Счастлив тот, кто тебя не встретит

10 июля 2011 год.

14:30

Июль выдался поистине жарким месяцем. Для жителей столичного города такая погода была просто невыносимой: лучи палящего солнца не щадили никого, заливая улицы ярким светом. В дневное время горожане предпочитали прятаться в домах, спасаясь от духоты с помощью вентиляторов, мороженого и холодных напитков. И только ближе к вечеру жара становилась менее тягостной, позволяя измученным зноем горожанам вновь покинуть свои дома, а город, постепенно наполняясь голосами прохожих и шумом транспорта, возвращался к жизни. Вика терпеть не могла жару. В особенности в такие дни, когда предстояла поездка в Москву. Раскалённые платформы, нагретые вагоны электричек и толпы уставших пассажиров превращали даже кратковременную поездку в настоящий квест на выживание. В сравнении с этим даже история со свастикой, обнаруженной в старой часовне в ночь праздника «Двух лун», казалась не такой утомительной. По крайней мере тогда не приходилось часами томиться в душном вагоне электрички. Как бы то ни было, сегодня отказаться от поездки она не могла. Обрывки того майского вечера в старой часовне, оставившего после себя липкое чувство тревоги, она не только не пыталась забыть — наоборот, раз за разом возвращалась к ним в мыслях. Имена, выцарапанные на старых стульях, не давали покоя. Она уже тогда поняла: за этим что-то стоит. Что-то, что связано с людьми, о которых в школе предпочитали не говорить. Кинув быстрый взгляд на наручные часы, подаренные лучшей подругой на день рождения, девушка отметила, как тонкий металлический браслет слегка холодит кожу, а стрелки неспешно движутся вперёд, будто напоминая, что обратного пути уже нет. Сделав глубокий вдох и медленно выдохнув, она нервно поправила сумку на плече и крепче сжала ручку чемодана. Ещё несколько минут — и она окажется на платформе одного из столичных вокзалов. Где-то на краю сознания Вики, словно кошка, подкрадывалась тревожная мысль, что она ещё пожалеет о затеянном, однако девушка тут же отогнала её прочь. Поезд дёрнулся, замедляясь, и вскоре вагон наполнился привычной суетой: скрипом тормозов, гулом голосов, отдалёнными объявлениями и железным эхом приближающейся станции. За окном мелькнули навесы платформ, рекламные щиты и длинные полосы перрона — поезд уверенно приближался к Москве. Состав остановился, и двери с тихим шипением распахнулись. Волна тёплого, густого воздуха хлынула внутрь, смешиваясь с запахом обжигающего металла, пота и пыли. Люди зашевелились, поднимаясь с мест, тянулись к выходу, сталкиваясь плечами и сумками. Вика шагнула вперёд вместе с потоком пассажиров. Под ногами отозвалась металлическая решётка тамбура, затем — твёрдая поверхность платформы. Шум вокзала обрушился на неё сразу: гул прибывающих поездов, объявления диспетчера, голоса, перекрывающие друг друга и далёкий гудок. Она на секунду замерла, крепче взявшись за ручку чёрного чемодана, и огляделась в поисках блондинистой особы в кроссовках, дырявых джинсах и белой футболке с изображением излюбленной группы Tokio Hotel. Вокзал шумел, люди проходили мимо, но нужного силуэта среди них не было. Юли нигде не было. Вика, нахмурившись, уже хотела двинуться дальше, как вдруг её резко обняли сзади — уверенно, без предупреждения. — Я скучала! — раздалось над ухом. Она вздрогнула. На долю секунды вспыхнуло раздражение — острое, привычное: Юля всегда появлялась так, будто ей не нужны ни дистанция, ни разрешение. Но это чувство не успело закрепиться. Почти сразу его смыло чем-то другим — тёплым, неожиданно приятным, от чего Вика сама себе не хотела признаваться. И она прижалась в ответ. Потому что это всё-таки была Юля. Та самая Юля, с которой ещё весной они едва не перегрызлись из-за Макса, разговаривая так, будто между ними не может быть ничего, кроме бесконечно холодной вражды. И всё же сейчас она просто стояла за спиной и держала её в своих объятиях — слишком уверенно, слишком собственнически, будто боялась: если отпустит её, и она исчезнет, испарится в тяжёлом воздухе вокзала. — Привет, ты как? Как лето проводишь? — ответила Вика, стараясь звучать спокойнее, чем чувствовала на самом деле. — Ой, давай лучше пойдём в ближайшее кафе, я тебе там всё подробно расскажу, — Юля уже схватилась за ручку чемодана и направилась к выходу. Помолчав секунду, она добавила: — Кстати, ты какое кофе предпочитаешь? Вика вздохнула. Разговор откладывался, но спорить не хотелось — после дороги, духоты вокзала и липкого июльского жара сил на это просто не оставалось. Она лишь кивнула и последовала за Юлей.

***

15:00

Вика задумчиво мешала чайной ложкой молочную пену в латте, почти не вслушиваясь в болтовню Самойловой, но время от времени кивая, чтобы создавать видимость участия в разговоре. Юля говорила без остановки обо всём подряд, временами напоминая Кузнецовой Дашу, но делала это по-своему — по-самойловски: немного дерзкой, насмешливой и поверхностной манере. Погрузившись в клубок мыслей, сплетённых из синих нитей, Виктория некоторое время молча смотрела на собеседницу, сидевшую напротив. Та, казалось, выглядела уже куда спокойнее и даже чуть более раскрепощённой, хотя ещё совсем недавно, по дороге в ближайшее кафе, постоянно оглядывалась на резкие всплески уличного шума, вздрагивала от шагов проходящих мимо мужчин и держалась так, словно всё вокруг было слишком громким, слишком близким, слишком чужим. И всё это время — ни единого проблеска уверенности. Даже сейчас, когда они заказывали еду, Юля так и не подняла взгляда на официанта, словно сам факт зрительного контакта казался ей чем-то лишним — почти недопустимым. Вика нахмурилась и, выдержав короткую паузу, тихо, так, чтобы их разговор не долетел до соседних столиков, произнесла: — Ты в порядке? — Ты, вроде, спрашивала… — резко смутившись, отозвалась светловолосая девушка, отводя взгляд и торопливо откусывая лимонный пончик, будто старалась спрятаться за этим простым движением. — Ты прекрасно понимаешь, о чём я, — не отводя взгляда, спокойно, но жёстко сказала Вика. — Расскажешь сама… или мне из тебя верёвки тянуть? Юля на секунду будто зависла. Не ответила сразу — и даже не посмотрела на Вику, только сильнее сжала салфетку в пальцах, как-будто та могла удержать её на месте. Взгляд сам ушёл к окну. Там всё было слишком обыденным: люди, машины, чужие разговоры. И от того становилось только хуже — словно у всех остальных есть право просто жить и радоваться, а у неё это право отняли с тех пор, как умер её отец. Сказать? Внутри неприятно дернулось. О таких вещах вслух не говорят. Она не делилась этим ни с Максом, ни с матерью — ни с кем. Даже не пыталась. Потому что страшнее самого воспоминания было то, что может прийти следом: непонимание, неловкое молчание, вопросы, от которых не спрячешься, или — хуже всего — жалость. Юля не выносила жалость. В ней было что-то липкое и унизительное, будто тебя уже заранее сделали слабой, поставили ниже, чем ты есть на самом деле. И от этого хотелось только одного — закрыться, отступить, исчезнуть из разговора, пока тебя не разложили по кусочкам чужими взглядами. Но с Викой было иначе. В ней было что-то, чего не находилось ни в Максе, ни в матери — ни в ком из тех, кто должен был бы быть ближе. Не мягкость и не идеальная поддержка, не безусловное принятие. Скорее странная, резкая честность и внутренняя устойчивость, которая не рассыпалась даже тогда, когда становилось неловко, страшно или неправильно. Вика могла злиться, осуждать, резко сказать «ты ведёшь себя глупо» и оказаться права. Она уже делала это раньше — слишком много раз, чтобы сосчитать, особенно когда речь заходила о Каверине. И всё равно это не меняло главного. В самом конце дня именно к ней Юля, скорее всего, и пришла бы. Вика вовсе не относилась к тем людям, которые одобряют всё без разбора или принимают любую правду без вопросов. Напротив — она умела смотреть прямо в глаза чужим поступкам, даже самым неприглядным. Но рядом с ней исчезала необходимость заранее подбирать правильные слова, оправдания и удобные версии себя. Словно она оставляла человеку право ошибаться и не отворачивалась в тот момент, когда это право оборачивалось болью. Юля была уверена: случись с ней что-нибудь по-настоящему страшное, что-нибудь такое, о чём люди предпочитают молчать даже наедине с собой, её ноги сами привели бы её к Вике. Не за оправданием и не за прощением — просто рядом с ней она впервые за долгое время переставала чувствовать себя одиноко. Она быстро провела пальцем по краю стакана, отвела взгляд в сторону и на секунду даже сделала вид, что занята пончиком — лишь бы не встречаться глазами. Кузнецова молчала, выжидая ответа, и это молчание давило сильнее любого вопроса. Юля выдохнула, коротко и неровно. — Мне снился отчим… — сказала она тихо и сразу же отвела взгляд, будто эти слова можно было забрать обратно, пока их никто не успел услышать. Вика не сразу ответила. Лишь едва заметно кивнула собственным мыслям, словно услышанное только подтвердило догадку, к которой она пришла ещё несколько минут назад. Её взгляд на мгновение потяжелел, но в лице ничего не изменилось — ни удивления, ни растерянности. Будто она уже сделала для себя какой-то вывод и теперь лишь ждала, решится ли Юля рассказать остальное сама. — Это не первый раз... — Какой по счёту? — Пятый. На несколько секунд между ними повисла тишина. — Ты говорила с мамой? Юля медленно покачала головой. Пальцы дрогнули и тут же вцепились в виски. Она спрятала лицо в ладонях, словно пыталась укрыться от собственного признания. Плечи, которые всё утро держались с каким-то упрямым достоинством, наконец опустились. Вике на мгновение захотелось пересесть ближе и обнять её. Просто молча, без всяких слов, которые всё равно ничего не исправят. Но она осталась сидеть на своём месте. — Я почти не сплю, — глухо произнесла Юля. Голос тонул где-то между ладонями. — А когда засыпаю, приходит он. Она замолчала. За окном проехал автобус, в глубине кафе звякнула посуда, кто-то засмеялся за соседним столиком. Обычные звуки обычного дня. Только Юля звучала так, будто находилась совсем в другом месте. — И тогда всё начинается заново, — продолжила она после долгой паузы. — Каждый раз кажется, что я уже выбралась, что всё осталось позади... а потом открываю глаза и снова чувствую себя той маленькой девочкой. Юля нервно провела ладонью по лицу. — Когда звонят в дверь, я вздрагиваю. Когда слышу шаги в подъезде — прислушиваюсь. Иногда просыпаюсь среди ночи и несколько минут просто лежу, потому что боюсь пошевелиться. Она коротко вдохнула, но воздух будто застрял в груди. — И самое ужасное, что я понимаю, насколько это глупо. Я знаю, что он не может ничего мне сделать. Знаю. Но всё равно... Голос надломился. Юля подняла голову. Глаза покраснели, ресницы слиплись от слёз, которые она так долго пыталась удержать. Сейчас в ней не осталось ни привычной суетливости, ни способности перевести всё в шутку. Только усталость и страх, накопленный за слишком большое количество бессонных ночей. — Вика, мне очень страшно... Последние слова прозвучали едва слышно. Будто она признавалась не подруге, а самой себе.. Впервые за долгое время. Вика опустила взгляд в чашку с давно остывшим кофе. Несколько секунд она просто смотрела на светлую пенку, словно собираясь с мыслями, , а затем подняла глаза на Юлю. — Так, давай кое-что проясним, — тихо произнесла она. В её голосе не было ни раздражения, ни жалости — только спокойная уверенность человека, который хотел, чтобы его услышали. Вика накрыла ладонь подруги своей и слегка сжала её пальцы. — Твой отчим уже два месяца лежит под землёй. Там, где он больше никого не сможет достать. Никого не сможет похитить или ударить. Никого не сможет напугать. И тебя тоже. Ты понимаешь меня? Юля едва заметно кивнула. Слова застряли где-то глубоко внутри, так и не сорвавшись с губ. Она лишь отвернулась к окну, за которым плавился под июльским солнцем город. По раскалённому асфальту текла привычная жизнь: спешили прохожие, проносились машины, дрожало в горячем воздухе марево. Вика проследила за её взглядом и тяжело вздохнула. Она понимала. Некоторые люди уходят из жизни, но не исчезают из памяти. Они продолжают жить в обрывках воспоминаний, внезапных страхах, в напряжении, которое появляется без причины. Шрамы, оставленные такими людьми, затягиваются медленно. Между ними повисла тишина. Кондиционеры негромко гудели под потолком, наполняя кафе прохладой. За соседними столиками менялись посетители, звенела посуда, негромко переговаривались люди. Мир продолжал двигаться вперёд, не замечая чужих ран. Ни одна из девушек больше не притрагивалась к своим напиткам. Желая разогнать повисшую тяжесть разговора, Юля внезапно вспомнила слова Ромы о странной часовне, в которой недавно побывали ребята. — Кстати, а что насчёт той часовни? — спросила она. — Рома говорил, там будто до сих пор витает дух нацистской Германии. Вика резко напряглась. Настолько резко, что Юля заметила это раньше, чем подруга успела скрыть реакцию. Пальцы девушки непроизвольно сжались на чашке, а во взгляде на мгновение мелькнуло что-то тревожное. Вика уже открыла рот, собираясь рассказать о часовне, но телефон, лежавший рядом, коротко завибрировал. Экран вспыхнул новым сообщением, а номер отправителя по-прежнему был скрыт.

«Виктория, если вы найдёте информацию, срочно сообщите мне. Надеюсь, вы также помните о конфиденциальности»

По позвоночнику пробежал неприятный холодок. Вика ещё раз перечитала сообщение, задержав взгляд на последней строчке. Всего одна фраза, словно струя ледяной воды, мгновенно вернула её к реальности. На несколько часов она почти забыла, зачем вообще приехала в Москву. Новые впечатления, прогулка и неожиданно приятный разговор с Юлей — всё это ненадолго вытеснило из головы истинную цель поездки. Однако расследование никуда не исчезло, а ответы сами себя не найдут. Поэтому, медленно заблокировав экран телефона, Виктория подняла взгляд на подругу. — Юль, ты случайно не знаешь, где здесь поблизости библиотека?