Череда одних черных полос

      — И что дальше, Август? — негромко спросил Дима, свесив голову и спрятав лицо, чтобы случайные прохожие не посчитали, что он разговаривает сам с собой.       — Я увидел достаточно, возвращайся.       Дубин растеряно проморгался. Глаза резало ярким светом, словно от нейровирусной лихорадки, до скапливающихся в уголках слез. Витрины рассыпались задорными лучиками гало.       — Ты можешь как-то отключить эти линзы? Глазам больно.       — Что? — недоумевающий выдох Августа ощущался как настоящий, словно тот стоял за спиной. Затылок пробрало ледяными колкими мурашками. — Дима, ты о чем?       — Глаза, — Дубин потеряно крутнулся на месте. Искусственный холодный свет и кислотные краски рекламы давили на него со всех сторон. Сердце судорожно прыгнуло куда-то в горло и там сжалось в нервный дрожащий ком. Рот пересох. — Что-то не так.       — Дима?       Под напором музыки и окружающего шума голос Хольта отступил на задний план, и, в то же время, все чувства обострились до предела. Дима чувствовал, как касается его кожи ткань одежды, создавая неуютное трение, как запах чужих духов, сладкий и приторный, проникает в нос и, буквально, скатывается по глотке, иссушая ее, как быстро-быстро бьются тонкие венки в губах, висках и веках.       — Дима, ответь!       Голоса оглушающе звенели вокруг, вкручивались в мозг, звенели разбитым стеклом, острым, режущим нервы наживую. Даже воздух стал каким-то густым, тяжелым. Дубин медленно сполз спиной вниз, откинулся затылком на холодную полимерную витрину, прикрыл слезящиеся глаза. Мир яростнее закружился вокруг.       «Думай», — строго приказал внутри голос Игоря.       Это не могло быть случайным совпадением. Его отравили. Кто? Каменный. Больше некому.       Но когда?       «Это неважно, — строго прикрикнул воображаемый Игорь. — Что сейчас важно, Дубин?»       Чем? Чем его могли отравить?       Жар накатывал все учащающимися волнами, растекался под кожей к горлу и от живота вниз. Диму безжалостно мотало в этих волнах. Пот проступил на шее, лбу и ладонях.       Точно.       Склизкое рукопожатие при прощании. Значит, контактный яд, но что-то, что не навредит самому управляющему.       Думай.       Думать не получалось. Случайные прохожие, звуки шагов и музыки, запахи — все рушилось на несчастную Димину голову со всех сторон. Особенно запахи. Они переплетались: цитрусовые, плотные, кисловатые и хлористые, но особенно — особенно! — очень мускусные. Они забивали горло тугим ватным комом, мешали вдохнуть. Дима схватил воздух широко открытым ртом, вслепую нащупал ворот рубахи и рванул, оголяя шею.       Думай!       Не нейровирус, он действует совсем иначе, отключая в первую очередь химию в крови. Вызывает приступы, похожие на эпилептические. Не токсины, они парализуют мышцы, начиная с лицевых. Это не может быть и биологическим ядом, потому что микроорганизмы в первую очередь проникают в слизистые, а еще им требуется до суток, чтобы справиться с иммунитетом жертвы.       Внизу живота сплетался тугой болезненный ком.       Ну конечно.       Случившееся озарение показалось ярким, как взрыв. Эмпатин.       Сложная химическая формула, построенная на базе эндорфина и синтезированных феромонов. Лекарство для супругов, средство от разводов, кажется так его называли, пока не стало понятно, что получившееся лекарство вызывает жесточайшую зависимость и разрушает части нервной системы, отвечающие за систему вознаграждения.       Сквозь удавку чужих запахов и сигналов нервных окончаний, Дима попытался собрать последние остатки разума, чтобы вспомнить хоть что-то полезное.       Синтезированная формула, позволяет усиливать выброс нейромедиаторов. Учащенное сердцебиение. Усиленные чувства. Ощущение чужих эмоций.       Не то.       Говорили, что повстанцы какой-то из планет использовали эмпатин перед сражениями. Чтобы убивая, чувствовать смерть врага. Чтобы умирая, чувствовать торжество жизни. Извращенцы.       Говорили, что специально обученные солдаты могут усилием чувств подавлять и разрушать молекулы эмпатина в крови, потому что после обучения перестают быть людьми. Инструменты с человеческим обликом.       Нет, тоже не то.       Эмпатин используют при занятиях любовью. Так оба партнера ощущают соитие за двоих, это способствует укреплению эмоциональной связи. Человек старается для другого как для себя. В буквальном смысле.       Дима изо всех сил цеплялся за последние крохи разума, подавляемого сигналами взбесившейся нервной системы, но они ускользали, оставляя за собой только удушающую тяжесть тысяч возбужденных людей вокруг.       Молекулы эмпатина могут быть разрушены. Кортизол снижает эффективность… как и адреналин… у него нет сил на адреналин… у него ни на что нет сил.       Прежде чем окончательно потерять сознание, Дима вдруг ощутил свежий и хрусткий, как перед летней грозой, запах, который разом перечеркнул все остальные. Так пахло в детстве в Летнем саду, перед самым рассветом. Так пахло во время безумных и яростных зимних гроз. Так пахло рядом с…       С огромным трудом Дима приоткрыл слезящиеся глаза.       — Dima? — у Хольта снова прорезался этот его странный акцент, ни на что ни похожий. Дима хотел было сказать об этом, но отключился раньше.

***

      Он пришел в себя так резко, словно его вышвырнуло приливом, захлебывающегося и задыхающегося. Дима глубоко вздохнул, закашлялся, заполошно заозирался. Кругом стояла кромешная тьма.       Рядом кто-то двинулся, Дубин дернулся, но прохладные и сильные ладони поймали его за плечи.       — Дима, все хорошо, — голос Августа ван дер Хольта звучал низко, успокаивающе. Сердце продолжало колотиться, отдаваясь в ушах и запястьях надрывным пульсом. — Тебя отравили.       — Да, — вспомнил Дима. — Эмпатин.       — Ляг, пожалуйста, обратно.       Август мягко надавил, но Дима схватился за его руки. Зрение плыло, нос щекотало все тем же свежим грозовым запахом. В груди словно бы колотилось два сердца. Потому что он чувствовал не только свое, но и Хольта — понял вдруг Дима. Наркотик все еще действовал.       — Тебе нужно отдохнуть. Утром станет легче.       Глаза, наконец, привыкли к темноте, и Дима различал не просто силуэт рядом, а отдельные детали: светлую, почти что сияющую кожу, внимательный сосредоточенный взгляд. Образ Августа отпечатывался в мозгу, выжигался в сетчатке.       Пульс ускорился.       — Уже ночь? Как долго я… так?       — Несколько часов. Было хуже.       Кожу жгло жаром изнутри, облегчение приходило лишь от холодных аккуратных ладоней. Наркотик обнажал все рецепторы, обнажал чувства, сметал всю шелуху, оставляя беззащитное голое желание, саму человеческую суть.       — Хочешь воды?       — Да.       Август поднялся на ноги, но, стоило ему убрать ладони, как Дима подскочил.       — Нет, не надо. Не уходи.       — Дима, я сейчас же вернусь.       — К черту, я не хочу воды. Я хочу не воды.       Пальцы Августа нервно дрогнули. Дима поймал его руки, притянул к себе.       — Sunshine, в тебе говорит наркотик.       — Плевать, — Дима потерся щекой о прохладную холеную ладонь.       — Ты не в себе. Ты пожалеешь уже утром.       Наверное, он был прав. Сто, тысячу раз был прав, но имело ли это смысл, если Дима слышал его сердце в своей грудной клетке и то, как оно сбивается с ритма. Слышал густеющий запах близкой грозы.       — Я не хочу пользоваться твоей слабостью.       — Август, — Дима снова потерся щекой о ладонь, а потом посмотрел прямо и спокойно. — Пожалуйста. Хоть раз в жизни. Просто заткнись.       Следующее, что осталось в памяти — жадные губы, от прохлады которых отступал дрожащий внутренний жар, и ладони, скользящие по спине, накрывая заострившиеся лопатки. Натянутые струнами нервы не выдерживали накала. Дима то словно бы переставал ощущать что-то вовсе, то стонал в поцелуй, не в силах выносить не только ощущение от прикосновений к себе, но и эхо собственных прикосновений на чужой коже.       Он почти было сдался этому бесконечному потоку ощущений, когда Август перехватил его запястье, не давая расправиться с поясом брюк.       — Dima, — прозвучало почти умоляюще, — alsjeblieft. Ik kan mezelf niet meer tegenhouden.       Дима не понимал языка, но эмоции за словами в интонации звенели живой силой: желание, раскаяние, страх.       Очень медленно он провел носом вдоль линии шеи Августа, согревая ее теплым дыханием. Коснулся губами аккуратного местечка за ухом. Мягко прихватил зубами мочку. Пальцы, державшие его запястье, вздрогнули раз, второй и ослабели.       В воздухе пахло приближающейся грозой, вот-вот собиравшейся разразиться ливнем, содрогнуть раскатом. Дима вылизывал терпкую кожу, пока ладони исследовали сильные мягкие бедра. Ощущения путались, размывались, и совершенно неясно, чьи прикосновения и где были, только жар внутри под кожей растекался толчками в такт движениям, пока не захлестнуло жаркой волной, а потом еще одной и еще.       Ленивые поцелуи перетекали в ласки, и потом снова в поцелуи, простыни совершенно сбились, пропитались потом и спермой, а Дима все выцеловывал острые ключицы и никак не мог оторваться, слушая срывающееся дыхание и такие живые мольбы на давно мертвом языке.       И только к утру, когда через неплотно сгенерированые жалюзи забрезжили первые солнечные лучи, совершенно вымотанный, запыхавшийся и разомлевший, словно переживший бурю, Дима откинулся на подушку и обессилено закрыл глаза. Только успел, прежде чем уснуть, почувствовать, как бережно касаются сухие губы его виска.