же заберут в рабство или убьют за кусок хлеба. В кармане его рясы дневник ждал своего часа. Последняя страница была чиста. Лололошка уже знал, чем её заполнить — историей о епископе, который решил стать садовником в раю, или же в аду..

***

Ночью библиотека его плоти открывала страницы. Лололошка лежал на каменном полу кельи, вцепившись ногтями в швы между плитами, пока кровь не заполняла трещины жидким рубином. Тьма внутри него была живой — червем, точившим кости, змеёй, обвившей рёбра. Иногда она вырывалась наружу: изо рта выползали жуки с глазами-буквами, а на груди расцветали синяки в виде древних рун. Однажды, после ритуала над телом умершей роженицы он пытался спасти младенца — неудачно, Лололошка три дня не мог встать. Температура выжигала лёгкие, а в бреду он видел отца сидящего у изголовья. — Ты же обещал садить сады... — старик протянул ему горсть пепла. Лололошка закричал, когда пепел превратился в скорпионов. Проснулся с перекошенной челюстью — во сне выбил зубы о пол. ««21 октября. Утренняя месса. Девочка с зелёным бантом поднесла мне букет цикламенов. Цветы завяли, едва я коснулся. Её мать вырв•ала дочь из рук, крестясь. Я смеялся. Нет, рычал. Нет, плакал?» «После обеда — суд над крестьянином, укравшим курицу. Приказал выколоть ему глаз. Во время казни язык сам произнёс заклятье — вор загорелся синим пламенем. Кардиналы аплодировали «божьему чуду». «Ночью пытался вырезать шрам-спираль на ладони. Нож прилип к коже. Из раны выползла змея и укусила за шею. Боль сладка, как вино...» Его дни стали церемониалом безумия: Лололошка облачался в ризы, вышитые серебряными нитями (они жгли, как проволока), и шёл благословлять паству. Слова молитв путались с шепотом демонов — иногда он не замечал, как вместо «аминь» произносил «Астарот». Дети, которых он когда-то учил запускать бумажных журавликов, теперь бросали в него камни, шепча: «Вурдалак!». В подземелье собора, куда даже крысы боялись спускаться, Лололошка проводил опыты. Он воскрешал мёртвых голубей, но те взрывались клубками червей. Пытался создать эликсир забвения из слёз грешников, но напиток превращал воду в кровь. Однажды, смешав пепел отца с собственной слюной, он вырастил цветок — чёрный тюльпан, чьи лепестки шептали проклятиями на языке, который он некогда слышал в колыбели. Кардиналы приносили ему «особые просьбы»: умертвить соперника, навести мор на бунтующую деревню, стереть память свидетелю. Лололошка исполнял, требуя плату — не золото, а воспоминания. Он коллекционировал их, как монеты: первый поцелуй старика, детский страх женщины, запах хлеба из чужого детства. Хранил в стеклянных пузырьках, которые позвякивали на поясе, словно бубенцы шута. Муки. Каждый ритуал оставлял в теле шрам: треснувшие рёбра светились, как лава, в животе урчали голодные тени. Иногда он вырезал куски кожи, пытаясь избавиться от чужеродных символов, но плоть регенерировала, украшаясь новыми узорами. В полнолуние Лололошка приковывал себя цепями к алтарю — иначе духи утаскивали его в Лес Шёпотов, где деревья были из спрессованных страхов. «14 ноября. Встретил Войда. Вернее, то, чт•о от него осталось: беззубого старика, глодающего кости у мусорной ямы. Он не узнал меня. Плева•л в мою сторону, борм•оча: «Святой чёрт, сожри сам себя» «Дал ему хлеб. Он съел, потом вырвал кишки. Умер, скуля. Я... собрал кишки в мешок. Пригодится для ритуала.» «Отец, я больше не чувствую запаха ладана. Только гниль и дым...» Пять лун спустя Лололошка нашёл способ обмануть боль. Он создал двойника — куклу из воска и волос, в которую перекладывал страдания на время. Но однажды утром кукла ожила. Села на его кровать, улыбаясь сотканными из кошмаров зубами: — Хозяин, — голос звучал как скрип его собственных связок. — Пора меняться местами. Теперь они делили тело: днём Лололошка правил мессу, ночью кукла выгрызала его душу, оставляя в углу кельи кровавые плевки с ошмётками воспоминаний. «Не помню дату. • Кукла съела письмо от• Кавински. Тот просил помощи — его дочь •бо•льна . Я... пос•лал ему флакон с чу•мой. Пусть умрёт, пока не стал мной.» «Сегодня видел мать. Нет, не ту, что родила. Ту, что приходила в детстве — женщину с лицом из ветра. Она плакала, обвивая меня руками-ураганами...было приятно.»