Заяц — Волк

Утро долбит в стекло сизым градом, цокает по раме, будто малые барабаны висят прямо за окном и рвано тюкают по темечку. «Вста-вай, вста-та-та-вай, встататататавай!» — выпевают они, и Волков приоткрывает один глаз. Снаружи сыро и пасмурно, и уже неделю то снег, то град, то острые сосульки падают с крыш. Цербер, вон, едва не заболел, и это при живых-то родителях. Просто они с Зайцевым легкомысленно целовались за гаражами как подростки, пока их чистокровный вест-хайленд-уайт-терьер жрал лёд и бог знает, что еще. На древних часах с кукушкой начало десятого, но Волкову влом вылезать из постели. Сегодня воскресенье, можно с чистой совестью валяться хоть целый день. Тискать Зайцева и Цербера, обедать в пять часов вечера и воевать за пульт от телевизора, потому что Зайцев любит хоккей, а Волкову не терпится узнать, что Люсия скажет Мауриньо в сто восемнадцатой серии. «Вста-татататата-вай!» — нервные градины прыгают по подоконнику и разбиваются колючими брызгами. Волков садится в кровати, лениво зевает и вдруг теряет Зайцева и теряется сам. Потому что по соседней подушке не разбросаны блондинистые пряди, не сопит умильно острый нос, не дрожат светлые ресницы. Потому что Зайцева в спальне нет. Из кухни тянется горячий масляный запах, и Волков бредет к его источнику с закрытыми глазами, как ненасытный зомби в поисках пропитания. По дороге заруливает в ванную и через несколько минут чувствует, что проснулся. Подкрадывается к Зайцеву сзади, дует на оголённую шею, и мелкий завиток мечется из стороны в сторону. — Осторожно! — бухтит Зайцев, орудуя поварешкой в глубокой миске. — Я же обожгусь! Губы Волкова скользят по коже, нос утыкается в затылок, руки сами ложатся на талию. — Похоже, кто-то здесь останется без блинов. Волков блины обожает. Не так, как Зайцева, конечно, Зайцева он обожает чуть больше. Следом идёт Цербер, а затем уже блины, на третьем почётном месте. С растопленным сливочным маслом, земляничным джемом и домашним мёдом с пасеки Гризлева. Иногда Зайцев начиняет блинчики творогом или фаршем, скатывает в тугие рулеты и обжаривает до хрустящей корочки, и тогда — какой стыд! — блины взбираются на полуторное место в его личном рейтинге. На обеденном столе две керамических овечки, солонка и перечница, сидят в объятиях мамы-овцы в поварском колпаке и таращатся по сторонам. Зайцев зовёт их Пикси, Докси и Ре‐эм, а Волков — Меее, Беее и почему-то Кукареку. У него вообще с именами беда. Скулящий Цербер просится на ручки поближе к овечкам и недовольно рычит — у него с ними давние счеты с тех пор, как Волков в шутку назвал его Пикси. Помимо веселой блеющей троицы Цербера интересуют блины, и Волков подозревает, что в собачьей иерархии они с Зайцевым плетутся далеко в хвосте, после куриных гузок, печёнки и свиных ушей. Горка блинов пухнет на глазах. Зайцев ловко жонглирует двумя сковородами, желтоватое тесто льется из огромного половника на раскаленное днище, шипит и лопается нежными порами. Волков ворует два блина — себе и Церберу и шепотом умоляет пса не чавкать, но им не везет. У Зайцева словно глаза на затылке, он как тот самый профессор Хмур?.. Грюми?.. из книжек про Поттера, которые Люсик угрожает подарить Волкову на день рождения. — Собакам нельзя блины! — возмущается Зайцев и слишком сильно дергает сковороду. Золотистый блин плюхается на пол, приводя Цербера в исступление. — Они от них толстеют! Волков незаметно щупает собачьи бока, но у Цербера чересчур много шерсти. Цербер покрыт ею целиком, она длинная, лоснящаяся и густая, и Волкову кажется, что под ней крайне мало самого пса. — А куда девать этот? Который упал. — Выброси. Волков чешет голодающего Цербера между ушами и сует ему собачью вкусняшку. — У него будет инфаркт или инсульт, — говорит Зайцев, выкладывая последний блин на блюдо. — Поэтому кыш! У Зайцева узкая лямка сползает с плеча и болтается где-то у локтя, низкие штаны едва держатся на сильных бедрах, в пупке мерцает бусинка пирсинга. У Зайцева кожа цвета золотистых блинов, земляничные губы, медовые кудри. Волкова вот-вот хватит инсульт или инфаркт, или поразит другая смертельная болезнь, когда трудно дышать и забываешь собственное имя. Не страшно, думает Волков, лишь бы ты всегда помнил, как меня зовут.