Шёпот отречённых

— Фантастика, — горят разноцветным курганы. Ровные и стройные — стены высоток выкрашены в серый, точно надгробия. Здесь захоронено не одно прошлое, а, возможно, и не одно будущее. Тишина комнаты смешивается с шумом улиц, заглушая чужие шаги. — Мне не нравится, — серое небо надвигается, грозя сокрушить. В воздухе рябит от напряжения. Исида сбрасывает с плеч невидимый груз и медленно, плавно скользит по полу, подходя ближе. Их плечи соприкасаются, слышится облегчённый вздох и Исида давит смешок, грозящий сорвать едва успокоившуюся бурю. Буря смотрит на неё своими невозможно прекрасными глазами и краснеет кончиками ушей. Шёл седьмой день их совместной жизни, где тишину одиноких вечеров скрашивал вихрь нескончаемых вопросов и неугасающей энергии. Казалось, ничто не может потушить огонь в этих глазах, грозящий сжечь всё до тла в своём желании познания. — Повторяешься, — Исида всё же смеётся, щёлкает малого по носу и уходит, бросая напоследок о скором ужине. Мольба в голубизне глаз остаётся незамеченной. Она много чего не замечает. Или предпочитает делать вид. Кто знает. Балдуин хмурится. Ему всё ещё страшно. В этом мире нет ничего знакомого ему. В глаза бросаются лишь обрывки прочитанных книг и лишь одна строка, заставляющая сердце сжиматься в бессильной злобе, тревожит юный ум. «Иерусалимское королевство пало пред ликом сарацинов, когда по смерти короля Балдуина IV минуло лишь два года. Иерусалим ушёл вместе с ним». — Кис-кис, — тихий зов развеял смуту на душе, вызвав неловко счастливую улыбку. Исида была теплой и родной. Наверное, даже ближе матери. Всего семь дней, а он уже не хочет с ней расставаться. — Всё было восхитительно. Впрочем, как и всегда, — в очередной раз хвалит стряпню сестры. Странно звать её именно так, но Исида настаивала, а он и не смел перечить, глядя на счастливую улыбку и искры в глубине бездонных глаз. Она была словно ангел светлая и чуткая. Выслушивала все его вопросы, даже самые глупые, ярко смеялась и всегда на них отвечала. Рассказывала истории, однажды даже поведала свою. Тогда он глядел на неё, такую хрупкую в своей открытости, и словно узнавал заново, совсем с другой стороны. Грустная улыбка касалась губ, а на дне глаз плескалась печаль. Она говорила медленно, пряча за напускным весельем горечь и тоску. Тогда она плакала, спрятавшись в темноте своей комнаты. Балдуин садился рядом, ложил голову на колени и тихо млел от прикосновений горячих пальцев, зарывающихся в светлые волосы. Спустя некоторое время всхлипы сменялись смехом: до слуха доносилось едва различимое мурчание парня, разомлевшего под её руками, точно изнеженный ласками кот. С тех пор она повадилась звать его котёнком. Спустя ещё пару дней улыбчивый Фредерик Лагранж, от вида которого он кипел, задыхаясь от собственных чувств, вручил Исиде готовые документы. Мужчина распалялся, осыпал Исиду комплиментами и вновь звал замуж. Она отмахивалась, смеялась и сетовала на неподходящий возраст. — Увы, мсье Лагранж, вы всё ещё не в моём вкусе, — бросила она напоследок, а Балдуин, глядя на лощеное лицо скривившееся от досады, внутренне ликовал, — до свидания. — Я буду скучать, мисс Блэк. Зовите в любое время, — вновь натягивает ослепительную улыбку и, кивнув на прощание пишущему от гнева Балдуину, уходит. — Всенепременно, — Исида вздыхает с облегчением, когда закрывается дверь за неутомимым Лагранжем. — Ну что же, мой хороший, самое сложное позади. Теперь прошерстим парочку бутиков, затем больничка и, думаю, пристроим тебя в школу. Или лучше частного репетитора? По недовольно скривившемуся лицу Исида поняла, что тому предпочтительнее второе.

***

Улица всё ещё вызывала нервную дрожь. Он хватался за руку идущей впереди брюнетки, словно за спасательный круг, плёлся позади, едва не наступая ей на ноги. Ангел оказался волком в овечьей шкуре. Исида таскала его повсюду: от магазинов одежды до книжных. И если последнее приносило уставшему подростку хоть какое-то удовольствие, то всё остальное вызывало нервную дрожь. Но Исиде, казалось, нравилось видеть его мучения. Когда довольная собой девушка наконец оповестила его об окончании сей пытки и потащила в ближайшее кафе, Балдуин готов был пасть на колени, только бы поскорее добраться до спасительной тишины полупустой комнаты на верхних этажах многоэтажки. Но от раннего ужина не отказался, предоставив выбор блюд. — Как впечатления? — бездонные колодца смотрят с интересом, в них отражается вся красота вокруг. В них отражается он сам. — Жутковато. Но, впрочем, не настолько, чтобы закрыться в покоях. Смех её разливается помещением, редкие посетители обращают на них свой взор, но Исиде плевать. Вот оно ощущение жизни, лёгкости на душе и боли в ногах от долгой ходьбы. Мальчишка куксится от излишнего внимания, а Исиду прям распирает. Успокаивается лишь когда подают еду. Ужинают они в полной тишине, нарушаемой лишь звоном посуды. Уже дома, сбросив обувь, Исида падает на диван, взрывается от сдерживаемого смеха. Балдуин смотрит на неё косо, видимо, подозревая, что та лишилась рассудка. И хотя улыбка пробивалась сквозь непроницаемую маску, он упорно корчил серьёзную моську, чем подливал масла в пламя безудержного смеха. Кончилось всё тем, что его величество, не выдержав, утопал в свою комнату, громко хлопнув дверью, а Исида ещё некоторое время продолжала посмеиваться, разбирая доставленные покупки. Обиделся. И с чего бы, спрашивается? Хотя кто этих королей разберёт.

***

Смех Исиды ещё некоторое время доносился до его слуха сквозь закрытую дверь и он не мог сосредоточиться на чем-либо, пока и вовсе не утих, сменившись тихой музыкой и копошением где-то, кажись, на кухне. Исида любила поздние посиделки за просмотром какого-нибудь фильма или сериала, с чашкой кофе или чёрного крепкого чая. Вообще за это время он перепробовал множество разных видов чая, спрятанных за серой дверцой кухонной полки, но Исида предпочитала им чёрный, а то и вовсе кофе, когда не шёл сон, а за окном выстукивал мелодию дождь, ударяясь о поверхность стёкол. А всё то разнообразие, что имел честь испробовать он сам, было когда-то притащено заботливой Дианой, которая могла забыть покушать, но кружечка дымящегося напитка в её руках оставалась неизменной. Он не был знаком с семьёй своей названной сестры, но заочно был им благодарен за неё, такую светлую, непостоянную, а порой и излишне вспыльчивую. Исида Блэк была разной. Тихой и неразговорчивой. Гордой и неприступной. Мечтательной и светлой. Лишь иногда во взгляде появлялось что-то дикое, необузданное, такое же тёмное, как её глаза. В такие моменты она казалась ему другим человеком, но оттого не менее прекрасным. Балдуин сам себя не понимал порой. С этой женщиной было легко, она, казалось, понимала его с полуслова, первая шла на контакт и сглаживала углы назревающего конфликта. Будто мысли его читала. А он лишь шёл следом. Потому что так легче. Потому что она стала ближе семьи. Но в то же время, она была чертовски слепа… Дождь тяжёлыми каплями стучал в закрытое окно, рисовал узоры на стеклах, переплетался со стуком собственного сердца. Как жесток мир. Как жестоки люди. Одни бросают себя на произвол судьбы, другие верят, что сами эту судьбу вершат, погребая под собой более слабых. Этакая выгребная яма. Вздох эхом разносится по комнате. Балдуин откладывает взятую на днях книгу и устраивается удобнее в постели. Свет торшера приятно золотит светлые стены, но он его выключает, погружая комнату в темноту. Вмиг становится холоднее, воздух пронизывает точно лезвием, вызывая противные мурашки. В ночи город возвышается, словно смерть над умирающим, давит всем естеством, прижимая к земле. Оставаться одному страшно, но он в очередной раз давит в себе желание сбежать, уткнуться лицом в плечо Исиды, вдохнуть её запах. Просить, умолять, только бы не оставаться одному. Шум на кухне стихает неожиданно. И теперь ничто не останавливает его от погружения в мрачную темноту существования. Тени на стенах тянут к нему свои щупальца, потусторонний шёпот режет слух, а он молчит, жмётся к кровати, не в силах кричать. Умри. Умри. Умри. Он лишний здесь. И скоро Исида это поймёт, выставит его за дверь и забудет. — Кис-кис, ты спишь? — звонкий голос разрезает тишину, тени отступают. Дышать становится легче. Он срывается с места и повисает на шее своей спасительницы. — Тише-тише. Что случилось, родной? — теплые ладони гладят вздрагивающие плечи, зарываются в светлые волосы, успокаивая. — Я рядом. — Не бросай, — единственное, что срывается с его уст. Он лишь крепче сжимает в объятьях. — Не брошу, — Исида усаживает ребёнка на диван, точно, как в первую встречу. Но теперь она сидит рядом, обнимает и гладит. Шепчет глупости, отчего улыбка против воли касается губ. Вот так просто. И эти глупости забивают его голову за шаг до того, чтобы позорно разрываться. Словно маленький ребенок. — Мы же одна семья, — её объятия столь тёплые, что глаза смыкаются против воли, а слова, сказанные нежным голосом, растворяются в тишине.