Wicked Games

Интроспекция (от лат. introspecto – «смотреть внутрь») – самопознание, наблюдение собственных психических процессов. Главным недостатком самоанализа считается его необъективность, поскольку он зависит только от самого человека, познающего мир и себя через призму своих убеждений, принципов, травм.

      Концепция добра переоценена. Человеку видится, что ему подвластно скрыть гниль за завесой всепрощения и понимания. Он притворяется, лжет и скрывается, чтобы выставить себя в глазах других тем, кем на самом деле не является. Называет себя борцом за справедливость, праведником, но насквозь пропитан ненавистью. Ратует за свободу, но карает любого несогласного. Каждый грешен, и в этом вся суть бытия.       Сложно оставаться Человеком. Отдавать, ничего не прося взамен. Помогать, потому что хочется, а не потому что обязан. Не судить, ведь несудимым будешь. Быть смиренным, послушным, кротким по зову сердца, а не толпы. Оставаться искренним и терпимым, несмотря на невзгоды и неодобрение. Находить прекрасное в болоте отчаяния и стремиться показать это другим. Иметь силы творить добро из собственного желания, надеяться на лучшее и не поддаваться греховным мыслям.       Легко оставаться человеком. Завидовать, стелиться, проклинать. Поощрять мелочность и обман, подставлять и предавать. Выдавать желаемое за действительное, ткать полотно порока и отчаяния. Превозносить себя над другими и мыслить, будто можешь, потому что хочешь. Отрицать свет, отдавая предпочтение тьме, ведь так проще. Мыслить, что имеешь власть над слабыми и над всем, что сочтешь своей собственностью. Иметь уверенность в том, что можешь вершить вымышленное и утвержденное только тобой правосудие над всеми недостойными.       Границы размыты. Ничто не вечно, ничто не верно, ничто не священно. Все абсурдно, и ничто не имеет смысла. Неразумно искать истину там, где ее нет, но разумно признавать, что все одновременно логично и нет. Разумно признавать общепринятые правила, но видеть дыры в созданной цепочке. Разумно видеть в идеале червоточину. Разумно позволять себе мыслить.       Самое страшное зло всегда прикрывается благими намерениями. Общество загоняет в рамки, но само же их нарушает, когда это удобно отдельно взятым индивидам. Потоки крови льются каждый день, но новости об этом меркнут на фоне скандалов, раздутых для отвлечения внимания от вопиющего произвола. Любой бунт как ответ на происходящее, призыв к справедливости имеет место, но подавляется. Повелевать массой не так сложно, пока есть необходимый ресурс. Человек наивен по своей сути и скован стремлением верить в лучшее, оттого им проще управлять. Его разум уязвим и поддастся субъекции, если выстроить дискурс власти так, чтобы личности предоставлялась иллюзия выбора. Поставить ее на пьедестал, но окружить колючей проволокой ограничений. Дать возможность развиваться, но в том русле, которое течет в заранее избранном направлении. Восхвалять посредников, но ликвидировать всех неугодных. Настраивать единицы друг против друга, чтобы в конечном итоге остался лишь управляемый хаос.       Зло абстрактно и субъективно. Для иного и скверное слово греховно, другой видит в жестокости единственно верное решение. Невозможно делить мир на черное и белое, поскольку мораль у каждого своя и цвет ее – серый. Каждый руководствуется собственными принципами и выгодой, обращает внимание лишь на то, что послужит на пользу ему самому. Чужое горе не волнует, и все считается преувеличенным и не стоящим сопереживания, пока не касается тебя самого. Человеческая природа двойственна, оттого трансцендентна. Невозможно объяснить то, что изначально не является объективным, но выступает отражением имманентности.       Насилие есть искусство. Высшая степень торжества власти сущего над сущим. Убийца способен сотворить шедевр подобно художнику, что расписывает полотно. И холст, и тело – предметы, подвластные страсти их использующего. Замысел один – спектакль сознания. Различны лишь подручные материалы. Всякая идея исполнима в руках вдохновленного и увлеченного. Насилие и искусство похожи, ведь прекрасны и необходимы в один момент, но омерзительны и мятежны в другой – все в руках власть предержащих. Убийца и творец свободны в своих великих помыслах, но ничтожны в глазах их судящих. При этом насилие незаслуженно посрамляется чаще, чем искусство, даже если направлено во благо. Ты можешь нарисовать смерть, но не можешь ее воспроизвести в реальности без публичного порицания, основанного на противоречивых принципах добродетели.       Убийство, как и искусство, не может поддаваться стереотипам. Оно многогранно и интерпретируется по-разному. Отличие его в том, что перед смертью все равны. На холсте присутствует разница между бедняком и богачом, невинным и грешником, юным и пожилым, женщиной и мужчиной. В пляске смерти участвуют все, и в этом торжество истинной, непривилегированной свободы.       Насилие суть выбор. Твори зло, играй в свои порочные игры, сколько захочешь. Пока тебя не поймали, ты свободен.       Белоснежный хлопок мягко скользит по плечам, разглаживается на груди, облегая фигуру. Длинные точеные пальцы ловко застегивают перламутровые пуговицы и поправляют давящий на горло галстук. Волнение прокатывается по напряженному телу, и подергивание кадыка от нервного глотка сдержать не удается, как и движение языка, скользнувшего по сухим губам. Именной бейджик на нагрудном кармане ярким пятном играет на лабораторном халате, последним мазком завершая картину.       Ян Чонин, стажер.       «Дэми» зарекомендовала себя во всем мире как производитель цефалоспориновых антибиотиков и селективных иммунодепрессантов для лечения аутоиммунных заболеваний. Идея, зародившись в голове простого фармаколога, переросла в успешный семейный бизнес с филиалами и исследовательскими центрами по всей Азии. После недавней смены руководства компания стала развиваться в областях регенеративной медицины и генной инженерии в поисках лекарств от рака, диабета и врожденной анемии. В «Дэми» попадают только одаренные, и пройти отбор туда так же сложно, как и поступить в тройку самых престижных университетов Южной Кореи.       – Они могли сделать халаты еще уже? Не представляю, как я буду ходить в этом.       Чхве Бомгю, тоже стажер, возится с рукавами халата, нарочно оставляя его распахнутым и верхнюю пуговицу рубашки незастегнутой. Их всего двое в небольшой раздевалке, но он будто занимает собой все пространство – слишком шумный, слишком активный, его просто слишком много. Чонин не ненавидит людей – напротив, они кажутся ему занятными, – но порой они не могут не вызывать раздражение.       – Выгляжу слишком тупо? – Бомгю оборачивается к нему, разведя руки в стороны и дуя губы для драматичности.       Халат здесь ни при чем, хочется сказать Чонину.       – Все в порядке, – выдает он в ответ.       Куратор уже ждет их возле входа в раздевалку, не поднимая глаз от экрана телефона. Ким Сынмин – воплощение гордости и претенциозности – из тех людей, с кем лучше не заводить разговор, если не хочешь услышать в свой адрес изящный монолог, об оскорбительной сути которого догадаешься только потом. Статус одного из главных разработчиков фирмы, полученный в столь юном возрасте, не мог не сказываться на его отношении к окружающему миру и людям в особенности. Идеально уложенные волосы, очки на носе с горбинкой, вычищенная до блеска обувь – все это вкупе с нарочито скучающим видом делают его прекрасным дополнением к стерильной лаборатории. Можно поспорить, кто или что выглядит более неприкасаемым для всего и всех непочтенных.       – Чхве, застегнитесь, если не хотите, чтобы реактив разъел Вам кожу, – сухо говорит Сынмин, бросив взгляд на стажеров сквозь стекла очков.       – Лаборатория не предоставляет безопасных условий, сонбэ? – лицо Бомгю расплывается в нахальной усмешке, и он складывает руки на груди. Чонину становится тошно от показной и совершенно излишней самоуверенности, и он с трудом сдерживает раздраженный вздох. Живот скручивает от тревожного предвкушения, что вьет морские узлы из внутренностей и шумным приливом бьется о берега сознания, и подобные сцены сейчас совсем не кстати.       – Предоставляет только для тех, кто ознакомился с правилами безопасности, – отвечает куратор, убирая телефон в карман брюк со стрелками. – Будьте добры следовать им, иначе я лично пролью на Вас соляную кислоту.       – Душнила, – бормочет стажер, застегивая халат и рубашку. Чонин надеется, что спустя пару подобных замечаний он успокоится и перестанет строить из себя самого важного знатока того, как устроено бытие.       Он обегает взглядом ослепительную белизну лаборатории, боксы, отгороженные прозрачными стеклянными стенами, и разработчиков, слишком погруженных в работу, чтобы удостаивать новичков вниманием, не считая короткого и поспешного кивка, который сложно счесть вписывающимся в устоявшиеся правила приличия. Стук клавиш, щелчок открывающихся дверей бокса, тихое хмыканье создают приятный, в какой-то степени успокаивающий гул – белый шум, что станет частью его повседневности на полгода. Все еще не верится. Возможно, ему даже удастся предложить собственную разработку, после чего его сразу возьмут в компанию. Чонин не гений – он это признает, – но хочется верить, что и не последний идиот, пусть и не без определенной доли удачи.       – Качество лекарственного препарата невозможно полностью проверить на финальном контрольном этапе, – голос Сынмина, говорящего немного в нос, прерывает его мысли. – Его необходимо заложить еще при разработке и обеспечить при производстве, в противном случае пациенты получат бесполезную добавку или, что еще хуже, яд.       Когда Чонин узнал, что одна из крупнейших фармацевтических компаний страны проводит конкурс на стажировку, он решил во что бы то ни стало попасть туда. Шанс проявить себя предоставляется каждому, но не все способны вовремя разглядеть возможность и ухватиться за нее. Когда приходит осознание, становится уже слишком поздно, и все, что остается, – разочарование и злость на себя.       Он надеялся, что его средний балл достаточно высок, чтобы он смог пройти отбор. Количество поданных заявок перевалило за пять тысяч по всей стране – в одном только Сеульском университете было столько желающих, что ему удалось зарегистрироваться на конкурс лишь с третьей попытки, отстояв в огромной очереди из таких же вдохновленных студентов, желающих показать себя с лучшей стороны.       – Процесс создания препарата проходит в несколько этапов. Первый из них – непосредственно разработка и исследования, и все процедуры проводятся в боксах, – куратор ленивым взмахом руки указывает в сторону отгороженных стеклом помещений, где разработчики в защитных очках и белых латексных перчатках совершают рейды от столов с рабочими журналами к микроскопам и пробиркам. – С реактивами, подготовленными средами и микроорганизмами работаем только в специальной одежде. Весь комплекс зданий оснащен «умной» подачей воздуха, но меры предосторожности все равно должны соблюдаться неукоснительно, если не хотите потом собирать свою кожу с пола по кусочкам.       Чонин плохо помнит онлайн-собеседование, первый этап конкурсного отбора. Он точно был уверен, что его ждет провал, а растертое от волнения ухо болело даже на следующий день. Когда ему пришло письмо с приглашением на второй этап, он позволил себе поверить хотя бы на мгновение, что что-то в нем смогло зацепить того менеджера, который пытался прожечь в нем дыру через экран монитора.       Из более чем пяти тысяч человек после первого этапа осталось всего пятьсот, и он боялся даже представить, сколько останется после прохождения тестирования в головном офисе компании. Подготовка занимала все свободное время. Дни превратились в череду бесконечной зубрежки попеременно с посещением пар в университете. Чонин спал по два часа в день, пока штудировал учебники по фармакологии и пролистывал одну вкладку с научными статьями за другой, одновременно пытаясь успеть дописать реферат о биополимерах за час до дедлайна. Буквы расплывались перед взором, а капли уже не помогали избавиться от сухости и раздражения. Ему с трудом удавалось держать глаза открытыми на парах, а ноющая поясница так и призывала прилечь, расслабиться и наконец отдохнуть, но он не мог позволить себе такую роскошь.       – В процессе разработки препарата зачастую приходится многократно проверять экспериментально справедливость выдвигаемых гипотез... Чхве, стойте ровно и слушайте внимательно, я не буду повторять боле, – продолжает Сынмин, поправляя сползшие на кончик острого носа очки. Бомгю вздрагивает от резкого замечания, но слушается, упрямо засунув руки в карманы халата. Куратор показательно игнорирует мелкий акт неповиновения. – ...и в случае отрицательного результата возвращаться к предшествующим этапам работы. Именно доклинические исследования приведут к нужному показателю в экспериментах, а потом и в производстве.       Тестирование, проходившее в головном офисе «Дэми», заняло всего час, но Чонину казалось, что он просидел там целую неделю, судорожно пытаясь успеть ответить на все вопросы. Через пару недель, когда ему пришло долгожданное письмо, он долго не решался его открыть, боясь увидеть отказ. Он навернул несколько кругов по комнате в общежитии, а стакан с холодным американо из местной кофейни, что неосмотрительно был поставлен рядом с дышащим на ладан ноутбуком, давно превратился в сладкую воду с еле заметным привкусом кофе. Дрожащими ледяными руками он открыл письмо, вчитываясь в строчки, и резко вздохнул. Не веря своим глазам, Чонин несколько раз перечитал его, но текст оставался неизменным – его имя, поздравление с прохождением тестирования, дата начала стажировки и автоматически добавленная электронная подпись президента компании.       Прошел.       – Предупреждаю, что находиться в лаборатории без сопровождения куратора или любого другого сотрудника в его отсутствие строго запрещено, – Сынмин поочередно заглядывает каждому стажеру в глаза, задерживая внимание на Бомгю. – Если узнаю, что вы в одиночку разгуливаете по центру, можете сразу собирать вещи и уходить отсюда. Я не хочу, чтобы вы случайно подорвали весь комплекс и город заодно, или разлили на себя реактив, или – что маловероятно, но не исключено, – создали какой-нибудь вирус и распространили его по миру.       – Как все серьезно, – тянет Бомгю, подмигнув Чонину. Тому приходится приложить достаточно усилий, чтобы не закатить глаза или не толкнуть стажера, возомнившего слишком много для своего довольно шаткого положения.       – Чхве, я ясно выразился? – спрашивает куратор, медленно переведя взгляд на него.       – Да, сонбэним, – Бомгю коротко кланяется. – Прошу прощения.       Чонин не может сдержать дрожь, легким уколом пробежавшуюся по телу.

***

      Четыре стеклянные высотки в сорок и тридцать этажей возвышаются над округлыми треугольными зданиями, отведенными под лаборатории, исследовательский центр и больницу, и аккуратными гостевыми домами для приезжих ученых. Апрель в этом году довольно жаркий и ясный – солнце яркими переливчатыми вспышками отражается от окон и слепит глаза, печет спину, облаченную в темный пиджак, надетый вместо оставшегося в раздевалке легкого лабораторного халата. Пот до отвратительного медленно струится меж лопаток и течет по пояснице, пачкая рубашку, но Чонин не в силах заставить себя оторвать взгляд от четких линий зданий, главного входа, атриума параболической формы, соединяющего высотки между собой, и выложенной камнем и облагороженной лавочками и зацветшими кустарниками дорожки.       Заходить в головной офис «Дэми» нет необходимости – вся стажировка пройдет в одном из лабораторных комплексов, – но перестать рассматривать виднеющиеся через затемненное стекло мраморные полы и длинную стойку ресепшен с логотипом компании на стене за ней и пойти наконец домой он не может. Все естество тянет осмотреть территорию и здания, изучить каждый уголок места, стать частью которого он ранее не смел даже мечтать. Руки так и чешутся достать телефон и запечатлеть на собственную камеру то, что до этого видел только в интернете и потом мельком, когда был слишком поглощен тревогой перед предстоящим тестированием, чтобы обращать внимание на что-либо иное.       Вращающиеся двери приходят в неспешное движение, выпуская одного из сотрудников с сигаретой в зубах. Под щелчок зажигалки Чонин бросает взгляд на табличку «Курение запрещено!» над входом в атриум и переводит его обратно на мужчину, мелко вздрогнув от обращенных на него больших, по форме напоминающих кошачьи глаз, что немного несуразно смотрятся на красивом, но маленьком и узком лице.       – Будешь? – сотрудник лениво улыбается, делая затяжку и медленно выдыхая густой дым. Чонин кланяется и шмыгает носом, слегка сморщившись от знакомого острого запаха табака, разъедающего нос.       – Не курю.       – Не заходит?       – Из принципа, – Чонин качает головой и неловко переступает с ноги на ногу. Надо было уйти раньше – сейчас уже неприлично прерывать разговор на полуслове. – Мой отец умер от рака легких.       Некоторые люди просто обожают заводить с незнакомцами светский разговор – то ли от скуки, то ли из природного любопытства. Человек суть существо социальное, и без непосредственного взаимодействия с себе подобными ему приходится туго, вот только подобная болтовня ни о чем лишь выматывает за неимением особой цели. Перебить и послать запрещает этикет, особенно в обществе, построенном на основе идей коллективизма и угождения ближнему, тем более старшему по возрасту и статусу. Бунт сам по себе не имеет смысла там, где мыслить иначе попросту не принято. Современный мир гибок и либерален в одном, но абсолютно несгибаем и консервативен в другом – сложно возразить общепринятым устоям, созданным во славу процветания управления толпой. Идти против системы в данном случае глупо, да и воспитание не позволяет.       – Понятно, – мужчина кивает, стряхивая пепел на землю, и Чонин приподнимает бровь. Не то чтобы он ждал особого утешения, но «Мне жаль» из приличия было бы достаточно. – Из какого отдела будешь?       – Я стажер, – он машет рукой в сторону лабораторий и под внимательным, гипнотизирующим и притягивающим к себе взглядом, что не позволяет тронуться с места, чувствует себя обязанным объясниться. – Решил прогуляться по территории перед тем, как пойти домой.       – Решил стать фармакологом из-за отца? Почему не врачом?       – Так я буду знать, какие именно препараты действительно помогут, – Чонин трет мочку уха, думая над поводом поскорее завершить разговор, не задев незнакомца, – и смогу сам принять участие в их разработке.       – Как мило, – хмыкает сотрудник и бросает бычок на землю, туша его носком дорогих лаковых туфель. – Бывай, стажер.       Чонин кланяется и смотрит вслед мужчине, скрывшемуся за вращающимися дверьми. Странный тип. Понять людей порой бывает не то что сложно, но вовсе невозможно. На самом деле не всегда того хочется.

***

      Разум – великая по своим силе и сложности вещь, но при этом такая жалкая и никчемная. Мысли душат, ранят, роем мух вьются над истекающим кровью сознанием, утомляя и его, и тело, по несчастливой случайности им обладающее. Бурей проносятся перед глазами и, словно песок, что течет сквозь пальцы, так же мгновенно исчезают, не давая возможности ухватиться хотя бы за одну. Бьются колющими всполохами о виски, заставляя хвататься за гудящую голову, остужать горящие щеки ледяными пальцами и кусать неистово губы в попытке прийти в норму. Вот только нормы не будет – никогда не было. С каждым днем тьма разрастается, постепенно поглощая последние остатки света, что теплятся в самых чертогах сущности.       Бан Чан, сын предыдущего президента фирмы, в свои двадцать девять лет носит статус одного из самых молодых генеральных директоров Южной Кореи. Пример для подражания для одних и объект зависти для других – так или иначе его имя звучит в новостях, хвалебных речах и презрительном шепоте. В его собственном сознании эти шесть букв выцарапаны острейшим кинжалом, мерцая перед глазами выжженным клеймом. Рваная красная надпись преследует его даже сквозь сомкнутые веки и во снах – во тьме не скрыться, если сам весь соткан из нее.       – Президент Бан.       Чан выпрямляет затекшую спину и убирает руки от осунувшегося лица, поднимая глаза на своего личного ассистента, вошедшего в его кабинет.       – Я же просил называть меня хён, когда мы одни.       – Запамятовал, президент Бан, – мужчина делает акцент на обращении и вальяжно садится на диван в другом конце кабинета. – Вызывал?       – Дважды, – Чан толкает язык за щеку, когда ассистент с ногами, обутыми в туфли, забирается на гладкую прохладу кожаной мебели. – Где ты был?       – Курил, – в глазах мужчины зажигается озорной огонек на явное раздражение босса, и он закидывает ногу на ногу, нарочно скользнув подошвой по сидению. – Видел одного стажерика – забавный малый. Уверен, что спасет человечество от смерти.       – Амбиции не есть плохо, – коротко качает головой Чан и слепо тянется за стоящим на краю стола стаканом. Тихо цокает, когда понимает, что он пуст. Кулер с водой стоит возле двери, но сил встать совершенно не находится. Сейчас даже просто сидеть тяжело – собственный разум мучает и истощает больше, чем того хочется. Найти бы смысл возводить в абсолют то, что готово предать и воткнуть нож в спину в любой момент.       – Амбиции нет, наивность да.       – Ли Минхо.       – Если хочешь, чтобы соглашались с каждым твоим чихом, позови Со Чанбина, – Минхо пожимает плечами и пристально рассматривает босса. – Если хочешь, чтобы тебе полизали задницу, сними шлюху. Уж она точно удовлетворит все твои потребности за лишнюю сотню тысяч вон.       – Я могу прожить хотя бы один день, не получив порцию дерьма от своих подчиненных?       – Нет, – Минхо наклоняет голову вбок, округляет глаза и улыбается одними уголками губ. Ассистент любит его бесить, и он позволяет ему этот небольшой перформанс каждый раз. Догадывается о причине собственных поступков, но предпочитает не задумываться чересчур долго – единственные мысли, которые он отталкивает по своей воле.       – Спасибо, – Чан взгляд не отводит – просто ждет, когда тот наиграется. – Мне ведь так плохо без этого жилось.       – Зачем звал?       – Может, я хочу провести с тобой время, – Минхо скептично приподнимает брови, смешно сморщив нос, и Чан глубоко вздыхает, кивая головой на монитор компьютера. – Джисон прислал отчет. Назначь на ближайшие дни встречу с отделом внешнеэкономических связей.       – Он уже вернулся? – мужчина достает телефон из кармана брюк и вносит в расписание новую пометку.       – Ты его знаешь, – Чан мотает головой, облизывая губы. Надо бы все же встать за водой. – Он лучше пришлет всю информацию заранее по телефону, чем потом лишний раз выйдет из своего кабинета.       Минхо мычит, соглашаясь, и внимательно рассматривает бледную кожу и темные круги под глазами босса. Чану стоило бы привыкнуть к сияющим безднам, обрамленных длинными ресницами, на чужом лице, что тянут к себе, заманивают в паутину жгучих противоречий. Так и не привык. Он наблюдает, как ассистент кряхтит, поднимаясь с дивана, и шаркает к его столу, подхватывая пустой стакан. Минхо быстро наполняет его водой из кулера и аккуратно ставит на деревянную поверхность.       – Постарайся не ложиться слишком поздно, – говорит он, часто моргая. – У тебя завтра, в десять, встреча с маркетологами.       – Спасибо.       – Я берегу психику сотрудников от твоего невыспавшегося вида, – отмахивается Минхо и разворачивается в сторону выхода. Чан прикрывает рукой рот, вперив взгляд в темную макушку.       – Я тебя уволю.       Минхо оборачивается через плечо и широко улыбается, обнажая крупные передние зубы. Только когда дверь за ним закрывается, Чан позволяет слабой улыбке под сухой ладонью расцвести на уставшем лице.

***

      Время близится к полуночи, и лаборатория уже пустует. Уставшие сотрудники давно проводят последние минуты уходящего дня в баре в компании таких же утомленных коллег или в тихом уюте дома. Все боксы закрыты, микроскопы убраны со столов, компьютеры выключены. Только в одном из кабинетов горит свет, освещая просторное помещение подобно уличному фонарю, что одиноко стоит на заброшенной трассе, – светит не за надобностью, но по привычке, по велению тех, кто стремится выжать все из того, что давно потеряло пользу.       Сынмин приподнимает очки и трет глаза, в очередной раз зевая и даже не стараясь прикрыть рот. Привилегия уметь выносить из бесконечного бурлящего хаоса мыслей нечто стоящее и приносить прибыль компании – есть собственный кабинет, в который никто не лезет без стука. Если и этот эксперимент провалится, он либо вынесет мозг Чану, либо повесится. Оба варианта сейчас представляются идеальным решением всех проблем, но первый кажется более приятным и легким способом сбросить напряжение.       Он откидывается в кресле и кидает взгляд на часы. Десять вечера – достаточно, чтобы закончить работу, но недостаточно, чтобы возвращаться домой. Слишком поздно, чтобы пить кофе, хотя хочется невыносимо. Черт бы побрал немощность человеческого тела и его потребности. Слабость в затекших ногах мешается с давно привычной, но оттого не менее раздражающей тяжестью в груди, не позволяющей сделать глубокий вдох, и это явно не тот коктейль, который он бы предпочел в вечер понедельника – вообще в любой день.       – Настолько соскучился по мне, что решил позвать в гости? – спрашивает Чан, что закрывает за собой дверь в кабинет и привычно нажимает на выключатель, слыша тихий щелчок стеклянных стен, ставших матовыми и скрывших вид на лабораторное помещение.       – Давно тебя не видел, уже забыл, какой ты уродливый, – говорит Сынмин, не отрываясь от экрана компьютера и резко перебирая затекшими пальцами по клавиатуре.       Чан цокает языком и садится в мягкое кресло напротив стола, поправляя тесные брюки, неприятно впивавшиеся в чувствительную зону. Скорее бы уже снять с себя всю надоевшую за день одежду и окунуться в шелк постели.       – Держи свои причиндалы при себе, меня не привлекают старики, – хмыкает разработчик, кривя губы в преувеличенном отвращении.       – Как стажеры? – меняет тему Чан, пропуская издевку мимо ушей. Порой ему кажется, что у Ли Минхо и Ким Сынмина некое негласное соревнование по тому, кто доведет его первым, – благо эти двое терпеть друг друга не могут из-за слишком похожих характеров, в чем ни под каким предлогом не признается никто из них, и редко находятся в одном помещении единовременно, а если все же находятся, то практикуют свое остроумие друг на друге.       – Надоедливые, – Сынмин наконец переводит покрасневшие глаза на него, поджав тонкие губы. – Не понимаю, какого черта ты назначил куратором именно меня. Будто у меня других дел нет в этой проклятой лаборатории.       – Ты единственный, кто позаботится о том, чтобы они не лезли, куда им не стоит.       Разработчик тихо ворчит себе под нос и через стол подталкивает к Чану толстую папку.       – У меня кончились материалы, а исследование не продвинулось ни на йоту.       Чан медленно листает папку с распечатанными анализами, графиками, показателями и пометками, написанными аккуратным почерком Сынмина, и шумно вздыхает. Снова риск, обернувшийся очередной ошибкой, снова потерянные инвестиции, снова предстоящий разговор с советом директоров.       – Ты же понимаешь, что я не могу предоставлять тебе материалы каждый день? – хмурится он, еще раз пробежавшись глазами по страницам.       – Предлагаешь проводить исследования на стажерах? – Сынмин снимает очки, протирает их лежащей на подставке бархатной тряпочкой и надевает обратно на нос, промаргиваясь. – Только дай зеленый свет.       – Я отправлю Хана купить тебе парочку мышей, но постарайся не убить их на следующий же день, – Чан захлопывает папку и кладет ее на стол рядом с Сынмином, наблюдая, как тот поднимается со своего места, беря папку под мышку, и подходит к книжному шкафу.       – Он еще из Малайзии не успел вернуться, а ты опять его куда-то посылаешь, – вновь ворчит Сынмин, отодвигает книги в сторону, нажимает на стенку шкафа, открывая ее и вводя код на сейфе.       – Ему полезно выбираться из дома, – Чан потирает глаза и откидывается в кресле, чувствуя, как кожа сидения приятно охлаждает напряженную шею. Еще немного, и скоро он наконец-то ляжет. Сразу не уснет, ведь нужно подготовиться к завтрашнему собранию, но по крайней мере просто ляжет и вытянет ноющие в коленях и лодыжках ноги.       – Сказал тот, кто каждый день спускается только в свой кабинет несколькими этажами ниже, – Сынмин закатывает глаза, возвращаясь на свое место за столом.       Чан медленно переводит взгляд на него. Мелкий паразит, лишь бы огрызнуться. Не будь Сынмин таким ценным сотрудником, который знает слишком много, он бы давно избавился от него.       – Слышу от того, кто сидит допоздна на работе, лишь бы не возвращаться домой.       Не услышав колкости в ответ, он прочищает горло и говорит:       – Это все, что ты хотел мне сказать? Мог бы сообщить по рабочему телефону.       – Нет, – тянет Сынмин, не поднимая глаз на босса. – У меня осталась одна мышка, хочу показать ее тебе.       Чан вздыхает, потирая виски. Скоро – понятие слишком абстрактное, чтобы его можно было уложить в определенные границы.       – Веди.