Счастлив тот, кто тебя не встретит

Вика обожала библиотеки. Она часами могла проводить время среди книг, бродя между высокими стеллажами, расставленными десятками разноцветных томов, листая одну страницу за другой, ощущая под пальцами шероховатость пожелтевшей от времени бумаги, хранящей память о прикосновениях чужих рук. Книги для Виктории были не просто увлечением — они становились отдельным миром, наполненным научной фантастикой, захватывающими приключениями и запутанными детективными историями. Большую часть её сознательной жизни они служили убежищем от суровой реальности, помогая переживать трудные времена и находить силы двигаться дальше. Когда Вика в пятом классе перевелась в школу «Логос» — элитное частное учебное заведение, где учились преимущественно дети обеспеченных и влиятельных родителей, — она довольно быстро поняла, что оказалась в совершенно чужом для себя мире. Одноклассники беззаботно обсуждали семейные поездки за границу, новые телефоны, брендовые вещи и дорогие подарки, которые для них были такой же обыденностью, как для Вики поездка на автобусе до дома. Она слушала эти разговоры молча, не зная, что может добавить от себя. Её жизнь была иной — куда более простой и приземлённой. Семья Кузнецовых никогда не купалась в роскоши: её мама работала в кафе поломойкой, а отец — компьютерным мастером. Денег хватало на самое необходимое, но каждая крупная покупка обычно сопровождалась долгими раздумьями и подсчётами. Вика привыкла к этому и никогда не считала себя несчастной. Однако в стенах «Логоса» разница между ней и остальными ощущалась особенно остро. Иногда ей казалось, словно она совершенно случайно забрела не в тот класс и вот-вот кто-нибудь заметит ошибку. Будто все вокруг говорят на одном языке, а она знает лишь отдельные слова. Вика не была изгоем, вовсе нет, она, как и все школьники, сидела за партой, отвечала на уроках, выполняла задания не хуже других, однако всё равно оставалась где-то за невидимой чертой, отделявшей её от остальных. Первые месяцы в новой школе были особенно трудными. На переменах, в столовой, в комнате Вика часто оставалась одна. Обычно, она делала вид, что слишком увлечена домашним заданием. Так было гораздо проще, чем наблюдать, как вокруг неё образуются компании, в которых, казалось, просто не находилось места. Порой одиночество накатывало так незаметно, что к концу учебного дня она ловила себя на мысли, что за весь день толком ни с кем и не поговорила. В стенах «Логоса» это медленно, но верно губило её изнутри. Именно тогда Вика по-настоящему открыла для себя любовь к книгам. Библиотека «Логоса» казалась ей местом куда более загадочным, чем Нарния. Одиннадцатилетняя девочка могла часами бродить между стеллажами, искренне веря, что за очередным поворотом её ждёт какое-нибудь чудо. В её воображении это место жило собственной жизнью: стоило лишь на мгновение отвлечься, и из старинного камина мог выйти сам Барон Мюнхгаузен, а между книжных полок — промелькнуть тень какого-нибудь сказочного путешественника. Книга за книгой, том за томом — Вика читала с такой жадностью, словно пыталась наверстать что-то упущенное. Со временем она познакомилась с Булгаковым, Достоевским, Чеховым, Тургеневым и Куприным, перечитывая некоторые произведения по нескольку раз. Особенно её притягивала проза — истории о людях, их характерах, слабостях и чувствах. Отдельное место в её сердце занимали романы о викторианской эпохе. Джейн Остин стала для Вики настоящим открытием. Она буквально проглотила «Эмму», затем «Нортенгерское аббатство» и «Гордость и предубеждение», вновь и вновь возвращаясь к страницам, которые знала почти наизусть. Но настоящей слабостью Виктории оставались детективы. Она с одинаковым удовольствием бродила по мрачным загадкам Эдгара Аллана По, распутывала хитроумные преступления вместе с героями Агаты Кристи и с интересом следила за ироничными расследованиями Дарьи Донцовой. Тайны, загадки и поиск истины между строк увлекали её куда сильнее любых других историй. Возможно, именно это нравилось ей больше всего. В детективных романах каждая, даже самая незначительная деталь могла оказаться важной уликой, а случайно брошенная фраза — ключом к разгадке. Мир постепенно складывался из разрозненных кусочков в цельную картину, где рано или поздно находилось объяснение каждому событию. В реальной жизни всё было иначе. Далеко не на каждый вопрос существовал ответ, а многие секреты так и оставались погребёнными под слоем времени и чужого молчания. Наверное, поэтому книги дарили Вике то чувство порядка и справедливости, которого ей порой так не хватало за пределами их страниц. Именно поэтому теперь Вика сама оказалась на пути к раскрытию ещё одной мрачной истории, уходившей корнями в нацистские преступления времён Второй мировой войны. Десятилетия спустя её отголоски по-прежнему жили в закрытых стенах элитного пансиона, скрытые от посторонних глаз за фасадом благополучия и порядка. С начала летних каникул Кузнецова уже начала собственное расследование. Часть сведений она находила в сети, изучая архивные документы, старые публикации и редкие упоминания. Для этого Вика пользовалась вымышленным именем и старалась не оставлять после себя лишних следов. Пока найденные факты напоминали лишь разрозненные фрагменты головоломки, но она чувствовала, что постепенно приближается к истине. Собирая сведения по крупицам, Вика наткнулась на следующую интересную закономерность: среди старых архивных документов, посвящённых деятельности нацистских учёных, встречались файлы, которые явно кто-то пытался скрыть. Часть данных была зашифрована, часть повреждена, а некоторые записи и вовсе исчезли из каталогов. Для большинства людей подобные препятствия стали бы тупиком. Для Кузнецовой — ещё одним вызовом. Потратив дни и ночи на расшифровку, она обнаружила одну любопытную деталь: кто-то уже работал с этими материалами задолго до неё. Неизвестный оставлял едва заметные цифровые метки, понятные лишь тому, кто сумел бы добраться до скрытых файлов. Так Вика впервые столкнулась с именем «Прометей». Сначала это был всего лишь псевдоним, мелькавший среди архивных записей и зашифрованных комментариев. Затем между ними завязалась осторожная переписка. Прометей не задавал лишних вопросов и никогда не рассказывал о себе, зато обладал удивительно глубокими знаниями о проектах, связанных с нацистскими исследованиями. Со временем он начал доверять ей отдельные поручения, а Вика взамен делилась найденной информацией. Каждый из них преследовал собственные цели, но их расследование постепенно превратилось в совместную работу. Именно от Прометея Кузнецова узнала, что часть интересующих их документов никогда не была переведена в цифровой формат и до сих пор хранится в архивных фондах московских библиотек. Поэтому сегодня Вика стояла на ступенях одной из старейших библиотек Москвы, надеясь отыскать среди архивных фондов ответы, которые десятилетиями оставались скрытыми от посторонних глаз. Переступив порог библиотеки, Вика вздрогнула, когда за её спиной с глухим щелчком захлопнулась дверь, будто окончательно отсекая внешний шум города. На мгновение она замерла, вслушиваясь в неожиданно плотную тишину, которая резко контрастировала с тем, что осталось по ту сторону стекла и камня. Сделав шаг вперёд, она медленно вдохнула прохладный воздух, пропитанный запахом старой бумаги и дерева. Внутри библиотека встретила её привычной для таких мест тишиной — глубокой, слоистой, в которой даже малейшее движение казалось частью общего, неспешного ритма. Поднимая любопытный взгляд, Вика задержалась на высоких стеллажах, уходящих вверх плотными рядами; библиотека открывалась перед ней как строгий, упорядоченный лабиринт, уходящий куда-то за пределы видимого пространства. Засмотревшись, она не сразу услышала сухое покашливание и резкое «мисс» в свой адрес. Лишь через мгновение её внимание выдернул из размышлений строгий альтовый голос, холодно напомнивший, что она здесь не одна. — Девушка, вы сейчас в этом стеллаже дыру взглядом прожжёте, — произнесла женщина, даже не отрывая холодного взгляда из-под очков от своей работы. — Что вы хотели? — Ох, простите, я задумалась… — растерянно отозвалась Вика, наконец переводя взгляд на библиотекаршу. Вика сделала несколько шагов к небольшому столу, заваленному документами, стопками газет и книг. Среди этого хаотичного порядка выделялись настольная лампа с ярко-красным абажуром и аккуратно разложенные письменные принадлежности. Сама библиотекарша выглядела женщиной лет сорока — сорока пяти. Полная, с тяжёлым взглядом и крашенными в тёмно-зелёный цвет волосами, у корней заметно отдающими сединой. Голубые глаза, холодные, почти ледяные, внимательно изучали Вику. Вика невольно съёжилась под этим взглядом, несмотря на летнюю духоту в помещении. — Ну-с, — протянула библиотекарша. — Здравствуйте. Мне нужны архивные материалы времён Второй мировой войны. — И позвольте узнать, какие именно? — голос стал суше. — Желательно всё, что связано с деятельностью нацистских учёных… лаборатории, опыты над детьми… дети со сверхспособностями… — Вика старалась говорить уверенно, но голос заметно дрогнул. Библиотекарша внимательно разглядывала стоящую напротив девушку, неловко переминавшуюся с ноги на ногу, руки спрятанные за спиной. От неё веяло неуверенностью за милю, но зелёные глаза выдавали упрямую решимость докопаться до правды. Женщина усмехнулась, свернула газету, которую читала, и поднялась со стула. Подойдя к шкафу, она достала ключ — судя по всему, от служебного помещения с архивными материалами. — Идём за мной, — резко бросила она, коротким жестом указывая на лестницу, словно отсекая любые возможные возражения. Виктория на мгновение задержала взгляд, будто ещё не до конца вынырнула из собственных мыслей, но всё же послушно кивнула и двинулась следом. Подъём на второй этаж отозвался в здании глухим, почти камерным эхом шагов. Они свернули в левый коридор, и пространство вокруг будто сменило температуру. Стены здесь были выкрашены в тёплый, густой жёлтый — не солнечный, а скорее книжный, приглушённый, как старые страницы, впитавшие свет десятилетий. По ним рассыпались изображения сов в круглых очках: одни осторожно, почти виновато, прятали под крыльями книги, другие задумчиво листали страницы, словно пытались прочесть не текст, а саму суть бумаги. Виктория невольно улыбнулась — в этом наивном, чуть театральном мире было что-то обезоруживающе живое, будто само здание позволяло себе лёгкую иронию над собственной серьёзностью. Но коридор не задерживался в этом настроении. Он медленно, почти незаметно начинал холодеть: жёлтый тон отступал, растворяясь в серых, сдержанных оттенках, и вместе с ним исчезала игривость. Совы уступали место строгим графическим компасам — чётким, выверенным, будто вырезанным из инструкций и правил. В самом конце этого перехода, где цвет окончательно терял мягкость, женщина остановилась у двери — тяжёлой, тёмной, будто впитавшей в себя весь холод коридора. Её поверхность была ровной и матовой, без единого лишнего штриха, и казалось, что за этой простотой скрывается не помещение, а граница, которую не переходят случайно. — Жди здесь, — глухо, почти эхом, прозвучал голос библиотекаря. И, не дав Виктории возможности ответить, она уже развернулась и исчезла за дверью — будто растворилась в её тёмной глубине, оставив после себя только короткое движение воздуха и ощущение внезапно оборванной связи. Виктория осталась одна. Тишина навалилась почти сразу. Густая, неподвижная, она заполнила собой всё пространство, вытесняя даже слабое эхо шагов. Казалось, само время здесь текло иначе: минуты растягивались до неприятной бесконечности, а ожидание становилось всё более ощутимым. Виктория невольно переступила с ноги на ногу. Серые стены, ещё недавно казавшиеся лишь частью интерьера, теперь давили своей холодной безликостью. Даже воздух здесь словно застыл, густой и неподвижный, а тишина медленно расползалась по коридору, заполняя каждый угол и каждую паузу между ударами сердца. В такие моменты время приобретало странное свойство: оно тянулось вязко и неохотно, превращая минуты в бесконечность. Засунув руку в карман чёрной сумки, девушка достала телефон. Экран всё ещё светился сообщением от анонимного абонента. Несколько секунд она смотрела на него, будто собираясь с мыслями, после чего открыла переписку и быстро набрала ответ:

«Материалы пришлю в ближайшие два дня».

Отправив сообщение, Виктория некоторое время разглядывала цепочку коротких фраз на экране. Затем закрыла диалог, выключила телефон и убрала его обратно в сумку. Нервным движением она заправила за ухо непослушную прядь тёмных волос, которая снова и снова выбивалась вперёд. Вика никогда не считала себя смелой. Смелость вообще представлялась ей чем-то почти врождённым — особым качеством, которым судьба щедро одаривала одних и совершенно обходила стороной других. Смелой была Даша. Она всегда бросалась навстречу загадкам с таким азартом, словно опасность существовала исключительно в книгах и кино. Тайны манили её сильнее здравого смысла, а желание докопаться до истины неизменно перевешивало осторожность. Смелым был Максим. Он шёл вперёд с удивительной уверенностью человека, который привык смотреть трудностям прямо в лицо. Спорил с преподавателями, нарушал правила, принимал решения быстрее, чем успевал задуматься об их последствиях, и каким-то образом заставлял окружающих верить, что всё обязательно закончится хорошо. Смелым был Андрей. Ради правды о своих родителях он был готов рискнуть всем, что имел. Ради сестры — ещё большим. А Вика... Вика всегда оставалась той, кто просчитывал последствия. Той, кто замечал опасность раньше остальных. Той, кто предпочёл бы вовсе не оказываться в ситуациях, где требуется храбрость. Но судьба редко считается с человеческими желаниями. Она терпеливо ведёт человека вперёд, шаг за шагом, пока однажды не оставляет его наедине с собственными страхами. И тогда приходит понимание: смелость рождается вовсе не из отсутствия страха. Напротив — чаще всего её создаёт именно страх, когда отступать уже некуда. И сейчас, вопреки здравому смыслу и собственному желанию, Виктория стояла здесь. В конце холодного коридора, среди серых стен и вязкой тишины, ожидая, когда откроется дверь, способная изменить гораздо больше, чем ей хотелось бы признать. Отступать уже было поздно….

***

Архивные материалы по делам нацистских преступников, которые щедрая библиотекарша принесла Виктории, оказались куда ценнее, чем она предполагала. Их страницы хранили сведения, которые невозможно было отыскать ни в одной электронной базе данных и ни на одном сайте. Особое внимание Виктории привлекли материалы об экспериментах над детьми, начавшихся осенью 1940 года. Среди пожелтевших газетных вырезок и архивных фотографий раз за разом мелькали детские лица. На снимках были запечатлены мальчики и девочки в возрасте от семи до семнадцати лет, облачённые в одинаковую белую форму. Почти все они выглядели пугающе худыми. Остриженные наголо головы, острые скулы и слишком серьёзные для детского возраста лица придавали фотографиям тревожный оттенок. На нескольких снимках дети сидели за шахматными досками. Виктория задержала взгляд на одной из фотографий. На первый взгляд в изображении не было ничего необычного: фигуры расставлены на клетчатом поле, руки игроков покоятся на столе, партия находится в самом разгаре. Однако чем дольше она всматривалась, тем сильнее ощущала странное беспокойство. Дети выглядели слишком неподвижными. Их плечи были расслаблены, лица спокойны, но взгляды оставались напряжёнными, сосредоточенными до болезненности, словно происходящее на доске требовало от них куда больших усилий, чем обычная игра. Нахмурившись, Кузнецова перевела взгляд на подписи под фотографиями. Документы перечисляли имена семерых участников эксперимента: семилетняя Лиззи Вайнгертнер, одиннадцатилетний Ульрих Гросс, двенадцатилетняя София Везель, тринадцатилетняя Равен Брандт, пятнадцатилетний Корнелиус Беккер, шестнадцатилетняя Карита Фегер и семнадцатилетний Вильгельм Фойерштайн. Все семеро являлись сиротами еврейского происхождения. Однако именно следующая строка заставила Викторию невольно задержать дыхание. Согласно архивным материалам, дети были отобраны для участия в проекте из-за обнаруженных у них аномальных способностей, природу которых учёные того времени объяснить не могли. Перевернув страницу, девушка углубилась в дальнейшее чтение. Следующие документы рассказывали о трагедии, произошедшей несколькими годами позже. Лабораторный комплекс, в котором проводились исследования, был практически уничтожен пожаром. Большая часть архивов погибла в огне вместе с оборудованием и персоналом. Из семерых детей выжил только один. Судьбы остальных шестерых официально значились как погибшие во время катастрофы. Виктория почувствовала, как по спине пробежал холодок. Дальше шли фотографии научного персонала проекта. Под каждым снимком располагались краткие биографические справки. Скользя взглядом по тексту, Виктория машинально запоминала имена. Доктор Ритер Вульф. Доктор Теодора Раубер. Людвиг фон Хаммер…. Скользнув взглядом по очередной строчке, Виктория едва заметно нахмурилась. Что-то в этих именах царапнуло память, оставив после себя смутное ощущение узнавания. На мгновение перед глазами всплыли потемневшие от времени деревянные спинки стульев в заброшенной часовне, вырезанные на них инициалы и густой слой пыли, скрывавший следы чужого присутствия. Однако мысль так и не успела оформиться окончательно, растворившись среди десятков других догадок и вопросов. Подперев щёку ладонью, девушка продолжила читать. Время давно потеряло для неё привычное значение. Оно словно осело между пожелтевшими страницами архивных документов, запутавшись в старых газетных вырезках, фотографиях и строчках давно забытых отчётов. Мир вокруг постепенно отступал на второй план, становясь нечётким и незначительным. Где-то в глубине зала размеренно тикали часы, отсчитывая минуты с равнодушием, свойственным лишь вещам, существующим вне человеческих тревог. Изредка тишину нарушало негромкое похрапывание библиотекарши, задремавшей в кресле с раскрытой газетой на груди. Но даже эти звуки воспринимались Викторией как часть общего фона, не способного пробиться сквозь её сосредоточенность. Перелистывая страницу за страницей, она всё глубже погружалась в архивные материалы, словно спускалась по ступеням в давно заброшенный подвал чужой памяти. Перед её глазами мелькали даты, фамилии, протоколы, свидетельства и фотографии людей, которых давно не было в живых, но чьи истории по-прежнему продолжали существовать на хрупкой бумаге. Где-то в глубине зала размеренно тикали часы. Изредка тишину нарушало сонное похрапывание библиотекарши, задремавшей в кресле с газетой в руках. Но эти звуки давно стали частью общего фона, растворившись где-то на краю сознания. Сама того не замечая, Виктория полностью растворилась в поисках ответов. Поэтому прозвучавший неподалёку женский голос ударил по её сосредоточенности так же неожиданно, как камень, брошенный в неподвижную воду. — Июльский ветер мне метет — путь, и где-то музыка в окне — чуть… Слова, произнесённые негромко и будто бы даже задумчиво, прокатились по притихшему залу, заставив девушку резко поднять голову и посмотреть на обладателя девичьего звонкого голоса, вырвавшего прямо из её мыслей. Она стояла, облокотившись о книжный шкаф рядом с разделом русская поэзия двадцатого века, держа в руках сборних стихов, и читала вслух стихи, вовсе не замечая, ну или делала вид, что не замечала, присутствующих вокруг. И всё же Вика чувствовала, что обращалась она именно к ней. — …Есть чёрный тополь, и в окне — свет, И звон на башне, и в руке — цвет, И шаг вот этот — никому — вслед... — И тень вот эта, а меня — нет, — машинально закончила Виктория, прежде чем успела задуматься. Незнакомка подняла голову. На мгновение между ними повисла тишина. А затем девушка улыбнулась — легко, почти удивлённо, словно не ожидала услышать продолжение. — Надо же, — произнесла она, прикрывая книгу. — Не так часто встречаешь людей, которые узнают Цветаеву с полустишия. Теперь Виктория смогла рассмотреть её внимательнее. Девушка выглядела примерно её ровесницей. Тёмно-каштановые волосы были собраны наспех, и несколько выбившихся прядей свободно обрамляли лицо. В больших янтарно-карих глазах читалась какая-то удивительная внимательность — будто она привыкла замечать мелочи, мимо которых остальные проходили не задумываясь. На ней было светло-голубое платье с открытыми плечами, поверх которого небрежно наброшена джинсовая куртка. Потёртые кеды и чёрная сумка через плечо придавали её облику простоту, совершенно не сочетавшуюся с той почти поэтической картиной, которую она создавала мгновение назад, стоя среди книжных стеллажей со сборником Цветаевой в руках. — Любимое стихотворение? — спросила Виктория, кивнув на книгу. — Одно из, — девушка прижала томик к груди. — У Цветаевой вообще трудно выбрать что-то одно. Она чуть склонила голову набок, разглядывая Викторию с нескрываемым любопытством. В её взгляде не было ни настороженности, ни той навязчивой бесцеремонности, с которой порой рассматривают незнакомцев. Скорее это напоминало интерес человека, неожиданно обнаружившего в привычной картине новую деталь. — А тебя я раньше здесь не видела, — заметила девушка спустя несколько секунд. Её голос звучал мягко, но уверенно, словно она совершенно не сомневалась в своём праве начать разговор с первым встречным человеком. Виктория невольно опустила взгляд на разложенные перед собой документы. — Неудивительно. Я здесь впервые. — Правда? — незнакомка улыбнулась уголком губ. — Что ж, и что тебя привело сюда? Явно не поэзия двадцатого века… можно взглянуть? — спросила она, кивнув в сторону печатных рукописей. Вика покачала головой. — Боюсь, что нет. На её губах мелькнуло подобие вежливой улыбки, но рука почти машинально легла поверх разложенных документов, словно отгораживая их от любопытного взгляда незнакомки. Та, впрочем, не выглядела обиженной. Лишь едва заметно пожала плечами и крепче прижала книгу к груди. Виктория же продолжала внимательно рассматривать её лицо. За последние полгода она слишком хорошо усвоила одну простую истину: внешность почти никогда не говорит о человеке правду. Шесть месяцев расследований научили её искать подвох даже там, где его, возможно, не существовало. Подмечать детали. Анализировать слова. Не доверять первым впечатлениям. Порой ей казалось, что осторожность давно переросла в нечто большее — в привычку, от которой уже невозможно избавиться. И всё же эта девушка сбивала её с толку. Было что-то обезоруживающее в её спокойном взгляде, в лёгкой улыбке, в небрежно выбившихся из причёски прядях. Что-то, что невольно располагало к себе и заставляло ослабить защиту. Но именно этого Вика и не могла себе позволить. Слишком многое стояло на кону. Архивные материалы, лежащие перед ней, были не просто старыми документами. Они вели к вопросам, которые кто-то очень старательно пытался похоронить в прошлом. К компании «Ингрид». К странному нацисткому культу. К событиям, чьи корни уходили гораздо глубже, чем казалось на первый взгляд. О содержимом этих папок надлежало знать лишь ей и Прометею. И так должно было оставаться дальше. Потому что за последние месяцы Виктория усвоила ещё один урок: в этом мире доверие было роскошью, которую далеко не каждый мог себе позволить. — Что ж, сдаюсь, — девушка подняла руки в притворном жесте капитуляции и улыбнулась. — Просто мне всегда казалось, что любителей истории осталось исчезающе мало. Обычно люди приходят в библиотеку за чем угодно, только не за архивами времён второй мировой войны. — Видимо, я отношусь к исчезающему виду, — отозвалась Вика, беззаботно пожав плечами. Уголки её губ едва заметно дрогнули. Впервые за последние несколько часов она почувствовала, как напряжение, стянувшее плечи тугими невидимыми нитями, немного ослабло. Закрыв папку с архивными материалами, девушка поднялась из-за стола и протянула руку. — Я Вика. Незнакомка перевела взгляд на раскрытую ладонь, а затем мягко вложила в неё свою. — Победа, значит... Слова прозвучали негромко, почти задумчиво. Будто она пробовала имя на вкус. На мгновение блеск её янтарных глаз задержались на лице Виктории, после чего по губам скользнула лёгкая улыбка. — Красивое имя. Символичное. Вика невольно усмехнулась. Сколько раз она слышала подобное за свою жизнь? Наверное, сотни. Но почему-то именно сейчас эти слова не показались банальностью. — А я Вита. Имя прозвучало неожиданно. Виктория вопросительно приподняла бровь. — Вита? — Именно. — в голосе девушки мелькнуло что-то похожее на веселье человека, который заранее знает, какой вопрос прозвучит следующим. — Вообще-то Виталия. Она отпустила руку Виктории и, отступив на шаг, снова прислонилась плечом к книжному стеллажу. Солнечный луч, пробравшийся сквозь высокое окно, запутался в выбившейся пряди её волос, окрасив тёмный каштан тёплым медным отблеском. — Необычное имя для девушки, — всё-таки произнесла Вика. — Согласна. Тихий смешок сорвался с губ Виты. — По семейной легенде родители были абсолютно уверены, что у них родится мальчик. Настолько уверены, что даже имя заранее выбрали, — она развела руками с нарочито трагическим видом. — А потом появилась я. На несколько секунд между книжных стеллажей повисла тишина, а затем Виктория всё же рассмеялась. Негромко, почти удивлённо. Словно сама не ожидала от себя подобной реакции. — И имя решили оставить? — Видимо, им было слишком жалко расставаться с хорошим вариантом. В её голосе не слышалось ни обиды, ни недовольства — лишь привычная самоирония человека, давно смирившегося с необходимостью снова и снова объяснять происхождение собственного имени. Вита вообще производила впечатление удивительно лёгкого человека. Казалось, она существовала в каком-то собственном ритме — спокойном и неторопливом, не знающем ни спешки, ни тревог. Она то лениво перелистывала страницы сборника, то рассеянно поглядывала в сторону высоких окон, где в солнечных лучах медленно кружились пылинки, то вновь возвращалась к разговору. И всё же порой Виктории чудилось, что собеседница слушает её чуть внимательнее, чем того требовала обычная вежливость. Впрочем, задуматься над этим она не успела. Телефон в сумке внезапно завибрировал, заставив её вздрогнуть. — Чёрт... Торопливо расстегнув молнию, Вика вытащила телефон. На экране белыми буквами высветилось: «Юля». — А-алло? Едва она ответила на звонок, как из динамика донёсся недовольный голос подруги. Щёки Виктории мгновенно вспыхнули. — Прости. Я задержалась в библиотеке... Да, уже собираюсь... Нет, адрес я помню, Юль. Прижав телефон плечом к уху, она начала поспешно складывать документы с архивами обратно в папку. Листы шуршали под пальцами, норовя выскользнуть из рук. Напротив Вита молча наблюдала за этой суетой. Облокотившись на край стеллажа, она слегка покачивалась с пятки на носок и с едва заметной улыбкой прислушивалась к обрывкам разговора, словно невольно становилась свидетельницей маленькой бытовой сцены из чужой жизни. — Всё, как подъеду, позвоню тебе, — пообещала Вика и отключилась. Убрав телефон обратно в сумку, она шумно выдохнула и на мгновение прикрыла глаза. После нескольких часов, проведённых среди архивных документов, звонок Юли неожиданно вернул её к реальности — шумной, живой и куда менее понятной, чем пожелтевшие страницы прошлого. Брюнетка нервно поправила блузку на себе и оглянулась на все ещё Стоящую рядом с ней собеседницу. Та, сложив руки в замок, заинтересованно смотрела на девушку, ожидая дальнейшего разговора, однако у Виктории уже поменялись планы, о чём она поспешила осведомить её. —Прости, мне было приятно познакомиться и пообщаться с тобой, но, — Вика указала на часы. — Мне пора бежать! — Что ж, — театрально взгрустнув, Вита пожала плечами. — Мне будет не хватать такого интересного собеседника, как ты, — но затем резко улыбнулась. — Но может быть ещё встретимся! — Может быть, — согласилась Вика и повесив сумку на плечо, пошла к выходу. Вита смотрела вслед уходящей девушки. — Кстати, — уже почти дойдя до выхода, Виктория вдруг остановилась и обернулась. Вита вопросительно приподняла брови. — Если вдруг мы ещё встретимся... моё любимое стихотворение Цветаевой — «Счастлив тот, кто тебя не встретит». На мгновение на губах Виты замерла улыбка. — Любопытный выбор. — Возможно, — усмехнулась Вика. Поправив сумку на плече, она махнула рукой на прощание и скрылась за книжными стеллажами. Вита ещё несколько секунд смотрела ей вслед. Улыбка медленно сошла с её лица. Где-то в глубине зала продолжали мерно тикать часы. — Счастлив тот, кто тебя не встретит... — задумчиво повторила Вита. Уголки её губ дрогнули в лёгкой улыбке. — Какая ирония. Впрочем, объяснять кому именно предназначались эти слова, было некому..