Череда одних черных полос

      Реальность доходила до Димы медленно, словно продираясь сквозь сеть обезумевших, нервно перегорающих нейронов. Он невольно отступил назад, почти споткнулся. Старик предупреждающе поднял руку, Август дернулся вперед и вовсе всем телом, словно бы пытаясь удержать Диму от падения.       В раздражении старик ван дер Хольт пробормотал что-то сквозь зубы, завел руку за спину и, не без труда, коснулся верхнего, ярче всего светящегося позвонка. Лицо Августа стало пустым. Он выпрямился, отошел в сторону и закрыл глаза, как любой послушный андроид, получивший приказ отключиться.       — Нет, — громко произнес Дима вслух, словно бы надеясь, что его собственный голос сможет разрушить злые чары. Что сейчас Август снова откроет глаза, рассмеется, объяснит.       Он оставался неподвижным и, с болезненным замиранием сердца, Дима вспомнил тот случай на корабле, когда Август сидел без движения, без пульса, без сердцебиения.       — Как это вообще возможно?       Дубин уставился на старика, на ван дер Хольта — он заставил себя произнести это мысленно, но правда все равно не укладывалась в голову, слишком оглушительной она была, слишком невозможной.       — Август — уникальный, — подал голос Хольт. — Единственный в своем роде.       — Но как??       — Что именно? — ван дер Хольт вежливо поднял бровь, и Дима разве что не взвыл, таким знакомым был этот жест и так чуждо он выглядел на морщинистом сухом лице.       — Как вы это сделали?       — О, мы снова на «вы», — усмехнулся Хольт, и Диме послышалась в этом смешке едва ли не издевка. — Ладно. Что интересует вас в первую очередь, Дима? Потому что я много чего смог сделать.       — Он вел себя как человек, как живой человек! Это не может быть машина, я много работал с искусственным интеллектом, я знаю.       — Он не ИИ, — согласился Хольт, — это верно. Но он и не человек. Август — машина, управляемая человеческим разумом. Как я и сказал, единственный в своем роде.       — Как это возможно?       — Это долгая история, Дима. Очень долгая.       — Тогда стоит начать рассказывать ее прямо сейчас, — проворчал Дима угрюмо.       Хольт усмехнулся:       — Возьмите стул. И сядьте ближе. У меня слишком слабые глаза, чтобы видеть на таком расстоянии.       Дима покосился на неподвижную фигуру Августа, так и замершую у основания постели старика, и, после небольших колебаний, подтащил тяжелый стул к другой стороне, подальше от него.       — Итак? — с нажимом повторил Дима.       Ван дер Хольт расправил невидимую складку на одеяле. Дубин невольно зацепился взглядом за высохшие, побелевшие от времени руки, выступающие артритные узлы суставов и, задумавшись, едва не пропустил, когда старик начал говорить:       — Во всем виновато мое увечье. Я был ребенком, когда произошел несчастный случай и эта технология, — Хольт махнул, указывая на громоздкий, приковавший его к постели позвоночник, — подарила мне несколько лет жизни. Врачи говорили, я не доживу и до тридцати пяти.       Он усмехнулся каким-то своим мыслям.       — Так бы все и вышло, если бы вдруг не выяснилось, что мой позвоночник — это не только игрушка, позволяющая ходить и наслаждаться тем, что осталось от моей жизни, но и новый источник чистой энергии, достаточный, чтобы многое, казавшееся тогда невозможным, стало реальным: новые двигатели, технологии, космические программы. Колонизация Солнечной системы.       Улыбка старика стала мечтательной.       — Это были золотые годы здесь, на Земле. Наука, техника, медицина — все развивалось с невероятной скоростью. Новые виды генераторов энергии смогли замедрить процесс моего... кгхм... умирания, но до открытия сыворотки было далеко, а дел было так много. И тогда мы начали исследования в области нейронауки. Что такое сознание, как можно им управлять, можно ли его переносить, как управлять механизмами одной силой мысли или, если быть точнее, волной мозгового излучения. Я был идеальной кандидатурой для исследования: позвоночник и так снимает и регистрирует всю мозговую активность, а усилить распространение сигнала можно достаточно простой конструкцией... впрочем, это скучные и неважные детали. Все, что было нужно — это разработать машину, которой я мог бы управлять. Приемник.       Дима нервно сглотнул и снова покосился на Августа. Казалось почти неприличным говорить о нем вот так.       — Первые прототипы были далеки от идеала, конечно. Простейшие конструкции, скорее механические. Прорыв случился когда мне исполнилось восемьдесят. Первый прототип, позволивший мне ходить. Казалось бы, еще тридцать лет активной жизни, чего его можно пожелать, но...       — Сыворотка Паркера? — преположил Дима наугад.       — Именно. При первичных исследованиях Венеры... простите Дима, я вечно пользуюсь старыми именами, Нового Петербурга, конечно. Так вот, практически сразу мы обнаружили невероятные свойства окисленной почвы. Она не могла излечить мою спину или вернуть молодость, но я оставался в здравом уме и памяти, чтобы работать дальше.       — Колонизация Нового Петербурга была больше тысячи лет назад, — зачем-то озвучил Дима очевидный факт.       — По местному времени, — педантично уточнил Хольт. — Или, примерно, семьсот сорок лет по Земному времени. Но на самом деле открытие случилось за двести восемьдесят лет до колонизации.       Дубин замолчал, не в силах осмыслить озвученное.       — В какой-то момент, — как ни в чем ни бывало продолжил ван дер Хольт, — технология, на базе которой был разработан Август, едва не стала достоянием общественности. Все было готово к презентации, но случившийся скандал похоронил идею на корню.       — Скандал? — снова встрепенулся Дима.       — Ничего важного настолько, чтобы оно сохранилось в истории, — отмахнулся Хольт, — хотя в моменте это казалось практически крахом компании. Знаете, Дима, если долгожитие чему-то и учит, так это тому, что нет ничего важного. Абсолютно ничего.       Дима насупился:       — Это неправда!       Ван дер Хольт медленно пожал плечами:       — Счастье, горе, влюбленности, потери, войны, голод — проходит вообще все. Я пережил так много... слишком много всего, возможно.       — Что случилось потом? — спросил Дима. — После сорвавшейся презентации?       — Инвесторам сообщили, что программа похоронена, но я продолжал работу. Я был уже слишком стар, чтобы покидать постель, и андроиды были моим единственным способом жить. Со временем получился Август — венец технической эволюции. У этой модели есть все: нервные окончания, вкусовые рецепторы, независимая цепь электропитания на основании тириума и, что немаловажно, практически неуязвимая конструкция.       — Никакие это не наноботы в крови! — неожиданно озарило его.       Хольт покачал головой:       — Боюсь, что нет. Ни одна биологическая структура не может регенирировать с такой скоростью или восполнять такое обширное количество повреждений. А вот технический скин — может.       — Но ведь кровь, — снова зачем-то заспорил Дима, — у него в венах кровь, а не тириум!       — Дима, почему тириум голубой?       Опешивший от неожиданного вопроса Дубин пожал плечами. Этот вопрос никогда не приходил ему в голову.       — Какие-нибудь особые физические свойства вещества? — предположил он. — Проводимость?       — Потому что людям хотелось отличать машины от себя, — просто пояснил Хольт. — Людям было некомфортно, что в венах, если позволите так выразиться, роботов, течет жидкость, неотличимая на вид от их крови. Поэтому тириум стал голубым.       — А вы сделали его красным?       — Со временем все меньше людей знали об Августе, и я не хотел делиться с миром всеми подробностями своей жизни.       — Совет директоров тоже не знал? — удивился Дима. — Они не знали, что в Петербурге была лишь оболочка?       Хольт болезненно скривился:       — К сожалению, совет директоров — это круг людей лучше прочих осведомленных об Августе.       — Но зачем тогда это нападение?       — Чтобы объявить меня мертвым и отключить от системы. Для восстановления прав доступа я должен пройти идентификацию, любую, хоть самую простейшую. Вот только это действие мгновенно рассекретит координаты Земли.       — То есть, стоило бы вам попытаться зарегистрироваться в системе, то...       — Здесь бы уже были убийцы, которым даже особо стараться не пришлось бы.       — Но почему тогда у Августа остались доступы?       — Физические доступы, — педантично уточнил Хольт. — Потому что все мои изобретения — плоть от моей плоти, фигурально выражаясь. В основе всего лежит мой личный код ДНК, и у Августа просто физически невозможно забрать способность подключиться практически к любой системе мира. Добавьте к этому, что он нигде не зарегистрирован, у него нет ни идентификатора, ни серийного номера — ничего. Он призрак, существующий вне корпорации. Это позволяло мне легко путешествовать инкогнито все эти годы.       Хольт сухо хохотнул:       — Во всяком случае, пока один офицер не арестовал меня за нарушение закона, который я же и придумал.       Дима невольно усмехнулся в ответ. Казалось, это случилось в какой-то другой жизни.       — То есть, это тоже были вы?       — Это всегда был я, — уточнил Хольт. — Август, разумеется, обладает контуром самообучения и базовым интеллектом на случай разрыва сигнала с хостом, но это только запасной механизм. Я управляю им, как если бы это было мое собственное тело, и получаю реакции в ответ также.       Диме показалось, что его нейрохимия уловила какое-то странное движение феромонов в воздухе, что-то похожее если не на ложь, но близкое, как вдруг до него дошло. Он горячо и некотролируемо покраснел лбом, щеками, шеей. Даже ладони — и те вспотели от невыносимого, удушающего стыда. К счастью, ему не пришлось озвучивать ничего вслух, Хольт понял все сам:       — Практически всегда, — поправил он сам себя и отвел взгляд. — В некоторых ситуациях я все же отключался.       Дубин ткнулся горящим лицом в ладони и мучительно застонал. Сейчас он даже не мог сказать, что было хуже: узнать, что ночью он был совсем не с тем человеком, с кем он думал, или понять, что он был пьян настолько, чтобы не заметить, что он и не с человеком вовсе.       Строго говоря, даже в этой ситуации не было ничего сверхъестественного. Люди частенько влюблялись в андроидов, хотя законы планет запрещали такие отношения регистрировать официально. Машина становилась идеальным партнером, она была способна дать человеку все, что тот только мог пожелать. Но для Димы Август не был машиной, он был человеком: раздражающим, противоречивым, добрым, смешным, язвительным. Человеком, что старше Димы на столетия.       — Вы мне врали, — простонал Дубин, пытаясь пережить самый унизительный позор в своей жизни, — все это чертово время вы мне врали.       Он думал, что Хольт сейчас просто рассмеется ему в лицо, но тот неожиданно спросил:       — Дима, вы верите в судьбу?       — Вы издеваетесь? — мрачно поинтересовался Дима, медленно выпрямляясь.       — Нисколько.       — Нет, не верю.       — Тогда позвольте вам показать кое-что.       Движением ладони Хольт развернул перед Димой фотографию. Фото было очень старым и явно нейрооцифровывалось, скорее всего, неоднократно. Изображение было неподвижным, маленького разрешения, блеклое и словно сделанное с какого-то личного досье: портрет мужчины в очках. Портрет Димы.       Точнее, кого-то очень на него похожего. Некоторые детали внешности все же отличались: у мужчины на фото глаза были чуть более широко раскрыты, волосы светлее, а плечи уже. Одежда была и вовсе странная.       — Я надеюсь, вы достаточно взрослый, чтобы знать, как появляются дети? — с не особо скрываемой иронией поинтересовался Хольт.       Дима не отказал себе в удовольствии раздраженно закатить глаза.       — Между прочим, зря вы так, — кривовато ухмыльнулся старик. — Есть особые причины, почему каждый плод проходит обязательную программу обновления генов.       — Потому что это исключает возможность врожденных отклонений, — заученно повторил Дима то, что знает каждый школьник, — а также обеспечивает пластичность генов для внедрения нейрохимии в последствии.       — Все намного проще, — улыбнулся Хольт. — Первая колония Венеры насчитывала чуть менее пятисот человек, в общей сумме на планету отправилось порядка полутора тысяч, многие из которых являлись друг другу родственниками первого порядка: дети и родители, братья и сестры. Генетического материала для заселения планеты катастрофически не хватало, поэтому ДНК детей начали изменять, включая в процесс данные давно умерших людей. Код каждого ребенка, рожденного в Новом Петербурге несет в себе след человека с Земли. Более того, по какой-то случайности, база планеты включает в себя жителей старого Петербурга. Так что вы, в какой-то степени, потомок этого мужчины. Вас даже зовут одинаково, кстати.       — Откуда вы знаете?       — Мы были знакомы, здесь, на Земле. Мне, кажется, и тридцати тогда не исполнилось. Как я и говорил, со временем проходит все, даже шрамы от неслучившейся влюбленности.       Дима удивленно вытаращился:       — А вы были?..       — Ничего серьезного, к сожалению, — пожал плечами Хольт. — Я был слишком молод, глуп и, думаю, высокомерен.       — Ну да, совсем другое дело, не то, что сейчас, — пробурчал Дима себе под нос.       Ван дер Хольт не расслышал, или только сделал вид.       — Теперь вы понимаете? Насколько мизерны были мои шансы из миллионов и миллионов людей, живых и умерших, встретить именно вас — практически идентичную его копию, от имени до характера. Что это, если не судьба?       Дима снова спрятал лицо в ладонях, затем взъерошил волосы. Ван дер Хольт молча наблюдал за ним из своей постели. Лицо старика посерело, осунулось.       — Я не знаю, что мне со всем этим делать, — наконец резюмировал Дима. — Просто не знаю.       — Ничего и не нужно. Примите душ, поешьте. Я бы предложил вам прогуляться до пляжа и искупаться, но ночью это опасно, можете напороться на ядовитую рыбу или морскую змею. У меня осталась парочка незаконченных дел, но со всем можно будет разобраться завтра. Я бы хотел немного отдохнуть, если не возражаете.