Шёпот отречённых

Можно ли доверять собственным глазам, когда окружающее его пространство не вписывается в общую картину мира. О подобном не писали, не рассказывали, умалчивали о столь будоражущем разум и вместе с тем пугающим до дрожащих коленок. Высокие здания столпами подпирали ночное небо, растворяясь в нём, словно во тьме. Гул проносящихся мимо монстров, мигающие огни и едва различимый шум воды. Всё это звенело в голове, путалось с мыслями. Он отступал вглубь, подальше от шумных монстров, пока его не заметили. И его не замечали. Ни монстры, ни редкие проходящие мимо люди. Последние, если и обращали внимание на испуганного ребенка, спешили обойти нерадивого, скрыться поскорее из глаз. Словно от прокаженного. Горькая в своей нелепости мысль больно кольнула в сердце, заставив сжаться. Ему вмиг захотелось стать меньше, незначительнее, исчезнуть, дабы не видеть полных презрения лиц. Проказа. Он знал, слышал разговоры и видел полные сочувствия взгляды самых близких. Об этом не говорили вслух, не выносили на общий суд, но он видел и слышал. То, что доселе не видно глазу, уже плотно осело внутри, отравляло тело и разум, впивалось во внутренние органы. На неё он налетел случайно, сжался от ожидаемого отвращения во взгляде, лепетал слова извинения, заикался и путался в словах. От страха. От одиночества. Он сам неизвестно где, а вокруг монстры и люди, что ничуть не лучше. Она лишь прижала его к себе, поглаживала по светлым волосам, успокаивала. От неё пахло свежестью и лекарствами. Она — прекрасный ангел среди прогнившего грешного мира. Ангел ведёт его за собой, крепко сжимая ладонь, а он жмётся ближе, прячась от пугающей его неизвестности. Дома у ангела светло и просторно. Его усаживают на мягкий диван, укрывают пледом, всучивают чашку дымячегося чая. Ангела зовут Исида. Сидящая на троне. Смешок отвлекает Исиду от беготни и она оборачивается на своего неожиданного гостя с немым вопросом в тёмных, поглощающих свет глазах. — Сидящая на троне, — немного стушевавшись под чужим взглядом молвит. Исида непонятливо хмурится, но через мгновение, уловив суть, заразительно смеётся. — Разве что на белом, — отсмеявшись отвечает девушка, смахивая выступившие от смеха слёзы в уголках глаз. Белом? Что это значит? Уловив непонимание в глазах мальца Исида вздыхает и исчезает на кухне, чтобы вскоре вернуться с едой. Ужинают они молча, каждый погружён в тяжкие думы. — Уверена, нам есть что обсудить, — откладывает приборы, сцепливая руки в замок. Белое личико укладывает поверх, устремляя взор темных глаз к нему. Он лишь кивает, ведь сам того ожидает. Он смотрел ей в глаза своими цвета немного разбавленного сиропа Blue Curacao. Исида готова поклясться — таких глаз она не видела никогда, потому смела любоваться ими из-под полуопущенных ресниц, внимая рассказу. Голос хрипловатый, едва начавший ломаться, но оттого не менее приятный слуху. Чего не скажешь о их несколько напряжённом разговоре. Исида особой религиозностью не страдала, да и в мистику, честно говоря, не верила, потому к рассказу испуганного ребенка поначалу отнеслась со скепсисом. Однако тот был предельно искренен, как и взгляд его прекрасных глаз. Уверенный, слегка недоверчивый, с отголосками ужаса пережитого. Подумать только, малолетний король Иерусалима прямиком из двенадцатого века. Свихнуться можно. Исида видела безупречные манеры, идеально ровную спину, расправленные плечи. Иногда он оступался, едва заметно заикался, отчего сутулился, видимо в ожидании наказания, что совершенно ей не понравилось. Сама же девушка от него не отставала, уверено сдабривала того информацией, умело дозируя выдаваемое, дабы не шокировать пуще прежнего. Умолчала лишь о себе. Было уже поздно, когда, смотря на клюющего носом Балдуина, уводит его в гостевую спальню, укладывает на широкой кровати и скрывается за дверью, приглушив свет до приемлемого минимума. — Думаю, самое время взять отпуск, — крепкий кофе приятно обжигает горло, даруя заряд бодрости. Ей сегодня определенно не уснуть. Телефон привычно ложится в ладонь, а пальцы набирают заученный до дыр номер. Эрик Берн — лучший друг и по совместительству непосредственный начальник, охотно дал Исиде небольшой отпуск, на что та клятвенно пообещала держать телефон при себе и, вдруг что, примчаться по первому зову. Они были знакомы с малолетства — Эрика подбросили к крыльцу приюта в годовалом возрасте, сама же Исида оказалась там тремя годами позже, её новорожденную оставили суровой зимней ночью в изношенных, но явно дорогущих пелёнках. Об этом позже ей рассказывала настоятельница — сестра Лили, круглолицая улыбчивая старушка, что души не чаяла в своих воспитанниках. Божий одуванчик. Едва ли не единственное светлое пятно в памяти о приютской жизни. Лили ушла из жизни, когда Исиде было восемь. С тех пор и без того тяжёлая жизнь сирот, стала совсем невыносимой. Сестра Марта, сменившая Лили, была редкостной сукой, получившей излишне много власти в свои загребущие ручонки. Но и она получила по заслугам, когда, вырвавшиеся из-под гнета старых церковных шлюх, пятеро друзей за два с лишним года из неоперившихся юнцов без гроша за пазухой, превратились в перспективных молодых людей, твёрдо стоящих на ногах и продвигающихся вперёд семимильными шагами. — И ещё, Эрик, — дрогнувшим голосом окликает Исида, — можешь связаться с Генри? Мне нужно влить человечка в общество как можно быстрее и, главное, чтобы без вопросов. — Обижаешь, — смеётся и Исида улыбается в ответ. Вот такой он, её друг, не задаёт лишних вопросов, беззлобно подшучивает, вспоминая, — всё по высшему разряду. Старик Фредди будет рад тебя увидеть, — смеются на том конце провода, на что девушка лишь закатывает глаза. — Снова твои махинации? — Ни в коем разе. Все чисто, но если расскажу, не поверишь. Поговорим при встрече. Бывай. Кладёт трубку, падая обратно в кресло. Эрик хороший друг, но в некоторые детали его лучше не посвящать, по крайней мере сейчас. Она и сама не уверена в том, что делает, но одно можно сказать точно — этого ребёнка она не бросит. Как когда-то не бросили её. Исида была младшей в их пёстрой компании. Бойкая и не умеющая держать язык за зубами, она быстро растопила сердца старших, взявших её под крыло. Эрик старше её почти на четыре года. Диана и Мэтью — брат и сестра, жившие в приюте с трехлетнего возраста, старше Эрика на год, и Генри — самый старший в их компании. Ему было шестнадцать, когда из жизни ушла сестра Лили, и именно он посеял в головах своих младших идею о совместной работе. Идея казалась забытой, когда сперва он, а следом и Диана с Мэтью покинули приютскте стены, подавшись в свободное плавание. Следующим был Эрик. Он уходил с грустной улыбкой на губах и глубокой печалью в глазах цвета прелой листвы, чтобы вернуться спустя полгода, таща на буксире смущённых Диану и Генри — её будущих приёмных родителей. А ведь она первая говорила, что быть им вместе. Лёгкая улыбка трогает алые губы. Сейчас их раскидало по разным странам и видеться стало сложно, но они по-прежнему оставались её друзьями, практически семьёй. Уснула она под утро, сжимая в руках телефон, с радостной улыбкой на устах — пол дела сделано.

***

Утро радовало ноющей болью в висках и требовательным стуком в дверь. Едва продрав глаза, Исида тупо пялилась в потолок, игнорируя настойчивого кого-то, пытающегося выбить входную дверь. Входную? — Чёрт, — резко подрывается с кровати, на ходу накидывая шёлковый халат. За дверью ожидаемо стоял его величество собственной персоной, виновато потупив взгляд, но при этом не выглядя раскаивающимся, — утро доброе, мой юный господин. Исида глумливо кланяется и упирается взглядом в смущённое личико. — Я… это… доброе утро, — ей доставляет немалое удовольствие наблюдать, как краснеют кончики ушей, а сам юный король упрямо отводит взгляд, что-то тихо бубня себе под нос. Спустя недолгие мгновения её не до конца проснувшийся разум соображает, чем вызвана такая реакция и, хватая пацана под локоть, ведёт в ванную, показывая и рассказывая что к чему. Тот смотрит на неё со смесью смущения и благодарности, на что она лишь отмахивается и просит долго не задерживаться, закрывая за собой дверь. Скорый завтрак: кофе для себя любимой и чай для мальца; тосты, яичница с беконом и овощной салат. Далее опять не самый лёгкий разговор, а уже после утряска дел с документами. Чем скорее они с этим покончат, тем быстрее она вздохнёт с облегчением. — Говорить буду я, ты помалкивай и кивай своей хорошенькой головушкой, лады? Чудно. Фредерик Лагранж — мужчина импозантный, в чём-то даже красивый, но совершенно не во вкусе Исиды, о чём она не преминула напомнить. Но в своём деле он мастер. Им приходилось работать вместе и Лагранж, сражённый «невероятной юной мадмуазель», повадился звать её замуж, раз за разом получая отказ. — Месье Лагранж, повторюсь, вы мне не интересны, а вот мой милый «братец», напротив, — кивает в сторону смущенного чужим разговором парня Исида, — ещё каких-то пару тройку лет и… Девушка мечтательно закатывает глаза, откидываясь на спинку дивана, и как бы невзначай проводит ладонью по светлым волосам своего теперь уже брата. — И всё же подумайте, милая, я вас не тороплю. — И всё же, я смею вам отказать. Свяжитесь с Генри, как всё будет готово. До свидания, месье Фредерик. — До скорых встреч, дорогая моя. Исида выдыхает с облегчением, как только за мужчиной закрывается дверь. Лагранж незаменим по части подделки документов и создания новой личности. Просто, быстро и надёжно. А главное — не подкопаешься. Оставшийся сидеть в гостиной Балдуин встречает её угрюмым взглядом своих прекрасных глаз. Исида же воодушевленная и в прекраснейшем расположении духа игнорирует бросаемые в её сторону взгляды, полностью отдавшись моменту, пританцовывает тихой мелодии звонка. На том конце провода Эрик поздравляет её с обретением семьи и расспрашивает, кому же столь «повезло». Исида смеётся, клянёт на чём свет стоит неудавшегося жениха и сетует на собственную забывчивость. Глупая. Забыла предупредить Лагранжа, чтобы попридержал эту информацию при себе, не посвящая ребят до готовности документов. Но что имеем, то имеем, как говорится. — Это очень длинная и невероятная история, дорогуша, но, думаю, мой милый братец расскажет, когда сам будет готов. Я вам доверяю, но просто не имею права. Поболтав о том, о сём ещё пару минут, Исида откладывает телефон в сторону и наконец обращает внимание на мальчишку, занятого разглядыванием её самой. — Прости, милый, как ты себя чувствуешь? Милый хмурится пуще прежнего, перекрещивает руки на груди и, упрямо отводя взгляд, выдаёт то, от чего Исида давится воздухом, прежде чем рассмеяться во всю мощь лёгких. — Он совершенно тебя недостоин. Её смех утихает нескоро. За это время Балдуин успевает трижды сменить цвет своего лица, прежде чем краска окончательно сползёт, являя свету милые щёчки, едва тронутые загаром. «Он на удивление бледен для тех мест», — думается Исиде, но она отбрасывает эту мысль прочь. Ну мало ли, она ведь там не жила, не знает положения вещей. — Прости-прости. Ты прав, но это не отменяет его ценности, как работника. Уж поверь, то, что он делает, стоит того, чтобы немножко потерпеть. К тому же, братец, если бы не его помощь, нам бы с тобой пришлось туго. Исида машет рукой перед лицом, отгоняя невидимых насекомых, и падает на диван рядом с недоверчивым Балдуином. Тонкий пальчик цепляет подбородок, поворачивая к себе. — Тем паче, тебе с ним не жить, так что не будь излишне строг, Ваше Величество. — К чему эти издёвки? Девушка поднимает руки в примирительном жесте и отсаживается немного. Король зол, глаза метают искры, а она веселится по полной, внимая словам собеседника. Тот вываливает на неё всё наболевшее и собственное негодование по поводу её бесцеремонного поведения. У кого-то знатно подогрело. — Ху-ху. Видишь ли, дорогой, мы сейчас в двадцать первом веке и ты здесь — никто, забытое имя на страницах истории. Эта вся твоя монаршая напыщенность здесь ни у чему. Либо ты продолжаешь вести себя, как полная задница и я тебе более не помощник, либо ты внимаешь словам старших и успешно адаптируешься в новом для себя мире. И, поверь, не каждый буде столь добр, чтобы вот так вот пустить к себе в дом, поверить россказням о путешествиях во времени и попытаться помочь. И всё это за бесплатно. Балдуин тушуется и более не возникает, хотя неприятный осадок всё же остался. Видит Бог, он не хотел обидеть своего ангела, просто какая-то неведомая сила подталкивала его всё то время, пока неприятный мужчина находился рядом да и ещё смел касаться нежной кожи рук. Непозволительно.