Вернуться домой

***

      Эндрю чувствует, как сон покидает его. Он не понимает, что служит этому причиной, потому что знает, спустя несколько лет с Нилом он мог бы спать беспробудно, не считая те редкие случаи, когда прошлое всё же напоминало о себе. Оно всё ещё пугает, заставляет ёжиться и вздрагивать, но потом Эндрю вспоминает, что это всё ещё прошлое, а главный монстр мёртв. Аарон постарался, и он видел, как его тело пало, подобно самому страшному чудовищу из тех детских рассказов, что ему удалось когда-то прочесть.       Поэтому Эндрю не понимает, что происходит. Ещё слишком рано для того, чтобы вставать. Солнце не взошло, не размыло небо красными и оранжевыми оттенками. А его внутренние часы на этот короткий отпуск быстро перенастроились, и теперь он в лучшем случае встаёт к двум или трём часам дня.       Веки слишком тяжёлые, чтобы их открыть, но он всё ещё пытается это сделать. Он моргает, переворачивается на другой бок, ожидая прижаться к тёплой груди и ощутить груз чужой руки на своём теле. Он проводит ладонью по смятой простыне, она всё ещё тёплая, но едва ли там можно кого-то найти. А затем он понимает — Нила нет. Это заставляет что-то в груди взволнованно метаться.       Он успокаивает себя, говорит, что это в духе Нила уйти куда-то, чтобы проветриться. Может, побегать, как любит его идиот. Может, просто отошёл отлить или покурить, последнее не было для них редкостью. Другая его часть не может этого вынести, она утверждает, что что-то не так. Это как предчувствие, надоедливое и назойливое, не дающее покоя. Выработанное годами и почти никогда не подводящее.       А потом Эндрю открывает глаза и всё понимает. Нила нет. Его дорожной сумки, с которой он прибыл в университет, тоже нет. Он знает это, потому что та обычно лежит под столом и на ней любит сидеть Сэр или Король, в зависимости от того, кто первым займёт это место. Сейчас там пусто. Там ничего нет.       Тошнотворное чувство паники накрывает его с головой. Он так давно этого не ощущал, что это почти больно. Нет, ему правда нестерпимо больно, будто сдирают кожу живьём.       Эндрю надеется, что ошибается.       Он свешивает ноги с кровати, подавляя дрожь во всём теле. Облегчение накатывает на него волной, когда он слышит, как что-то или точнее кто-то шумит в соседней комнате.       Эндрю сглатывает слюну и почему-то во рту как никогда сухо. Его тошнит. Он сжимает собственные ладони в кулаки с такой силой, что те потряхивает. Это не злость и не ярость, это холодная паника и боль, обволакивающая каждый кусочек его кожи, каждую косточку.       Ручка двери съезжает вниз, дверь привычно скрипит. Нил, находящийся в полном беспорядке и запихивающий вещи в сумку, замирает, будто пойманный преступник.       У Эндрю вот-вот рухнет мир, который он заново выстроил благодаря Нилу. Для Нила. А Нил… Нил сбегает. Нил собирался и собирается сбежать. Снова.       Эндрю прикрывает глаза, чтобы не видеть лица Джостена. Не видеть ненавистных голубых глаз, шрам в уголке пухлых губ, кусочек едва заметных чернил, оставшихся от татуировки сделанной в Гнезде. Больше всего он не желает наблюдать то отчаяние на его лице, что, наверное, отражается в его собственном.       Он старается вспомнить косую улыбку Нила. Озорную и никогда не предвещающую ничего хорошего. Не для Эндрю, у которого после неё обычно громко стучит сердце в груди, хотя, казалось бы, он уже давно должен был забыть о наличии этой ущербной мышцы. Он вспоминает смех Нила и его едва заметные ямочки на щеках. Он вспоминает его безмятежное, почти нежное выражение лица по утрам, когда им не нужно никуда спешить и торопиться. Когда у них есть только они друг у друга и ничего больше. Только они и нет целого мира за окном, который вечно что-то требует и только и делает, что вынуждает. Нил непременно бы втянул его в утренний неторопливый поцелуй с паршивым дыханием, а Эндрю бы проворчал что-то язвительное и грубое. Джостен бы снова глупо улыбнулся и что-то внутри Эндрю опять бы размякло, заставляя его в очередной раз вернуть Нила в постель, чтобы продолжить то, что они начали ранее.       А затем он делает это. Он открывает глаза и сталкивается с реальностью, от которой подкашиваются ноги:       — Ты уходишь?       Вот так. Один вопрос. И чёткий ответ «да», что рушит абсолютно всё. Эндрю даже не спрашивает, что послужило триггером и от чего Нил захотел сбежать в очередной раз. Он лишь надеется, что Джостен не хотел сбежать от него. От Эндрю. И от всего, что у них было. Есть.       Вместо того чтобы поддаться своим чувствам. Своему страху. Он незаинтересованно спрашивает:       — Куда?       Нил молчит. Нил не понимает, потому что Эндрю сменил тактику. Обычно всё происходит по-другому. Джостена переклинивает, что-то из прошлого шепчет ему бежать и он собирает сумку, приходит Эндрю и просит остаться, он прикасается к нему достаточно аккуратно, чтобы убедить, что тут — в их квартире, безопасно.       Сейчас Эндрю не делает ничего из этого, разве что садится, соприкасаясь коленями с полом и ждёт, когда Нил кивнёт, давая разрешение прикоснуться к нему.       — В Остин.       Эндрю ведёт ладонью по его рыжим чуть отросшим волосам, которые он просил состричь, но Нил всё ещё не любил парикмахерские и чужие руки на себе. Поэтому Эндрю смирился, ему даже нравится, если быть честным. Нилу идёт. У него жёсткие волосы и в обычное время Эндрю бы проворчал, сказал бы что-то про дикобраза и наслаждался бы смехом Нила. Сейчас он молчит и лишь запоминает, будто действительно боится, что Нил исчезнет и скроется в толпе, снова пряча свою внешность.       Эндрю мычит, перебирает медные пряди, поглаживает кожу, не задевая шрамов, зная, что они как никогда чувствительны и что Нил точно не готов к прикосновениям, хоть сам он этого и не признаёт.       У Нила влажные глаза, он не плачет — ни один из них не умеет этого делать, но это что-то близкое к этому. Он дрожит, и кажется, что ещё секунда и не выдержит. В руках зажата футболка, Эндрю знает, что она не Нила, потому что это его футболка. Должно ли Эндрю волновать то, что Нил пытался взять его вещи с собой? Возможно. Интересует ли Эндрю это в данный момент? Нет. Нил, всё ещё находящийся в нестабильном состоянии? Очень даже да.       — Давно хотел там побывать, — тянет Эндрю, может быть даже лжёт. Его голос звучит так спокойно и глубоко, что Нил невольно чуть расслабляется, и расстояние между ними чуть сокращается. — Да или нет?       Нил в недоумении. У Нила происходит замыкание. Он моргает. Раз. Два. А потом его озаряет:       — Ты хочешь поехать со мной? — его голос звучит надломленно и хрипло, напоминает битое стекло.       Это странно. Это неправильно. Потому что Эндрю должен был пытаться его отговорить, а не предлагать бежать вместе. Но сейчас… сейчас Эндрю устал. Он чертовски боялся, что однажды проснётся и Нила не будет. Что он просто не успеет вернуть его домой. И что-то в нём злорадно шепчет, что в этот раз Нил не остановится, что он оставит Эндрю позади, как ненужный балласт, утягивающий его на самое дно.       — Да, — это не громче шёпота, это правда, которой он делится, зная, понимая, что ему могут сказать «нет» и всё прекратится, исчезнет. Они исчезнут. То, что между ними исчезнет.       Нил выглядит сломленным, поражённым правдой, будто действительно не ожидал, что кто-то, что Эндрю, захочет остаться рядом с ним даже спустя столько лет вместе. Будто думая, что он мог наскучить Эндрю, показаться ему слишком сложным, чтобы продолжать бороться с прошлым за них.       Правда в том, что Эндрю не может оставить Нила. Он, как болезнь, как неизлечимая опухоль, не дающая покоя и остающаяся с ним до конца жизни. Эндрю бы хотел этого. Чтобы Нил остался. Навсегда.       — Я… — дрожь, что слышится в голосе Нила, почти осязаема. Он чувствует, как дрожит весь его мир, готовый развалиться от одного только слова Нила. Одно слово и всё прекратится. Одно слово и Нила не будет.       Рыжеватые ресницы Нила подрагивают, словно крылья бабочки Монарха. Глаза Нила теперь не выглядят столь отрешёнными и подёрнутыми дымкой, как минутой ранее. Он выглядит более осмысленно. Будто действительно начинает понимать, где находится.       Эндрю ведёт ладонью по его плечу, едва заметно, но уловимо. Прикасаясь так аккуратно, будто Нил — это нечто хрупкое, и от одного прикосновения он может разбиться. Может, так оно и есть. В период своих плохих дней они оба слишком хрупкие.       Нил не отстраняется, не говорит нет, он тянется к этому прикосновению. Он хочет большего. Ему нужно большее. Эндрю позволяет это.       Нил прижимается к его груди, прячет лицо в чужой шее и вдыхает запах сигарет, карамели, какого-то дорого одеколона, которым пользуется Эндрю, и слушает, как неровно бьётся сердце и, что странно, всё равно в унисон с его собственным.       Эндрю держит его рядом с собой, не оставив никакого расстояния, стерев границы, и чувствует беспорядочно вздымающуюся грудь, неровное дыхание на коже и мягкий шелест губ. Одна его рука остаётся на чужой спине, другая зарывается в беспорядочные кудри и слегка поглаживает, оттягивает концы так, как Нилу нравится.       В объятиях странным образом каждый из них чувствует себя в безопасности, несмотря на то что когда-то ни один из них не мог этого представить. Им понадобилось время, чтобы понять и принять это.       — Мы можем это сделать?.. — Нил не отстраняется, всё ещё обдаёт тёплым воздухом шею Эндрю.       Эндрю мычит, ждёт продолжения.       — Просто машина, дорога и мы. Недалеко. Никакого Остина. Мне нужно… — голос Нила обрывается, совсем заглушается и теряется, но Эндрю понимает его. Понимает, как и всегда.       — Да.       Нил отстраняется, и Эндрю всего лишь на секунду прикасается своими сухими губами к его лбу — маленькая традиция, которую когда-то первым начал Нил.       Они оба прикрывают глаза, наслаждаясь этим крохотным моментом. Оба знают, что эта ночь будет бессонной, долгой, с большим количеством горького дыма от сигарет, пустой дорогой, фарами, разгоняющими ночную тьму, и сплетёнными руками. Но оба также знают, что они вернутся. Вернутся домой — в их безопасное место. Вместе и никак иначе.