flos cavea

      Место вкола покрывается грязно-бордовой корочкой, ещё одной. Распирающее чувство, словно изнутри протыкают тупым ножом, расползается по предплечью, норовя спровоцировать судорогу. Чуть выше уже началось нагноение. Но это больше не имеет значения, ничто не имеет значения.       Сейчас есть только сверхновая.       Маленькая белая точка расползается лазурными кругами, переходя в кроваво-красные обручи, являя собой ярчайшую сферу из газа и пыли. Сквозь сплетения вен прорывает себе дорогу зеленый стебель, оборачиваясь спиралью, достигает мозга и оплетает сверхновую словно коконом, удерживая, не давая взрыву выйти за пределы, нарушить гомеостаз, убить. Заостренные концы шипов медленно вытягиваются по сторонам, врезаясь в мягкие ткани, впиваются, это практически иглоукалывание, направленное на причинение вреда. Это защита. Защита всей системы от саморазрушения, это отторжение оболочки, бренной плоти, порочащей таинство сверхновой. Кокон деформируется, утолщается, виднеются бутоны, ещё скрытые зеленым. Свет уже не просачивается сквозь стебли, лишь обозначает - внутри что-то есть. Белые лепестки показывают свои кончики, пробуя ими организм, оценивая эту среду. Их здесь ждали. Они не выпрыгивают, как клоун из шкатулки, появляются с достоинством, плавно, как руки белого лебедя в свете софитов.       Первый цветок раскрылся, за ним следуют остальные. Танец истинной любви, любви, не списанной с романов и стихов. Одно из соцветий роняет пыльцу на гортань, провоцируя кашель, другое же оплетает легкие, оборачивается вокруг трахеи, шипы лопают альвеолы. Сознание ускользает, сверхновая сжимается в точку. Кто-то щелкает кнопкой пульта, и экран глаз потухает. Здесь, в темноте, слышится лишь журчание белесого ручья, что неспеша разливается по вене. Сначала тихий, звук воды нарастает, приближаясь к чему-то важному. Лепестки спешат спрятаться обратно, но он не опоздал - яд уже настиг кокон.       Сейчас станет легче.       - Дима! Дима, черт бы тебя побрал, что ты опять себе вколол? Лариса, срочно несите капельницу с физраствором! Ты слышишь меня, Сеченов?        Звук исходил снаружи, пропущенный через три слоя ваты, он нехотя достигал ушного прохода, заставляя мозг обрабатывать входящий сигнал. Вдох отозвался режущей болью сразу везде, затем экран снова "включили", и перед глазами появилось нахмуренное лицо, тут же сменившееся горлышком пластиковой бутылки. Холодно и мокро. Не самый лучший способ привести в себя лежащего человека, сделано было явно в воспитательных целях, но сработало. Вата исчезла, резкости в глазах препятствовали теперь только капли воды. Сгиб локтя неприятно обожгло спиртом, послышалось недовольное шипение, кажется, принадлежащее ему самому.       Что ж, поговорим.       - Достаточно. Если ты сейчас не называешь препарат, я отправляю кровь на экспертизу, и в следующий раз будешь валяться здесь один - в голосе Харитона не угроза - обещание, так звучит уставший от дня сурка человек, и это так знакомо, что хочется смеяться. Хорошо, сегодня играем в честность.       - Флозмортин, 5 на 100 - голос практический не дрожит, слабость в теле выдает лишь затухание на последнем слоге. В глазах напротив недоумение сменяется осознанием, затем калейдоскоп вновь поворачивают, и равнодушные блики отскакивают от стекол очков.       - И впрямь, оставалось лишь вопросом времени, когда твоё наивное человеколюбие пустит корни. Буквально. - сквозь насмешку норовит проскочить сочувствие, но, возможно, показалось. Двери кабинета разъезжаются, впуская девушку с капельницей. Можно закрыть глаза.       Они продолжают работать - каждый на своем месте - словно его болезнь действительно ничего не меняет. Лишь Харитон приходит теперь каждую неделю, сам делает инъекцию, меняет дозировку, и обморок перестаёт быть неизбежным последствием. Они обсуждают работу, вступают в ленивые дискуссии, утомленные рабочим днем, просто молчат. Тишина в полумраке кабинета не напрягает. В такие моменты порывает рассказать, вывалить неудобную правду, чтобы хоть немного облегчить ношу, мысли становятся громче, точка вновь разрастается в сверхновую.       Он - академик, учёный, в конце концов. За ним - великое будущее всего мира, весь технологический прогресс. Он поклялся проложить людям дорогу к звездам, открыть безграничный космос, но, какая нелепость, сам погибает от паразитирующей в нем звезды.       Они спасли мир от чумы, стояли у истоков советской науки и до сих пор ни одна газета не обходится без их имен. Начинали вместе - вместе пожинают плоды своих трудов, как коллеги, товарищи, друзья. Между ними всегда была наука, впоследствии, дополненная привычкой, притертостью, осторожным доверием.       С возрастом приходило понимание - они пойдут разными дорогами. Харитон ещё больше зароется в исследования разума, закроется в стенах Академии Последствий, где ему сможет помешать лишь необходимость "обслуживать" своё тело и присутствие "неопытных недоумков, самонадеянно зовущих себя аспирантами". Сеченова же ждала участь народного деятеля, лица предприятия, ему пришлось стать прагматичным политиком, оставаясь, при этом, вдохновленным учёным. Общение с людьми давалось ему легче, чем Харитону, но оно истощало его не меньше, поэтому, совместное молчание было их способом перевести дух, и от того становилось ценнее.       Препарат не мог замедлить болезнь, воздействовал как кислота, разъедающая цветы. Это была временная мера, доступная далеко не всем. Каждый день в одном только советском союзе умирало около 20-ти человек, задушенных невзаимностью. Одна ампула могла стоить чьего-то годового жалования, но такова цена за продолжение жизни, наполненной страданиями. Позже растение снова возобновляло рост, и чем дольше человек болел, тем меньше времени у него оставалось. Спустя месяц инъекция требовалась через каждые три дня и в один из таких дней в глубине зрачков Харитона промелькнуло беспокойство.       - Ты начал цвести - голос рассек тишину, слова упали куда-то на дно осознания.       Сеченов проследил за чужим взглядом и наткнулся на маленький, уже раскрывшийся цветок, проросший прямо сквозь тонкую кожу запястья. Это был нарцисс. На белых лепестках росой блестела кровь, одна капля сорвалась вниз и прочертила бордовую дорожку до самого локтя. Пространство вокруг покрылось мутным куполом, он мог лишь наблюдать за тем, как новый бутон прорывается наружу в том месте, куда только что капала кровь. Больно.       Недостойная смерть - проносится в голове, запуская цепочку безрадостных рассуждений - всё могло быть совершенно иначе. Он никогда не был женат, не женился б и впредь, а старость стала бы его милосердным палачом, оценившим вклад в жизнь миллионов и миллионов людей. Харитон ценил в нем идею, свежий взгляд, но искренне не понимал веры в человечество. Шутка ли - Сеченов сам вложил в его руки заточенный топор. И сейчас шприц в широких ладонях выглядел как подписанный приговор - вот твоя вакцина, ученый, смирись.       Харитон, не обращая внимания на ступор Сеченова, еще раз оценивающе взглянул на цветы, а затем медленно ввел препарат. Неожиданная для неподвижного тела манипуляция послужила причиной тому, что случилось дальше. Прокручивая впоследствии этот момент, будет казаться, что кто-то включил режим замедленной съемки, настолько покадрово отложится в воспоминании эта сцена: вот игла входит в исколотое предплечье, проходя сквозь мягкие ткани, затем большой палец Харитона нажимает на пластиковый поршень и первые капли жидкости смешиваются с кровью в вене, а потом Сеченов дергает рукой. Одно инстинктивное движение, и вторая рука Захарова едва ощутимо касается края лепестка, провоцируя незамедлительную реакцию.       Настоящей и единственной вакциной от болезни была взаимность. Растение чувствовало, что сверхновая больше не опасна - она не взорвется, раскалывая череп пополам, а будет лишь мягко сиять, превратившись в простую звезду, начнет, словно катализатор, усиливать чувства, наполняя их поистине космическим сиянием, чтобы по прошествии лет постепенно раствориться, так неудержимая влюбленность переходит в терпеливую любовь, а затем оседает теплым чувством уюта. Цветы лишь защищают, сдерживают сверхновую, а потому убивают быстрее неё, постепенно превращая тело в цветочную клетку, которой оно и остаётся после смерти. Единственным, кого растение признает равным себе "защитником", становится сам объект чувств, поэтому бутон белого нарцисса, будто "вздохнув" на последок, неспеша расправил все свои лепестки, а потом скукожился, иссох и, наконец, упал прямо на раскрытую ладонь Сеченову.       На этот раз тишину можно было резать ножом.       Лаборант ВОВ-А6, заканчивая уборку помещения, стал невольным свидетелем необычной сцены: начальник отдела нейробиологии Захаров Харитон Радеонович молча покинул кабинет академика Дмитрия Сергеевича Сеченова. По скромным оценкам робота, вслед за закрывшимися дверьми лицо Дмитрия Сергеевича приняло выражение, которое люди описывают не иначе как "постарел на несколько лет". Почувствовав, как от увиденного в его алгоритмах начали появляться негативные артефакты, ВОВ-А6 поспешил удалиться.