Wicked Games

Транзакция (от англ. transaction – «сделка», «урегулирование спора путем соглашения сторон») – взаимодействие человека с самим собой и с другими людьми. Отличительной особенностью транзактного анализа выступает положение о том, что человек по-разному реагирует на ситуации и общение, исходя из одного из трех эго-состояний, что значительно отличаются друг от друга по степени восприятия окружающего мира и реакции на стимулы.

      Общение с людьми суть механическая обязанность, необходимая, чтобы сохранить лик. Настолько же претит, насколько должно, дабы вписаться в рамки, воображенные теми, кто возомнил о собственной способности покорить толпу. Каждое утро приходится подбирать себе образ, который будет менее порицаем. Выбирать ту личину, которую готов демонстрировать другим, не утруждая своим пребыванием в бренном мире окружающих, даже если потребуется произвести над собой усилие, чтобы игра была более убедительной.              Человек есть единственное существо, отрицающее свою истинную природу. Тигр всегда остается тигром, а собака – собакой, и они искренны в своих желаниях набивать животы и размножаться. Человеку понятие искренности не так знакомо, точнее, он его всячески отрицает. Ему недостаточно удовлетворять исключительно плоть – его разум требует пищи и власти, что она дает. Низменное при этом непременно усложняется. Считается неправильным ограничиваться малым – следуй указаниям, соответствуй, позволяй заманить себя в паутину разврата, сотканную из лжи, лести и подчинения.       Никто не хочет знать тебя настоящего. Тобой труднее управлять, если не поддаешься опостылевшим правилам, не признаешь легитимность власти тех, кто добился ее манипуляцией деньгами и тем же общением, красноречием, навык которого оттачивают до совершенства, чтобы иметь более значимое влияние. За честность одни будут проклинать, иные – бояться, третьи – даже пытаться изолировать, подмять под себя, сломать свободолюбивый дух, чистый в своей открытости, мятежный, потому ненавистный, не вписывающийся в стабильность созданных во имя порабощения доктрин.       Все естество одушевленное сводится к тому, чтобы осуждать. Как только младенец делает свой первый вдох, его единственной целью становится выживание. Будь он не обремененным сознанием журавлем, не обладающим достаточным количеством неврологических субстратов, формирующих тот самый разум, он бы заботился только о пропитании. Рожденный существом высшим, он вынужден думать о вещах более запутанных, оттого изнурительных. Ребенок по примеру родителей, преподавателей и сверстников учится судить и осуждать, при этом стараясь добиться минимального осуждения к собственной персоне, если не полного его отсутствия. По прошествии лет он поймет, что быть любимым всеми невозможно и обязательно найдутся те, кто будет упрекать во всем, чтобы обуздать, заставить смириться и склонить голову, даже упасть на колени.       Однако большинство пребывают в блаженстве неизвестности и слепой вере в то, что другим лучше знать, как правильно поступить. Они сохраняют жалкую уверенность в то, что найдется кто-то умнее, порядочнее, смелее, кому они могут делегировать ответственность за чужие судьбы. Те же только этого и ждут, ликуя, когда получают торжество господства.       Существует убеждение, что окружающим не стоит знать, насколько ты осведомлен о мире и процессах, происходящих в нем. Совет можно счесть дельным, поскольку он – ключ к выживанию, осознание и жажда которого присутствуют в любом животном, даже в человеке. Дух, понимающий это, потому страждущий, восстает не с мятежным воплем, но тихо, играючи, осознавая важность собственных действий и слов. Он противится устоям умеренно, лишь не оступиться, делает выбор в пользу терпения, а не неистового порыва, который повлечет за собой наказание.       Вся жизнь есть выбор и бесконечное ожидание. Бунт суть часть этого осознанного выбора, и на арене общества стоит цвести, подобно благороднейшему лавру, сражаться за место под солнцем с великим умом и еще более великим терпением.       Чонину нравится отведенная ему им же самим роль наблюдателя. Привычнее узнавать, изучать людей вокруг издалека, не из желания сблизиться, но чтобы понимать, к чему быть готовым. Живое общение его утомляет, а пустые разговоры только отнимают время и силы, которые можно потратить на более полезные вещи. Люди действительно надоедают своими низменными переживаниями о том, что для него не имеет смысла. Чрезмерно увлеченные своими тяготами, они не обращаются к тому, что по-настоящему разумеет значимость, и его не может не раздражать это.       К его превеликой досаде, Бомгю отдает предпочтение именно таким беседам, в свободное время донимая – налаживая связи, как утверждает он, – других сотрудников лаборатории, а потом передавая все сплетни ему, убежденный, что Чонину непременно нужно это слышать. Даже многообразие сложных химических соединений представляется не таким удручающим, как вера знакомого не по желанию, но по надобности в то, что без его присутствия не обойдется ни один коллега.       – Сонбэ снова обедает у себя в офисе, – замечает Бомгю, подсаживаясь к нему в общей трапезной. Стук палочек и ложек о тарелки и ненавязчивый гул, которые Чонин запросто отодвинул на задний план, сосредоточившись на своих мыслях, не идут ни в какое сравнение с этим назойливым комаром, от которого невозможно избавиться, если не прихлопнуть. Прихлопнуть нельзя, иначе последует санкция, порицание не просто общества, но закона, потому приходится держаться. – Хоть бы раз вышел к нам, а не строил из себя неприступного.       – Сонбэниму и так хорошо, – говорит Чонин тихо, с ослабевающим с каждой секундой аппетитом ковыряет рис в небольшой металлической плошке. Будь у него возможность, он бы тоже ел в одиночестве, подальше от наскучивающей бессмысленной болтовни. Как новый сотрудник без должного статуса и заслуженного годами усердной работы уважения он такой привилегии не имеет, потому вынужден взаимодействовать с остальными со смиренной терпимостью, которую давно выработал в себе, чтобы не сойти за грубияна.       – Он просто высокомерный.       За прошедшую неделю Чонин достаточно изучил Чхве Бомгю. На мир тот смотрит с открытым вызовом, проявляет граничащую с нахальством амбициозность в своих мечтаниях и стремлениях, все еще ищет собственное место в круговороте юдоли и не до конца осознает уязвимость собственного положения, слишком увлеченный желанием быть замеченным. Человек довольно простой, потому быстрее вписывается в коллектив, входя в тандем с теми, кто готов давать ему энергию и позволять питаться своей. Таким легче управлять. Наблюдение за ним и дальше не представляет для Чонина какого-либо интереса. Поняв взгляды и мотивы стажера, он переключает внимание на других личностей, кажущихся более сложными, оттого более любопытными, которых при желании можно попытаться понять, а если окажется, что они не стоят того, то перейти к иному объекту исследования. Так было всегда. Если его что-то действительно привлекает, он изучит каждый аспект темы, но никогда не заглянет дальше туда, что не имеет за собой веса знания.       Ким Сынмина из всех обитателей лаборатории постигать увлекательнее всего. Закрытый, он носит оболочку невозмутимости, которую сохраняет с предельными тщательностью и строгостью, не подпуская к себе не только стажеров, но и коллег, с которыми работает не первый год, и заработал определенную славу. Высокомерный, как сказал Бомгю, но Чонину куратор видится человеком необычайного ума, использующим его ради своего блага и умело оберегающим свое пространство от чрезмерных посягательств на свою независимость. Непонятный для других, у Чонина Сынмин вызывает поистине научный интерес, желание узнать, что скрывается под личиной пренебрежения ко всему дышащему.       Бомгю считает, что Сынмин их ненавидит. Чонин уверен, что у куратора есть причины для недовольства и недоверия. Как их непосредственный руководитель, он должен убедиться в их безопасности и безукоризненном усвоении ими преподносимого материала. Фармакология есть непростое направление медицины, и фармацевтическое производство, на котором построена деятельность «Дэми», доказывает важность внимательности к деталям. Невозможно делать что-то спустя рукава, зная, как это может отразиться на благосостоянии населения. В таких условиях необученные стажеры могут только помешать, поэтому степень скепсиса, с которым Сынмин смотрит на них, понять можно. Оправдывать его перед Бомгю совершенно не хочется – нет смысла пытаться что-то донести до того, кто решил упрямо придерживаться только одной точки зрения, отказавшись рассмотреть иные, противоречащие тем, которым внимают из поколения в поколение. Чонин прилежно следует всем указаниям, вечерами проводит работу над ошибками, стремясь к достижению главной своей цели – обучению ремеслу, что станет делом всей его жизни.       – Неплохая работа, Ян, – Сынмин поправляет сползшие на кончик носа очки и хмурится, с особой педантичностью проверяя наработки стажеров. Кивает самому себе после того, как приходит к определенному выводу, и кладет бумаги на край своего стола, чтобы стажер мог их забрать без лишнего, нежелательного физического контакта. – Вам бы не помешало углубить свои знания по определению ферментов. Ваша неуверенность в расчетах чересчур бросается в глаза.       – Благодарю, сонбэним, – он коротко кланяется и поднимает записи к глазам, вчитываясь в написанные аккуратным почерком замечания. Сегодня же, по приходе домой, займется изучением материала.       Бомгю закатывает глаза, думает, что куратор незаслуженно придирчив. Не скрывает раздражение, когда слышит долгий вздох и видит, как ручка летает над его бумагами, перечеркивая слишком много для его удовольствия.       – Совершенно не умеете обращаться с биохимическим анализатором, Чхве, – Сынмин снимает очки, потирая уставшие глаза, и бумаги с брезгливой манерностью отправляются на край стола. – Если бы Вы не тратили время на болтовню со старшими коллегами, вышло бы нечто более достойное. Работайте, пока не научитесь не путать показатели.       Чонин топит в себе злорадство, когда слышит очередной выговор в сторону Бомгю.

***

      Чан считает себя ответственным руководителем, поэтому чувствует обязанность лично убеждаться, что работа в отделах продвигается на должном уровне. Делает это нечасто, слишком загруженный совещаниями, встречами и планированием подходящей для компании стратегии, но за некоторыми сотрудниками в штате требуется следить с особым вниманием, чтобы не вышли из-под контроля. Юристы, что своей необходимой, но надоевшей скрупулезностью только усиливают его головную боль, бухгалтеры, что утомляют бесконечными цифрами, логисты, что больше создают проблемы вместо решения уже существующих, – со всеми он бесконечно доброжелателен, пусть и не без доли строгости ввиду его стремления к тому, чтобы механизм, который представляет собой «Дэми», работал не просто исправно, но идеально. Отдел информационных технологий нарочно оставляет напоследок, оттягивает момент неизбежной встречи с человеком, что тревожит его чуть ли не больше всех.       Хван Хёнджин принадлежит той категории людей, при виде которых на мгновение теряешься и тщательно подбираешь слова, разлетающиеся хаотичным потоком по бездне сознания. Неописуемо красивый, с притягивающим взгляд разрезом глаз, статностью походки и мелодичным голосом, он влияет на каждого, с кем решает заговорить, и другие мнят себя поистине благословленными щедростью оказанного им внимания. Словно дворянин, снизошедший до челяди, Хёнджин очаровывает, манит, оставляет после себя приятное послевкусие, о котором думаешь потом достаточно долго. Чан за всей его грациозностью видит больше, борется против магии предстающего пред ним образа и на языке вместо призрачной сладости ощущает лишь терпкую горечь.       Программист замечает его сразу, стоит Чану выйти из лифта, что ведет в просторный открытый офис, жизнь которого сопровождается оркестром из негромких разговоров, клацанья клавиатуры и дурманящего по своей яркости запаха кофе. Высокий, с длинными ногами, он преодолевает расстояние между ними всего за несколько шагов и растягивает губы в неизменной обворожительной улыбке, что так нравится людям.       – Президент Бан, – говорит он плавно, приветствуя начальство почтительным поклоном. – Давно к нам не заходили.       – Дела, – кивает Чан сухо, не имея ни малейшего желания объясняться перед подчиненными, тем более перед Хван Хёнджином. Проводить лишнюю минуту в компании этого человека тоже не стремится, потому отказывается от предложения выпить кофе, сосредоточенный лишь на рабочих моментах. – Как продвигается работа?       – Плодотворно. Почти закончили улучшение нашего антивируса, теперь ни одна кибератака не будет страшна, – отвечает Хёнджин, не отрывает взгляда от лица напротив. Чан на него не смотрит, но чувствует липкую, почти осязаемую тяжесть чужого внимания на себе, словно Атлас, что держит на своих плечах небесный свод. Терпеть не может эти глаза, и подсознание едко подсказывает, что он просто боится увидеть в них отражение собственных, таких же мертвых. – Прекрасно, правда?       – Весьма.       – Большая заслуга принадлежит Ли Феликсу, – Чан хмурится, когда слух царапает необычное для корейца имя. – Он с нами не так давно, но уже доказал, что в нем заложен неплохой потенциал.       Программист зовет того самого Феликса, и тот резво откладывает работу, обрадованный уделенной ему благосклонностью руководителей. Смуглый, с рассыпанными по крошечному лицу созвездиями веснушек и забавно оттопыренными ушами, он создает впечатление человека доверчивого и в какой-то степени наивного, и Чан смеет судить, что сотрудник должен быть на пару лет младше Хёнджина, что смотрит на него сверху вниз с той самой покровительственной улыбкой, которую Чан ненавидит, поскольку не раз становился ее получателем, даже несмотря на разницу их статусов.       – Откуда будешь? – спрашивает он после того, как Феликс отвешивает ему поклон. Голос его оказывается на удивление глубок, что совсем не вяжется с юным лицом, и в нерешительном приветствии Чан слышит легкий акцент, выдающий в человеке перед ним иностранца.       – Сидней, сэр… то есть президент Бан, – сотрудник вновь кланяется, еще больше смущаясь, когда Хёнджин тянет «Очаровашка», откровенно забавляясь разворачивающимся пред ним действом.       – Город моего детства, – Чан показательно игнорирует третьего человека и позволяет себе немного улыбнуться Феликсу, что вздрагивает, не ожидая услышать от него чистую английскую речь с выраженным австралийским произношением. – Как тебе нравится Корея?       – Ритм жизни совершенно другой, – отвечает он уже спокойнее, также на английском, осчастливленный возможностью вести разговор без боязни совершить глупую грамматическую или фонетическую ошибку, так присущую ему ввиду недостаточного знания языка, – более стремительный, но ко всему постепенно привыкаешь... да и приняли меня довольно тепло – и Вы, и коллеги, и особенно Хёнджин-хён… то есть Хёнджин-сонбэним...       – Не сомневаюсь, – Чан бросает взгляд на программиста, что с легкой, отрешенной улыбкой наблюдает за ними. Он знает, что наглец понимает английский и пользуется возможностью услышать в свой адрес очередную похвалу. – До меня дошли сведения, что ты приложил немало усилий для улучшения системы безопасности.       – Да я ничего особенного не сделал, – Феликс скромничает, как и подобает примерному сотруднику, но Чан видит, как тот восторгается полученным от высшего руководства комплиментом.       Человек вынужден жить в системе, порицающей любое проявление положительных эмоций и принуждающей намеренно принижать собственные достоинства, чтобы не сойти надменным выскочкой, что заботится только о своих целях и заслугах. Звучит лицемерно, поскольку так и есть. Каждый думает прежде всего о собственном будущем и своем успехе, но ограничен поверхностностью мышления завистливых угодников, которые следуют убеждению, что никто не может быть лучше них, даже если это совсем не так. Общество есть поприще противоречий, порой истинно несправедливых, созданных в угоду тем, кто обрел достаточную силу воздействия на других и чья гордость неизменно бывает уязвлена, стоит кому-то проявить свободу мысли.              – Я слышал иное, поэтому хвалю за отменную работу, – Чан неотрывно смотрит ему в глаза, видит тот самый свет надежды и чистое, еще не раненное злыми языками сознание, что хочет доказать что-то прежде всего себе. – Отрадно знать, что в штате есть достойные сотрудники. Теперь, господа, если позволите, я вернусь к себе. Не буду боле занимать ваше время.       Он коротко кивает подчиненным и следует к лифту, спиной чувствуя на себе взгляд Хёнджина. Только когда двери закрываются за ним, отрезая его от тесного и душного, несмотря на работающий в полную мощность кондиционер, офиса, позволяет себе громко выдохнуть и передернуть плечами, сбрасывая с них вязкое напряжение. Вот бы не возвращаться на этот этаж никогда.

***

      – У тебя дел других нет? – спрашивает Чан нарочито раздраженно, когда заходит в свой офис и первое, что видит, – восседающего на диване Минхо. – Что ты тут забыл?       – Может, мне нравится тебя бесить, – ассистент хлопает ресницами и всячески строит из себя саму невинность, что не вяжется с произнесенными им словами. Жаждет получить реакцию и знает, что другой никогда не откажет ему в этом удовольствии. Он расстегивает пиджак и медленно потягивается, и Чан рассматривает чужой галстук с единственной мыслью о том, как хочется Минхо им придушить. Об ином применении данного предмета гардероба старается не думать.       – Я заметил, – он качает головой и проходит к столу. Рядом с аккуратной стопкой документов замечает пакет с логотипом его любимого японского ресторана. При всех своих колкости и саркастичности, из-за которых Чан едва изменяет своему обычному хладнокровию, Минхо может быть довольно сговорчивым и даже заботливым, пусть и в своей извращенной манере. – Отравлено?       – Лучший яд во всей Корее.       – Ты бы не смог такой достать.       – Не недооценивай широту моих связей, – ассистент смотрит на него пронзительно, так, как умеет только он, вызывая шквал чувств, такой же неконтролируемый, как оползень в раскинувшихся на многие километры горах. Чан отводит глаза, не в силах выдержать напряжение. Прошлое, что он так упорно пытается забыть, все равно настигает его в виде Минхо, что будто намеренно проецирует определенные мысли пред его глазами, наслаждаясь тем, что доставляет садистский дискомфорт. Снова играет, и Чан ему позволяет. Минхо хмыкает и кивает на пакет с едой, уже более флегматично и даже лениво, чем мгновение назад. – Просто якисоба. Хотя для некоторых корейцев все, что связано с Японией, хуже яда.       – Не ляпни это при аффилиатах из Токио, когда они приедут на летнюю конференцию, – Чан отчитывает его, вернув своему существу самообладание, которое слишком часто теряет в присутствии этого невыносимого человека. Раскрывает шуршащий пакет и жадно вдыхает запах, что мягко оседает на языке.       – Осыплю поцелуями их уста после того, как они оближут тебе задницу.       – Странные сексуальные предпочтения, о которых мне явно знать не надо, – бормочет он себе под нос, бросая взгляд быстрый, почти украдкой, на ассистента, что закидывает ногу на ногу, снова пачкая пылью с подошвы туфель его кожаный диван, и задумчиво смотрит в потолок. Знать бы, о чем думает Минхо в такие моменты. Хочется, чтобы о нем.       – Где был? – спрашивает тот, не отрывая взгляда от белоснежной плоской поверхности над головой. Чан не удивится, если фантазия показывает ему какой-то фильм, как будто там есть настоящий проектор. У Минхо хорошее воображение, порой даже слишком, и он не сомневается, что какие-то картины тот точно видит.       – Тебе известно мое расписание даже лучше, чем мне, – Чан вздыхает, открывая ящик со всем необходимым, выуживает оттуда палочки и пару салфеток. После того, как он стал президентом «Дэми», появилось недоверие абсолютно ко всему и вся, и не только у него, но и у его самых близких доверенных лиц. Паранойя растравляет разум лучше любого яда, окисляет его стремительнее и сильнее любой щелочи, держит в своих тисках и не позволяет расслабиться ни на секунду, из-за чего существование больше напоминает попытку не потеряться в чертогах собственной извечно пульсирующей головы, что с огромным удовольствием и исключительной изощренностью пытает изнеможенный дух. – Совершал обход. Последним был отдел информационных технологий.       Минхо демонстративно кривится, всем своим видом показывая отвращение к происходящему. При определенном настроении никогда не скупится на эмоции, но получает большее удовольствие изводить других непредсказуемостью своих реакций. Чан ведется каждый раз. Даже когда думает, что знает ассистента со всех сторон, тот упрямо выдумывает новые способы вывести его из равновесия.       – Скукота и совершенно отвратительная компания.       – Составишь мне более приятную в следующий раз, когда я навещу лаборатории.       – Нет, там еще хуже, – Чан отворачивается к окну, изображая предельную заинтересованность в разворачивающемся за ним виде на дорогу, больницу и прилегающий к ней парк, лишь бы скрыть улыбку. Порой наблюдать за препирательствами Минхо с Сынмином веселит даже больше, чем простецкие шутки Чанбина.       – Это был не вопрос, – говорит он и, успокоившись, вновь смотрит на ассистента. Тот терзает крупными передними зубами губу – наверняка придумывает повод задеть обычно равнодушного ко всему Сынмина. Находит в этом определенную экзальтацию, отвлечение во мраке их бытия, и Чан не может отказать ему в этом удовольствии, как не может не ждать того, что обязательно последует, стоит этим двоим оказаться в одном помещении. Главное, чтобы его не трогали.       – Хан Джисона нет на рабочем месте, – Минхо меняет тему, находит новую область наблюдения – гладкую стену из темного дерева. Он редко смотрит на Чана, и тот старается не думать о том, какие на самом деле чувства у него это вызывает. – На звонки не отвечает.       – Наверняка прячется в одной из рекреаций. Первые дни после приезда всегда так, – он пожимает плечами, умышленно не позволяя себе пускаться в тревожные размышления об еще одном работнике, который издевается над его и без того бедной головой. Сперва поест, вдоволь насладится компанией Минхо, который, по всей видимости, не планирует уходить, пока не убедится в том, что президент наполнит живот, и только потом подумает о том, как перевести мысли с ассистента на кого-то иного. Пока есть возможность, он воспользуется ей сполна.

***

      Чан ненавидит полицейские участки и всех полицейских вместе взятых. Продажные, трусливые и бесполезные крысы, что сделают все во благо системы вне зависимости от того, насколько несправедливой она будет. Мелкие создания, что всего лишь пытаются выжить в этом мире, но приносящие слишком много неудобств своей нерасторопностью в одном и категоричностью в другом. Неспособные мыслить шире, служители правопорядка действуют исключительно из приказов сверху, но никогда не думают своей головой. Разве что другой, в удовлетворении которой те также не отказывают. Кажется, что основная у них существует разве что с целью носить фуражку. Те самые послушные последователи, что никогда не скажут слова против и сделают все так, как велит им тот, кто сосредоточил в своих загребущих пальцах всю власть и кто думает, что только ему позволено вершить справедливость. Самые верные сотрудники, что даже будут целовать пятки того, кто больше заплатит. Те, кто ратует за законность деяний, но кто с большой радостью покроет того, чей кошелек более тугой и звенящий.       Ему это только на руку, но он не может не задумываться о том, что однажды найдется тот, кто поделится богатством, что затмит его собственное. Таким людям нельзя доверять, потому что они воспитаны быть верными, но ровно до тех пор, пока права не перехватит кто-то более отчаянный и целеустремленный.       В столь поздний час посетителей в участке нет, и тусклое дешевое освещение навевает и без того омерзительному по своему притворству и осточертевшему фарсу месту еще больше тоски. За стойкой сидят двое уставших дежурных, перебрасываясь ничего не значащими фразами, лишь бы не сидеть в тишине. Услышав, как открылась дверь, они поднимают головы и вскакивают с мест, когда узнают личность и важность человека перед ними.       – Господин Бан, добрый вечер.       – Признателен за звонок, – кивает Чан отрывисто, медленно приближаясь к стойке и укладывая на плоскую грязную, неухоженную поверхность руку с дорогими часами. Очередной показательный знак его превосходства над ними, тошнотворный, но необходимый, чтобы решить проблему без лишних скандалов.       – Просим прощения, что Вам пришлось сорваться на другой конец города посреди ночи, – мямлит один из дежурных, задерживая взгляд на блестящем под искусственным освещением аксессуаре. Ведутся на роскошь, как и всегда. Чан знает этих людей не первый месяц, но каждый раз они умудряются разжечь в нем пламя отвращения к собственным жалким, жадным душонкам.       – Я сам просил в подобных ситуациях всегда звонить мне, – отмахивается он, рассматривая доску объявлений у полицейских за спинами. Это вызывает у него более искренний интерес в отличие от тех, кто лебезит перед ним сейчас в надежде, что им перепадет хотя бы кроха его расположения. – Сколько?       – Понимаете, господин, в этот раз дело серьезнее, чем… обычно, – бормочет один из них, и Чан даже не хочет различать их, из принципа не смотрит на значки и погоны. Для него это ничего не значит. Все они одинаковые, стоит разговору зайти о возможной награде за молчание. – Вандализм на стенах жилых домов – это одно, но здание мэрии…       – Сколько?       – Тринадцать миллионов вон.       – Будет сделано, – кивает он, зная, что они накинули пару миллионов из чистой алчности. Если человеку представится возможность, он сделает все, чтобы ее не упустить. – Могу забрать его?       Полицейский резво дергает трубку стационарного телефона, подносит ее к изуродованному за время службы уху и нервно стучит по кнопкам. Такая покладистость, что даже смешно. Чан все бы отдал, чтобы не видеть этого, но по случаю судьбы ему приходится взаимодействовать со службой охраны правопорядка чаще, чем он бы того хотел.       – Приведите задержанного Хан Джисона, – рявкает тот и, дождавшись положительного ответа на том конце провода, кладет трубку. – Подождите немного, господин Бан.       Чан отходит от стойки и снимает телефон с блокировки, делая вид человека весьма занятого даже в таком позднем часу. Делает мгновенный перевод денежных средств на знакомый номер и открывает диалог с Минхо, в очередной раз перечитывает его «Я же сказал, что что-то не так» с прикрепленным адресом полицейского участка, в котором сейчас находится. Ассистент при всей своей показной индифферентности порой переживает больше него. Вполне заслуженно, потому что часто оказывается прав, что со всей своей вредностью любит отмечать.       В конце холла, отделенного от стойки тяжелой скрипучей дверью, слышатся быстрые шаги и приглушенный голос, с каждой секундой звучащий все отчетливее. Тот самый голос, что не дает ему покоя денно и нощно.       – Я ему и сказал, что в том ресторанчике на углу подают лучший во всем Куала-Лумпуре наси лемак… хён, какая встреча!       Чан, не одарив Джисона ни единым взглядом, кивает двоим сопровождающим, на лицах которых читается явная усталость от постоянной болтовни человека, что позволил себе расслабиться и стал более надоедливым, чем обычно. Зрелище не ново, но не может не волновать каждый раз, когда это случается.       – Благодарю за содействие, – обращается он к дежурным и вновь смотрит в наглые нетрезвые глаза своего подчиненного. – Пойдем, Хан.       Джисон подскакивает к нему, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Обхватывает пальцами чужое плечо и смотрит будто сквозь него. Жуткое зрелище, но слишком, до неприятного холодка по спине, привычное. Прежде чем покинуть здание, Чан слышит брошенные вслед слова, сочащиеся ироничностью, присущей тем, кто получил свою долю и уразумел, будто имеет власть большую, чем тот, кто на миг снял с них флер ущербности их бессмысленного, прозябающего бытия:       – Постарайтесь больше не создавать таких ситуаций, господа.       Чан до ослепляющей вспышки боли прикусывает щеку, воздерживаясь от желчного комментария, и придерживает дверь для Джисона, выпуская его на свежий ночной воздух. Пройдя по парковке возле участка и остановившись возле своего автомобиля, Чан достает из кармана дорогих брюк, которые нацепил, чтобы выглядеть презентабельнее перед полицейскими, пачку сигарет и зажигалку. Джисон сразу же тянется к нему, но Чан легко шлепает его по руке. Вытащив две сигареты, одну он сжимает меж зубов, а вторую протягивает другому, наклонившемуся, чтобы обхватить ее опухшими и потрескавшимися губами. Щелчок зажигалки есть единственный звук, отзывающийся на пустой парковке, оттого звенит в ушах неприятно громко.       Выпуская дым с относительно приятным жжением в носу, Чан боковым зрением видит, как Джисон переносит вес с одной ноги на другую, неугомонный, потерявшийся в бессвязных мыслях, вызванных ненужной стимуляцией веществами. Он молчит, нарочно выдерживает паузу. Тот должен понять даже в таком состоянии, что в очередной раз подвел его. Чан выбирает единственную стратегию, к которой привык, – понукание.       – Сколько с тебя взяли? – наконец решается спросить Джисон, зная, что сейчас их никто не сможет подслушать.       – Тринадцать миллионов, – бросает Чан, выдержав паузу, нарочно нервируя его.       – Для тебя это мелочь.       – Это не значит, что нужно разбрасываться деньгами направо и налево.       Джисон молчит, делает последнюю затяжку и бросает окурок на землю. Чан выдыхает через нос и сдерживается, чтобы не потушить собственную сигарету о чужое лицо. Поднимает маленький бычок и вместе со своим выбрасывает в ближайшую урну, возвращается, жестом призывая другого поторопиться. Только сев в машину на пассажирское сидение рядом и дождавшись, когда Чан заведет мотор, Джисон включает радио, выкрутив ползунок динамика на максимум. Чан терпеливо снижает громкость до адекватной для его ушей и ночного Сеула. Не хватало еще получить штраф за шум в ночное время. Он выжидает, наблюдает с раздражением и выработанным годами смирением за тем, как другой активно жестикулирует, одними губами вторя тексту песни. Содрогается мысленно при виде пустого взгляда, стеклянного, с донельзя расширенными зрачками, настолько, что и без того темные глаза напоминают две черные дыры, что затягивают, но при этом отталкивают своей неестественностью.       – Ты опять сорвался? – наконец спрашивает он, не отрывая глаз от дороги. Ночной город пролетает перед взором слишком быстро, чтобы успеть сосредоточиться, – не то чтобы хочется. Сейчас бы отвлечься от всего, особенно от ответственности, что он несет за всех своих подчиненных, тем более тех, кто вечно норовит привнести смуту в иллюзию спокойствия. Кажется, сегодня все сделали своей целью свести его с ума.       – Подумаешь, разрисовал здание мэрии Сеула, – отвечает Джисон, дергая плечами и коленями под звучание льющейся из радиоприемника музыки. – Твой отец должен быть благодарен, что я привнес красок в место, где он будет работать в следующем году.       – Сомневаюсь, что кто-то будет рад увидеть гениталии на стене здания мэрии.       – Одним хуем больше, одним меньше, им какая разница, – Джисон открывает окно и размыкает губы, пытается поймать холодные из-за сезона и времени суток струи воздуха языком.       – Ты опять сорвался? – повторяет вопрос Чан с нажимом в надежде, что добьется относительно внятного ответа.       – Не так просто продавать людей, хён.       Чан сильнее сжимает пальцами руль, и костяшки белеют от напряжения. Тема очевидная, беспокоящая всего нескольких особо приближенных к нему, вовлеченных в тонкости, та самая, вокруг которой они вальсируют, даже гарцуют с издевательской нежностью, избегая прямой необходимости обсуждать ее сомнительную моральность. Это все необходимо, это все исключительно ради их безопасности и сохранения дела на плаву. Отрицая собственные мысли, он пренебрегает чувствами других, сосредоточиваясь на конечной цели. Абсурдность положения, в котором они оказались, не может не беспокоить, но как же приятно порой не думать о том, что их в это завело. Вот только именно Джисон со всем присущим ему вольнолюбием бунтует против сложившегося больше всех, ищет облегчение в веществах и не позволяет вообразить, будто все в порядке, ни на секунду. Чан отсылает его как представителя отдела внешнеэкономических связей в другие места, прежде всего в Малайзию, где обитает семья Хан, но ничто не идет ему на пользу.       – Они же еще дети, – продолжает Джисон, все так же безучастно рассматривая город через приоткрытое им окно автомобиля.       – Как дела в Малайзии? – переводит тему Чан. Обсуждение той самой темы все равно ни к чему не приведет, разве что к ссоре и очередному срыву Джисона, чего он искренне не желает. Не сейчас и не в таком состоянии. Вероятно, позже. Тогда, когда оба будут действительно к этому готовы.       – Я прислал отчет, – хмыкает Джисон, делая музыку громче.       – Я спрашиваю тебя как друга, а не как подчиненного.       – Дерьмово, – отвечает тот, поднося руку ко рту и кусая заусенец на большом пальце. – Меня чуть не сожрал крокодил, это уже второй раз в моей жизни. Видимо, мне суждено умереть от лап амфибии.       – Рептилии, – говорит Чан, отдергивая его руку. Слишком активный в жизни, он становится более неугомонным под воздействием откровенной отравы. Удобнее закрывать глаза на проблему и надеяться, что пара нравоучительных лекций изменит что-то.       – Что?       – Крокодилы принадлежат классу рептилий.       – Ты слишком много общаешься с Сынмином, – Джисон закатывает глаза и снова принимается грызть палец.       – Он умный, почему бы не общаться, – он пихает его в плечо так, что тот ударяется боком о дверь и мычит от боли, приглушенной воздействием наркотиков, но он обожает драматизировать.       Чан заезжает на парковку возле небоскребов «Дэми». Удобно жить всего на пару этажей выше собственного офиса – не приходится тащиться на другой конец города, как это делают упрямые Сынмин, Чанбин и Минхо. Он доводит Джисона до его апартаментов на тридцать девятом этаже первого корпуса. Не зря уговорил того переехать в головное здание – в противном случае вряд ли бы за ним уследил, если и так тот постоянно попадается полиции, разрисовывая первое замеченное здание в попытке облегчить свое существование.       – Я рядом, помнишь? – говорит он, кладя руку на плечо Джисона и слегка сжимая, чтобы напомнить о своем присутствии. – Я всегда готов выслушать тебя и помочь. Напиши, позвони, поднимись ко мне. Я живу всего этажом выше. Если хочешь, пойдем ко мне. Переночуешь на диване.       – Спасибо, – кивает Джисон, и Чан знает, что тот далек от восприятия его слов всерьез, слишком поглощенный воздействием того, что употребил. – Я правда в порядке, завтра буду в норме. Это просто переходный период после перелета.       – Понимаю, – Чан лжет, игнорирует очередную попытку Джисона отмахнуться от своего состояния и притягивает его в объятия. Приглаживает топорщащиеся во все стороны темные волосы, отдающие сигаретами и кокаином, затхлым, удушающим сыростью запахом, который ни с чем не спутать, попробовав его хотя бы раз в жизни.       Чан ждет, пока за Джисоном закроется дверь, и трет горящие глаза, пытаясь прогнать жжение изнурения. Пишет Минхо короткое «Мы дома» и, не дожидаясь ответа, нажимает на кнопку лифта. Обо всем он подумает завтра.