punchline

В определённый момент такая смена деятельности стала Сайно забавлять — словно между ними была своего рода ролевая игра. Точнее, роль Сайно оставалась неизменной, это аль-Хайтам кочевал из одной должности в другую, меняя их социальный статус и привнося в их отношения новые цвета и оттенки вместе с каждой такой трансформацией. Оказывается, аль-Хайтам был не просто хорошим актёром, но ещё и действительно разносторонней личностью — такая пустая трата таланта, если спросите Сайно, — вот вам и учёный, и секретарь, и стратег, и лидер оппозиции, и Великий мудрец, а теперь ещё и, вот, подопечный генерала Махаматры в экспедиции (хотя сам аль-Хайтам предпочитал слово референт). Удивительнее всего для Сайно во всей этой ситуации было то, что аль-Хайтам сам это предложил. И юный генерал знал его достаточно хорошо и долго, чтобы понять, что инициатива от него исходит только при наличии угрозы смертельной опасности — ну или как минимум уровня государственного переворота. Или в том случае, если ему что-то от кого-нибудь нужно, но Сайно искренне не мог предположить ничего, что могло бы понадобиться от него аль-Хайтаму, когда они уже давным-давно находились в тех отношениях, когда о любой услуге можно было просто попросить. Поэтому когда аль-Хайтам обратился к нему с предложением, что генералу Махаматре не помешало бы компетентное сопровождающее лицо, что, в свою очередь повысило бы продуктивность и безопасность его экспедиций, Сайно даже не знал, что сказать. Нет, он знал. Ему стоило сказать «нет», потому что есть два нюанса. Во-первых, он работает один, потому что это безопаснее: он больше не хочет брать на себя ответственность за жизни своих коллег и подопечных во время опасных экспедиций, когда может справиться самостоятельно. Во-вторых, в одиночку он работает быстрее, а любое сопровождение тормозит его. Но когда в ответ на вопрос, кого же аль-Хайтам предлагает на эту роль, он выдвинул самого себя, Сайно задумался. Они уже работали вместе в пустыне, и как бы не хотелось этого признавать, их сотрудничество не было самым приятным, но оно было продуктивным, плодотворным и гладким. Аль-Хайтам умён, расчётлив и внимателен, он не тот, кто идёт на риски, не взвесив все «за» и «против» и не просчитав все возможные варианты событий. Потому если бы Сайно и решил выбрать подобного человека в качестве напарника для экспедиций, аль-Хайтам был бы самым подходящим вариантом: надёжнее человека в стенах Академии на данный момент он не знает. Он мысленно чертыхается, потому что если бы Сайно сам не додумался до этого, аль-Хайтам точно использовал бы эти аргументы, чтобы его убедить. И это бы сработало. Сайно тогда ответил ему, что подумает, мысленно решив для себя, что даст этому шанс. Только один раз и только для этого расследования, надеясь, что аль-Хайтам не разочарует его (и что не позволит подвергнуть себя опасности). В конце концов, для актуального дела, за которое он недавно взялся, мог бы пригодиться переводчик. Так что почему бы, в самом деле, не попробовать? Подготовка к экспедиции занимает ещё около недели, в процессе которой Сайно посвящает аль-Хайтама во все детали и нюансы расследования. Собрать провизию, навестить Тигнари, чтобы пополнить аптечку (для себя он берёт только всё самое необходимое на крайний случай, но с аль-Хайтамом вместе с ним может потребоваться расширенный инвентарь) — и можно отправляться. Сайно надеется покончить с этим делом как можно скорее и безболезненнее, но что-то ему подсказывает, что это расследование выпьет из него больше крови, чем ему хотелось бы. Профессиональное чутьё, возможно. К тому же зайти в этот раз придётся дальше, чем он когда-либо выбирался в пустыню. Это смущало больше всего, потому что он не уверен, на сколько хватит его изнеженного учёного спутника, который жалуется на песок в сапогах, и какова вероятность, что вскоре Сайно придётся волочить его за собой по песку. Удобная обувь, солнцезащитный крем (по его собственной формуле, между прочим), плащ и головной убор — Сайно искренне надеется, что аль-Хайтам выживет (или нет). В любом случае, услышав подробности дела и почему он так нужен генералу Махаматре в этот раз, аль-Хайтам стал проявлять ещё больший интерес к перспективе пойти вместе с ним, что с головой выдаёт в нём закоренелого харавататца. Сотрудничество с Храмом Молчания открыло для Академии огромное множество новых знаний и перспектив, включая древние тексты на исчезнувших и зашифрованных языках, а сотрудничество с Сетосом, храни аль-Ахмар его прогрессивные взгляды и острое, критическое мышление, открыло для Сайно возможность изучить старые преступления и добавить новые пункты в судебный приговор мудрецов Академии за последние пятьсот лет. Ему было слишком интересно, как Академия смогла хранить в тайне фиктивную организацию на протяжении нескольких сотен лет, и вычислить всех, кто был причастен к этому из оставшихся на службе людей сейчас и не числятся ли за ними ещё другие преступления. И одним из способов поддержания статуса лжехрама Молчания было использование кодового языка, который в действительности какое-то время назад использовался в стенах храма Германубиса, на котором велось делопроизводство в фиктивной организации, но у Сайно есть подозрения, что он использовался просто для вида. И именно здесь ему нужен аль-Хайтам: Сайно верит, что если кто-то во всём Тейвате и сможет дешифровать секретный язык, у которого не осталось ни одного носителя, это именно он. Но помимо архивов Храма Молчания им придётся навестить ещё одно место: причиной, почему Сайно вообще забил тревогу, стало сообщение о том, что в районе Долины Дахри было обнаружено сообщение, подписанное эмблемой Храма Молчания, на том же самом языке. Академия запретила проводить какие-либо исследования в этом месте много лет назад, а после инцидента с активацией руинного голема к этой местности вообще запрещено приближаться. Но такие постановления не имеют никакого отношения даже к вымышленному Храму Молчания и издаются напрямую мудрецами и матрами. Сайно надеется, что благодаря аль-Хайтаму ему удастся сдвинуться с мёртвой точки и хотя бы на шаг приблизиться к разгадке этой серии странных и запутанных дел. Пустыня встречает их зноем и жаром, который обжигает лёгкие, когда Сайно вдыхает горячий воздух полной грудью. Последняя его экспедиция закончилась месяц назад, а потом он был слишком занят делами в городе и в Академии, чтобы выкроить время для прогулок, поэтому успел уже соскучиться по этому месту. Аль-Хайтам выглядит менее воодушевлённым, но учитывая обстоятельства, по которым они здесь вдвоём оказались, жаловаться у него вне опций. Он прикрывает глаза на мгновение, ощущая мягкий песок под ногами вместо пыльного плиточного покрытия улиц города, а потом оглядывается вокруг. Сегодня им нужно попытаться добраться до оазиса на западной границе земли нижнего Сетеха, иначе в противном случае, если им придётся свернуть в сторону Аару для ночлега, они потеряют много времени и встретиться с Сетосом в Храме Молчания смогут только послезавтра. Аль-Хайтам оказывается на удивление… приятным напарником. В том плане, что он не жалуется, не нарушает запланированный распорядок ходьбы и отдыха, не докучает, не тормозит и слушает указания Сайно, поэтому первая половина дня проходит без происшествий, и они довольно продуктивно продвигаются к поставленной цели. Аль-Хайтам читает в перерывах на отдых, обменивается короткими диалогами с ним в процессе ходьбы, и в целом Сайно для себя отмечает, что новоиспечённый напарник рядом с ним ощущается так, будто его и нет вовсе — в хорошем смысле. И что при всей своей придирчивости работать вместе с аль-Хайтамом ему очень даже терпимо — а ведь не так давно они вообще не могли прийти ни к соглашению, ни к компромиссу, чтобы работать в одной команде. Возможно, совершить государственный переворот и перестроить страну как-то благоприятно сказывается на климате в рабочем коллективе. В душе Сайно начала теплиться надежда, что у этой экспедиции может оказаться хороший исход. До тех пор, пока они не сбились с курса, поэтому он решил спросить дорогу у небольшой группы пустынников с караваном. Он не очень любил это делать, потому что всегда был высок риск наткнуться если не на радикалов — которых после разоблачения мудрецов стало, конечно, гораздо меньше, но они далеко не исчезли насовсем, — то на приверженцев негативных взглядов относительно Академии. Которых было много не то что в пустыне, а даже в городе и в стенах самой Академии, потому что такие вещи не проходят бесследно и не забываются быстро. Сайно понимал причину и что завоевать доверие пустыни будет тяжело и на это потребуется много времени, так же, как понимал, что его не любят. Это было взаимно, хоть и по другой причине с его стороны. Но когда сбиваешься с курса посреди пустыни по дороге, которой раньше никогда не ходил, выбирать не приходится. Сегодня ему помогли, завтра его послали в Дуат — он привык к этому настолько, что даже не заметил, в какой момент всё резко пошло не так, когда они наткнулись на очередных агрессивно настроенных и острых на язык пустынников. Он опомнился, когда было уже слишком поздно. Он хотел бы отмотать время назад, предугадать, как аль-Хайтам поступит, но предугадать такое было невозможно. Они приближаются к каравану, Сайно приветствует путников, и на свой достаточно простой вопрос получает достаточно красноречивый ответ: — Я и мои парни не имеем дел с шавками Академии, которые сосут себе на должность. У вас все там одеваются в тряпки как из борделя? Рожа у тебя выглядит соответствующе. Ты клеймо на имени пустынников. Следом раздаётся громогласный гогот остальных пустынников, нашедших шутку их главаря, по всей видимости, умопомрачительно смешной. Сайно фыркает и подавляет желание закатить глаза. Бесполезно. Не стоило даже подходить к ним: как будто он ожидал чего-то другого от банды головорезов. По ним сразу было видно, что кучка воров, не иначе. Что ж, его промах. Он разворачивается и собирается уже уходить: больше им тут нечего ловить, — ожидая, что аль-Хайтам последует за ним, но резко оборачивается назад, когда слышит глухой удар, звонкий хруст и пронзительный вой одного из пустынников — того самого, что говорил с ним последним. Он не верит своим глазам, видя, как аль-Хайтам — из всех людей! — отряхивает руку после удара, с которой стекают капли крови, и своим ушам, когда слышит: — В следующий раз выбирай выражения, когда разговариваешь с генералом Махаматрой. Ты сейчас назвал тряпками из публичного дома одеяния жрецов Германубиса, который служил при твоём господине, которому вы так поклоняетесь? Который наделил того, кого ты только что оскорбил, своей силой? По-хорошему ты даже дышать не имеешь права в его присутствии. На дешретском. Сайно впервые слышит, как аль-Хайтам разговаривает на дешретском пустынном языке — да и этого языка самого по себе он уже много-много лет не слышал, потому что наёмники разговаривают на пустынном диалекте сумерского либо на ломаном сумерском, если общаются с жителями города. На чистом дешретском языке в наши дни говорят только либо коренные племена пустынников, либо радикалы. Почему аль-Хайтам выбрал этот язык? Решил, что так Сайно его не поймёт? Нет, Сайно уверен, что правильно понял каждое слово: на этом языке с ним с рождения разговаривали в Храме Молчания. Понял об этих наёмниках что-то, чего Сайно почему-то не разглядел? Он обязательно спросит об этом позже. Сейчас он чувствует, как вокруг запястья уверенно, но осторожно смыкаются пальцы, и его тянут вперёд, и он поддаётся, как тряпичная кукла, потому что в ушах пульсирует кровь, сердце стучит в горле и он не в силах отвернуться и оторвать расфокусированного взгляда от группы пустынников перед ним, от капель крови на песке, от искажённого болью лица. Как будто это ему только что разбили, по всей видимости, нос, будто выбили из лёгких воздух, сбили с ног и хочется провести рукой по лицу, утереть кровь, которой на нём в действительности нет, но что-то горячее обжигает ему щёки. Сумев всё же отвернуться и оставить позади ту картинку, что намертво запечатлелась у него перед глазами, он переводит взгляд на аль-Хайтама. Из-за разницы в росте Сайно не видит его лица, а приподняться и заглянуть было бы слишком заметно. Сайно отчего-то в целом не хочет привлекать к себе внимание сейчас, в горле болезненно пересохло, да и нечего ему сейчас сказать, хотя напряжённая спина перед его взором и сжатая в кулак ладонь сигнализируют о том, что сказать что-нибудь, возможно, не было бы лишним. Запястье жжёт фантомным жаром в том месте, где аль-Хайтам держал его за руку — и точно так же горят и щёки, что, Сайно надеется, не сильно заметно. Он никогда не строил иллюзий относительно своего роста и телосложения, в том числе в сравнении с аль-Хайтамом, — это бы не сыграло ему на руку, учитывая род его деятельности, — но прямо сейчас, в этот самый момент он чувствует себя как никогда маленьким посреди этой огромной пустыни, рядом с аль-Хайтамом, после того, что он сделал. Это не страх — Сайно знает, что физически он сильнее пяти таких изнеженных учёных вместе взятых, — это просто… До такой степени на него не похоже? Это просто… Аль-Хайтам вступился за него? Ударил кого-то из-за… него? Из-за какой-то небрежно брошенной фразы? Сайно не нуждался ни в чьей защите, он бы сам ударил того пустынника, будь то необходимым, но сейчас дело было не в подорванной репутации — Сайно беспокоило нечто другое. Что-то, что сверкнуло в неизменно незыблемом взгляде бирюзовых глаз в тот момент, что отразилось в бледных поджатых губах, отпечаталось кровью на сбитых костяшках. Глаза Сайно невольно метнулись к той самой руке, которую аль-Хайтам пытался от него прятать, это было очевидно. Он подавляет желание закатить глаза и отворачивается. Какой же дурак. Он ведь мог и сломать себе палец или даже целую кисть, если удар не поставлен. Сайно решает сосредоточиться на задаче попытаться всё-таки найти дорогу до ближайшего оазиса, чтобы разбить лагерь на ночь, и убедить аль-Хайтама дать ему осмотреть свою руку. Прочие мысли подождут более подходящего момента — у них впереди ещё целое нераскрытое дело. Идти до оазиса пришлось около двух часов, и к моменту, когда они закончили разбивать палатку, успело стемнеть. Не стоит и упоминать, что всё это время они провели в обоюдном молчании, с каждой минутой которого Сайно всё больше жалел, что согласился на эту добровольно-принудительную компанию. Меньше всего он хотел, чтобы кто-то пострадал из-за него, тем более по такой бестолковой причине, а он потом не знал, как посмотреть этому человеку в глаза и как завести разговор, потому что после одного поступка всё его представление о человеке рассыпалось, и теперь он видел перед собой лишь кусочки разрушенной головоломки, которую так кропотливо и старательно собирал на протяжении долгого времени. Он снова вернулся к той точке, когда он не знает, чего ожидать от аль-Хайтама, и это не интригует, а заставляет насторожиться. Вновь. Как тогда, в первый раз в пустыне. Угли в костре потрескивают, пока Сайно бездумно ворошит их палкой, поджав колени к груди. Аль-Хайтам выходит из палатки, закончив раскладывать вещи внутри, и как только Сайно видит следы запёкшейся крови на жилистом бледном запястье, съедающее изнутри чувство вины и беспокойства перевешивает всё остальное. — Принеси аптечку и иди сюда. Аль-Хайтам выглядит заметно обескураженным, но едва ли удивлённым, к прямолинейности и командному тону Сайно уже давно привыкший. — Сядь рядом и дай мне свою руку. Зато к удивлению генерала, он безропотно слушается, протягивая запястье. Сайно стирает остатки крови и прилипший песок мокрой тряпкой, насухо вытирает руку и осторожно обрабатывает пострадавшую область вокруг костяшек, убирая кусочки стёртой кожи — очевидно, удар пришёлся не только в нос, но задел и зубы того пустынника, — умело и со знанием дела. И не проронив ни слова. Он лишь вскидывает беглый взгляд на аль-Хайтама, чтобы отметить напряжённые брови и сжатые в тонкую линию губы, но кроме этого — ничего: ни жалоб, ни звуков, ни попыток выдернуть руку. Сайно немного расслабляется, не встречая видимых преград и препятствий со стороны аль-Хайтама, и не может не отметить: — Для изнеженного учёного ты довольно стоически переносишь травму и перевязку. Он разрывает зубами пакетик с бинтом и отматывает необходимое количество для повязки. — Лёгкая царапина способна нарушить хрупкую душевную организацию изнеженных учёных? Это новость. Сайно криво улыбается и оборачивает бинт вокруг костяшек, затем — продевает по очереди через пальцы. — Во-первых, я видел и слышал от Дехьи всякое из историй о сопровождении её нанимателей. Во-вторых, это — не просто царапина, аль-Хайтам, — Сайно наконец встречается с ним взглядом. — При отсутствии подготовки и поставленного удара последствия могут быть серьёзными. Тебе повезло, что ты не сломал запястье, а, скорее всего, ограничился лёгким ушибом и внешними повреждениями. — Мне стоит напомнить тебе о том, почему ты в последний раз оказался в Бимарстане? Сайно в ту же секунду опускает взгляд обратно. — Это другое. — Тебе зашивали дыру в животе, Сайно. — Сколько раз я просил тебя не лезть в мою историю болезни? — У меня нет таких полномочий — я просто поговорил с Тигнари. Сайно закатывает глаза и отпускает его перебинтованную руку. На нём это выглядит неестественно и неправильно, и на душе у Сайно от этого очень странно. Его собственные ладони почему-то горят, хотя он сидит не так уж и близко к костру. А у аль-Хайтама руки будут оставаться неизменно холодными, сегодня он узнал, очевидно, даже в пустыне. — Я знал, что ваша неожиданно завязавшаяся дружба не приведёт ни к чему хорошему. А теперь не напрягай руку и дай ей отдохнуть, если ты хочешь иметь возможность писать ей к моменту, как мы доберёмся до руин. — Моя способность писать и сейчас в полном порядке, спасибо за беспокойство. Пронзающий взгляд янтарных глаз опасно вспыхивает в свете костра — о, Сайно почему-то снова не боится смотреть ему в глаза. — Это взаимно, вот только я сам в состоянии за себя постоять и не нуждаюсь в защитниках, большое спасибо. Он собирается подняться и уйти, но рука аль-Хайтама падает ему на плечо, останавливая и разворачивая обратно, заставляя обратить всё внимание на него. — Тогда почему ты промолчал? Почему позволяешь так с собой разговаривать? Сайно готов поклясться, что увидел в глазах аль-Хайтама в этот момент что-то, чего никогда не видел раньше, либо что-то, что видел до этого лишь единожды — что заставляет и его кровь нагреваться и обнажает нервы. Но, возможно, ему только лишь кажется в тусклом свете костра. — Один удар — и все пятеро собирали бы кости по всей пустыне. Почему, Сайно? Я не понимаю. — Аль-Хайтам, успокойся, — он отстраняется и ведёт плечом, сбрасывая с него руку. Его имя, сорвавшееся с губ аль-Хайтама таким тоном, оседает чем-то липким и едким у него внутри, точно так же, как и в тот раз в Аару, когда он попытался устроить ему допрос. — Что с тобой вообще происходит? Его поведение и реакция на вещи сегодня не поддаются объяснению, и Сайно бы подумал, что он порезался о какое-нибудь ядовитое растение или наступил на галлюциногенный гриб, вот только он не сводил глаз со своего новоиспечённого напарника в течение всего пути и не мог что-то из этого пропустить. Если бы Сайно его недостаточно хорошо знал, он бы решил, что аль-Хайтам злится. Но такого тоже быть не может: для этого нет ни одной здравой и веской причины. Поэтому в самом деле, какого чёрта с ним сегодня происходит? — Умоляю, я стал матрой в семнадцать, генералом — в двадцать четыре. Ты можешь догадаться, как часто я с тех пор об этом слышу. Аль-Хайтам догадывался. И злился от этого только сильнее. — И всё равно я не могу постигнуть, как это связано с тем, что тебя оскорбляют средь бела дня на ровном месте, а ты разворачиваешься и уходишь. Сайно начинает с досадой: — А что я должен был сделать? Если я буду реагировать на каждый выпад, каждый раз, когда кто-то пытается меня задеть, спровоцировать, разозлить, на каждую похабную шутку, каждый комментарий по поводу внешнего вида, моего наряда, того, как я попал в Академию или получил эту должность — список можно продолжать вечно… Если я буду каждый раз реагировать на подобное, это будет значить, что их цель достигнута, что они смогли задеть меня за живое и спровоцировать. А это не просто удар по репутации, это будет значить обнажить все мои слабости, и я не могу этого допустить. Сайно продолжал сверлить дыру в запястье аль-Хайтама, что покоилось у него на коленях, лишь бы не поднимать на него взгляд в процессе своего монолога, который, очевидно, давался ему тяжело — вплоть до этого момента. Сайно резко вскидывает на него глаза, и аль-Хайтам готов поклясться, что никогда до этого не видел их настолько выразительными и… открытыми. И в них читалась уязвимость и неприкрытая обида. — Мне казалось, из всех людей ты первый, кто должен это понимать: разве ты не поступаешь так же? Все те слухи, что ходили о тебе, пока ты был мудрецом, разве тебе не было всё равно? Разве ты отреагировал хотя бы на один из них? Чем это отличается? Аль-Хайтам замирает, потому что впервые в жизни, кажется, не знает, что ответить. Ему было всё равно на слухи, да. Ему было всё равно, что думали о нём другие: он о них не думает вообще. Аль-Хайтаму было всё равно, что ему говорили, это правда, но Сайно… Сайно и эта ситуация — это действительно другое. Это что-то, что он не мог просто так оставить. Это что-то, что рисковало вывести его из себя абсолютно иррационально и вместе с тем совершенно обоснованно. Но что он мог сказать Сайно? Что всё из-за того, что кто-то предположил такое про человека, к которому он дышит не совсем ровно? Что всё потому, что от мысли о Сайно с кем-то другим у него зачесались кулаки — чего никогда не происходило раньше? Прочистив горло спустя добрые полминуты, он наконец отвечает: — Одно дело слухи, а другое — открытый харассмент, Сайно. Сайно отводит взгляд в сторону. — Это не– Я реагирую, если кто-то пытается атаковать меня или сделать что-то… не совсем пристойное, можешь не переживать. Аль-Хайтаму искренне хочется, чтобы каждый из этих людей больше никогда не смог пользоваться руками. — Обычно ограничиваются подобными высказываниями… Но это неправда, если тебе когда-нибудь было интересно, — Сайно не знает, с чего в нём проснулось желание оправдаться и обелить свою репутацию — и перед кем? Перед аль-Хайтамом? — Я знаю. — Мне вообще никогда не нравилось– — Сайно. Это нормально. Никто так не думает. «Я так не думаю». — Я серьёзно, это даже не подлежит обсуждению. На губах в ответ — грустная улыбка. — О, ты удивишься– — Никто, кроме тех, кто не умеет добиваться поставленных целей и задач потому, что у них нет амбиций и они ничего из себя не представляют, разумеется. Сайно думает, что это мило, — то, что аль-Хайтам действительно так думает. Не о нём, конечно, а в концепте. — Беспристрастный и хладнокровный секретарь Академии, оказывается, способен на эмпатию. А мне всё было интересно, те слухи, что ты на самом деле робот, подосланный из Снежной, это правда или нет? Сайно замечает, как уголки его губ приподнимаются, а напряжённый прищур глаз превращается во что-то тёплое и расслабленное, и задаётся вопросом, с каких пор он стал подмечать изменения в лице аль-Хайтама и научился их трактовать. — Ничего бредовее в своей жизни не слышал: откуда в Сумеру взяться роботу из Снежной? Почти такая же небылица, как десять клонов Второго предвестника Фатуи. Сайно смеётся тихо, но искренне, и это самое потрясающее, что аль-Хайтам когда-либо видел. — Спасибо, аль-Хайтам. Тебе было не обязательно делать это, я могу постоять за себя, когда это необходимо, но… всё равно спасибо. Только пожалуйста, не бей никого в Академии: закон о клевете на вышестоящее должностное лицо существует не просто так. Иначе мне придётся и тебя привлечь к ответственности. — В Академии тоже кто-то так говорит? — Аль-Хайтам. Аль-Хайтам усмехается и не может отвести от него глаз. — Хорошо. Как пожелает мой генерал. Сайно больше не находится что ответить и снова отводит взгляд, а аль-Хайтам благодарит всех богов, что в свете костра и фонаря рядом с палаткой он может рассмотреть румянец, что расцветает на его щеках. Вокруг его глаз появляются морщинки, когда он улыбается, и аль-Хайтам помещает их на ту же полочку в разделе «Сайно» внутри его ментальной библиотеки, где хранятся веснушки, которые тот пытается замазывать, но что отчётливее видны под знойным пустынным солнцем, ямочка на пояснице, родинка на рёбрах и как он почёсывает кончик носа, когда пытается уйти от неудобного вопроса, а глаза отводит вниз и в сторону, если смущён. Секретная секция, которую аль-Хайтам хранит под десятью замками, запретная даже для него самого. Сайно улыбается ему — и Аль-Хайтаму хочется, чтобы он так делал всегда. Аль-Хайтам согласен сломать ещё пару-тройку носов и пальцев, — чужих и собственных, — если это необходимо, лишь бы Сайно ещё раз ему улыбнулся, чтобы бинтовал ему руку, чтобы держал её в своих ладонях — и эта мысль кажется аль-Хайтаму очень даже рациональной. Основополагающей, он бы даже сказал. Аль-Хайтам снова улыбается ему в ответ так же, как ранее, уголками глаз — он всегда больше делает это глазами, нежели действительно улыбается губами. Сайно только сейчас замечает, насколько они у него сухие и как трещинки расходятся из-за движения. Сайно хочется– — Тебе стоит отдохнуть. Ему требуется пару секунд, чтобы сморгнуть своё наваждение и заставить кровь снова поступать к мозгу. — Мне? Я в порядке. Если кто-то из нас и ранен, то это ты. Я планировал дежурить и дать тебе отоспаться — в конце концов, это резкие изменения в твоём привычном режиме сна. — У меня на руке — ушиб и царапина, а всю последнюю неделю я перестраивал режим специально для экспедиции. Даже слышать не хочу этот нонсенс. Сайно хмурится. Старый добрый аль-Хайтам не заставил себя ждать. — Нонсенс? Да я просто пытался о тебе поза– Знаешь что? Забудь об этом. Сайно отпускает его руку. Внезапно становится холодно. — Ты недооцениваешь мои навыки и принижаешь мои способности. Что-то не припомню за тобой такого, когда мы в последний раз работали вместе в пустыне. Кажется, кто-то воспринял слова об изнеженном учёном слишком буквально. — Ещё одно слово — и ты ночуешь под открытым небом, — вертикальные зрачки сужаются предупреждающе. — Хочешь дежурить? Вперёд. Только не буди меня, если станешь закуской для скорпионов или те пустынники решат пойти за нами, чтобы поквитаться. Он забирается в палатку и укладывается на своём спальном месте, поворачиваясь к аль-Хайтаму спиной и объявляя так, что этот разговор окончен. Как только Сайно ограждает себя от остального мира, любые попытки пробиться через его крепость будут тщетными — аль-Хайтам тысячу раз слышал в свой адрес слова о том, что он твердолобый, непробиваемый строптивец и его упрямству нет равных во всём Сумеру, но объективно? Они просто не встречали Сайно. Поэтому он выключает светильник возле входа в палатку и устраивается рядом. Сухой ночной ветер кусает его везде, куда может проникнуть, запястье изнывает и Аль-Хайтам мысленно чертыхается: слишком много проблем из-за такого пустякового дела, как один раз ударить кого-то в лицо. В иной ситуации он бы более тщательно просчитал все исходы и последствия, но уже слишком поздно для того, чтобы жалеть о прошлом — да и жалеть ему не о чем. Сайно обладает какой-то уникальной способностью заставлять аль-Хайтама совершать необдуманные поступки, но он не жалеет ни об одном из них, совершенно. Он усаживается поближе к костру. Хорошо, что взял с собой книгу, хоть Сайно и настаивал, что это лишний груз и она ему не пригодится. Голубая линия на горизонте индицирует, что до рассвета осталось меньше четырёх часов — если Сайно за это время сможет поспать, то будет хорошо. Выспаться у Сайно не получается, как и у аль-Хайтама — почитать свою книгу. Уже спустя минут двадцать на его плечи падает верблюжий плед, — он никогда не видел настолько тёплой ткани в городе Сумеру, — а из палатки высовывается белая макушка. — Ты решил всю ночь дежурить снаружи, даже ничем не укрывшись? А я-то думал, что имею дело с самым умным человеком в Академии. Аль-Хайтам игнорирует комментарий целиком и полностью. — Не спится, генерал? Оторвав взгляд от книги, он замечает, что Сайно переминается с ноги на ногу, кутаясь в покрывало, и почёсывает кончик носа. — Вроде того. Немного. Аль-Хайтам закрывает книгу. — Составишь компанию? Он готов поклясться, что увидел, как на лице Сайно мелькнул отблеск улыбки, прежде чем он плюхнулся на землю и устроился у него под боком, и именно в такие моменты аль-Хайтам меньше всего его понимал. Именно в эти моменты он был для аль-Хайтама наиболее привлекательным. Потому что чем больше он чего-то не понимал, тем сильнее ему хотелось узнать это. Понять, выяснить, изучить, запомнить до мелочей — но понять Сайно не получалось. С самого первого дня он был для аль-Хайтама неразрешимой загадкой, головоломкой, которая усложнялась пропорционально тому, чем сильнее он пытался в неё погрузиться, с дотошностью учёного и самоотдачей исследователя. — Ты пялишься, — слышит он сбоку, пока Сайно на него даже не смотрит, выставив руки перед костром. Он моргает дважды, восстанавливая связь с реальностью и понимая, что да, кажется, действительно пялился, и переводит взгляд на огонь. — Прошу прощения. Сайно усмехается — и его поведение имеет всё меньше смысла для аль-Хайтама, а запястье напоминает о себе ноющей болью, и по шее спускается жар. Бездна бы его побрала — возможно, плед чересчур тёплый или ему серьёзно напекло в голову за этот день в пустыне. — Аль-Хайтам. — М? — Можно я спрошу кое-что? — …Я слушаю. — Почему ты тогда ответил тому пустыннику на дешретском языке? Пауза. — Мне следовало догадаться, что ты владеешь дешретским языком, но, должен признаться, это для меня довольно неожиданное сведение. — Мне не нравится, когда от меня пытаются что-то скрыть. Особенно если это те люди, которым я доверяю и для которых я делаю исключение и беру с собой в экспедицию, понимаешь? В его словах — не укор и не обвинение, единственное, что аль-Хайтам от них чувствует — это откровенная честность. Поэтому он решает, что у него нет причин не ответить Сайно тем же. — Всё совсем не так, как ты думаешь. Заговори я с ними на языке Академии, они бы меня не поняли даже при условии, что знают язык. Ни одно слово на языке их опрессоров не имеет для них значения, им нужно было услышать это на их языке. — А бить в нос было обязательно? Это тоже часть перевода? — Скорее, авторская ремарка. Мягкий смех разносится в ночной тишине, пока Сайно кладёт голову ему на плечо, забираясь под плед. Такой же колючий и тёплый, мягкий и обжигающе горячий в этот самый момент, как и Сайно сам. — Довольно досконально перевёл, да. Аль-Хайтам не может сдержать ответной улыбки. — Если потребуется, я могу повторить каждое слово из сказанного мной ранее на двадцати языках. Сайно мотает головой. — Не надо. Лучше поговори со мной ещё на пустынном. Я сто лет не слышал этого языка. И аль-Хайтам продолжает: — Конечно. Что ты хочешь, чтобы я сказал? Сайно кладёт указательный палец на подбородок, на мгновение задумавшись. — Как насчёт… «Я дурак, а ты всегда прав, и мне нужно чаще прислушиваться к твоему мнению, потому что ты обо мне заботишься»? — Разумеется. Ты дурак, а я всегда прав, и тебе нужно чаще прислушиваться к моему мнению, потому что я о тебе забочусь. Он упивается видом того, как щёки Сайно вспыхивают почти таким же красным, как и цвет его глаз. — Ты– Удар кулаком, который прилетает ему под рёбра, по меркам Сайно, конечно, шуточный, — вот только аль-Хайтам совсем не шуточно сгибается от него пополам. Но у него не остаётся времени размышлять о своём позоре, резко оказавшись в двух сантиметрах от лица Сайно, — раскрасневшегося, горячего, — и одного расфокусированного взгляда всё ещё разгневанных глаз на его губах достаточно, чтобы аль-Хайтам почти потерял самообладание во второй раз за сегодняшний день. Он собирает всю свою волю в кулак для того, чтобы не сглотнуть и отстраниться, оттягивая воротник безрукавки и пропуская руку через волосы. — Сайно, наверное, нам стоит– Губы Сайно поверх его — красная вспышка во тьме, — и снова Сайно всё делает за него, притягивает и требовательно целует, видимо, потому что у него смелости хватит на них обоих, потому что Сайно всегда будет делать шаг ему навстречу, когда аль-Хайтам делает два назад. В очередной раз выбивает воздух у него из лёгких и рассудок из головы, заполняя их запахом жасмина, горячего песка и грозы, своими непостоянствами и противоречиями, дикими повадками, совместными чашками кофе за прочтением очередного отчёта, умопомрачительными шутками, которые Сайно никогда не адресует ему, улыбками и взглядами, которые заставляют его задумываться, может быть, между ними есть что-то большее. Может быть, оно всегда было чем-то большим. Целовать его ощущается именно так, как аль-Хайтам себе представлял — чего он, разумеется, никогда не делал, если кто-нибудь когда-нибудь его об этом спросит. Сайно приподнимается, чтобы быть с ним на одном уровне, и аль-Хайтам без раздумий пересаживает его себе на колени. Пустыня больше совсем не ощущается холодной — ему кажется, что она сейчас сожжёт его заживо. Воспоминания переносят его в тот вечер в Аару, их договор о неразглашении того, что почти произошло в руинах храма. Едкий смешок взбирается вверх по горлу, когда он понимает, что Сайно, вероятнее всего, заставит его подписать ещё один после сегодняшней ночи и скрепить клятвой на крови — возможно, буквально. Если у аль-Хайтама ещё хоть капля её останется. Любовь нерациональна, думает он, пока Сайно целует его шею, а собственные пальцы ловко маневрируют через вырезы в шортах на бёдрах, которые не раз не давали ему уснуть по ночам. Если ему и было суждено связать свою жизнь с другим человеком, он должен был извлечь пользу и удобство для себя из этого союза, думает он, сидя в сердце пустыни просто потому, что это был отличный предлог провести время наедине. Плодотворная романтическая связь основывается на совместимости индивидов, где они могут что-то почерпнуть и привнести в свои отношения, думает он, считая разы, когда Сайно пытался спровадить его до Селестии, их конфликты интересов и свои перебитые рёбра и запястье, сжимающее сейчас белоснежные волосы на затылке. Каждый раз, когда Сайно спас его, когда понимал его без слов, когда заставлял его чувствовать. Словно ему снова шесть лет и он потерял единственных людей, которые могли бы доказать ему, что даже такой, как он, способен на любовь и он её достоин. Словно ему снова восемнадцать и он потерял последнего человека, которая могла показать ему, что такое любовь чувствовать. Сейчас ему двадцать восемь и Сайно сверг вместе с ним правительство, Сайно приносит ему самый вкусный кофе в Сумеру, хоть аль-Хайтам уже давно не его вышестоящий, Сайно переставляет для него книги в библиотеке и документы в архиве, Сайно спас его жизнь, когда на него совершали покушение и держали в заложниках, Сайно молчит вместе с ним, слушает его или спорит, когда аль-Хайтаму это нужно. Если Сайно — это всё, что ему когда-либо было нужно, — так уж ли его любовь нерациональна и бессмысленна? Этот вопрос остаётся теплиться на задворках его сознания, когда Сайно тянет его за собой на землю. Уже практически рассвет, когда они лежат в палатке, рука аль-Хайтама бездумно перебирает белоснежные волосы, пока Сайно дремлет у него на груди. Это могут быть его последние минуты, если кто-то решит устроить на них засаду в этот самый момент, но по крайней мере в свои последние моменты жизни он будет счастлив. И он с трудом сдерживает вздох, когда Сайно зовёт его, потому что предвидит последующий разговор и не готов разбивать это мгновение так быстро. — Очередной договор о неразглашении, я так понимаю? Сайно приподнимается на руках и смотрит на него сверху вниз, серьёзен как никогда. — Ты думал, я буду жалеть об этом? В таком случае ты ещё больший идиот, чем я воображал всё это время, — и добавляет спустя пару мгновений, уже тише: — Это ведь я тебя поцеловал. — В прошлый раз ты тоже– Сайно кладёт ладонь поверх его рта. — В любом случае, давай отложим этот разговор до конца нашей миссии, ладно? Мне нужно много о чём подумать, а у нас слишком много дел, которые требуют выполнения. — Профессионален, как и всегда. Меньшего и ожидать не приходится от генерала Махаматры. Сайно наверняка чувствует укол в его словах, но едва ли может его за это винить. — Я не собираюсь убегать от тебя, даю слово. Я просто хочу понять, что нам теперь делать со всем… этим. Прошение отсрочки вместо прямого требования договора о неразглашении? Аль-Хайтам мог бы пойти на это. В конце концов, это прогресс в сравнении с прошлым разом, и действия Сайно всё равно всегда говорят за него больше, нежели слова. Охрипший разнеженный голос и красные отметины на бёдрах — тоже. Да, определённо. Аль-Хайтам может пойти на это. В конце концов, впереди у них ещё целая экспедиция. — А если так подумать, то учитывая последние обстоятельства, может быть, те пустынники и не были во всём так уж и неправы. Если забыть о том, что ты больше не Великий мудрец. Аль-Хайтам поднимается на локтях, опрокидывает Сайно на спину и нависает сверху, прижав его к полу. И смотрит со всей серьёзностью. — Сайно. Никогда — ты слышишь меня? Никогда больше так не шути. — Не то что? — Сайно в ответ улыбается ему хитро и лукаво — играет с ним. — Дашь в нос? Аль-Хайтам хмыкает и ухмыляется ему глазами. — Предпочту использовать более эффективные способы заставить тебя замолчать. Узкие зрачки расширяются с интересом, словно у кошки, и он едва заметно вскидывает брови, наклонив в сторону голову. — Продемонстрируешь? Аль-Хайтам готов поклясться, что взгляд Сайно метнулся к его губам ещё до того, как он наклонился, чтобы заткнуть его поцелуем и, он надеется, выбить прочие глупые мысли из его головы хотя бы до конца ночи. И некогда потухший огонёк надежды в его сердце затеплился вновь.