Wicked Games

Фрустрация (от лат. frustratio – «разочарование», «несостоявшееся ожидание») – психическое состояние, которое возникает, когда удовлетворение той или иной потребности невозможно ввиду внешних обстоятельств или внутренних ограничений. Ситуация несоответствия желаний имеющимся возможностям сопровождается определенными реакциями вроде агрессии, апатии или адаптации. Фрустрация рассматривается как важный регулятор поведения: она может иметь как деструктивный, так и конструктивный эффект, побуждая принимать иррациональные решения или искать новые способы достижения цели.

      Реальность такова, что человек ее самость всячески отрицает. Строит воздушные замки из отрадных грез, или, вернее сказать, витает в облаках и с их мягкой эфемерности спускаться не хочет. Предается иллюзиям, чтобы нелицеприятную действительность избежать. Когда с ней все же приходится сталкиваться, осознание происходящего накатывает, подобно мощнейшему цунами, что уносит тысячи невинных жизней, хотя не каждый из погибших так уж безгрешен. В такие моменты просыпается неспокойствие, что сидит в горле, словно застрявшая кость, и давит на грудь невозможностью сделать глубокий, свободный вдох. Его часто путают с гневом, однако это грубая ошибка. Гнев есть короткая, но яркая вспышка, как вдруг включенный ночью свет, режущий глаза, которая сопровождается выходом накопившихся эмоций и за которой обязательно следует облегчение. Неспокойствие, или раздражение, или фрустрация, – это закипающая вода, уже обжигающая, но еще не бурлящая пузырями. Оно не исчезает после всплесков ярости, призванных избавить от бремени, и от него не убежать, если не решена первоначальная проблема, породившая сие премерзкое состояние.       Фрустрация суть побочный продукт цивилизации. Люди обретают потребности быстрее, чем создают способы их удовлетворения. Через средства массовой информации, учебные материалы, предметы культуры и тесное взаимодействие обещают облегчение, безопасность, контроль, но не предоставляют ничего из перечисленного, пользуясь погоней человека за утраченными иллюзиями, вынужденного столкнуться с нехваткой денег, мотивации, репутации, даже коммуникабельности. В конечном итоге он остается наедине с напряжением, которое невозможно ни выплеснуть, ни погасить в полной мере. Человеческий организм в этом смысле удивительно непрактичен: он не выключается при перегрузе, как техника – при перегреве, не подает сигнал сбоя, тем не менее, что самое любопытное, не прекращает попытки отыскать лучшее. Раздражение возникает не из-за отсутствия вариантов, но из-за невозможности воспользоваться хоть одним из них. Иными словами, выход формально существует, но фактически недоступен. Данный феномен давно стал неотъемлемой частью жизни общества, и все же противоядия от этой гнусной отравы, льющейся через края переполненного бокала сознания, нет. Говорят, так закаляется характер, на деле формируется психоз. Мозг и, если будет угодно, душа, этот слабый неупокоенный призрак, требуют разрядки, а плоть не может ее предоставить. Зато ее с готовностью дает система, воспринимая, однако, помощь как концепцию, а не акт доброй воли. Она предлагает адаптацию – не всегда здоровую, полезную, легальную, но это второстепенно, поскольку ее интересует лишь собственная цель, а не способы ее достижения, – питаясь слепыми надеждами и верой в то, что пресловутая черная полоса однажды закончится, при этом сама же чертит обсидиановой краской метафоричную линию, складывающуюся в порочный круг зависимости от ее власти.        Общество позволяет иметь ожидания, поощряет их возникновение, но никогда их не оправдывает. Еще оно не лишено собственных требований к каждому индивиду, что подпадает под его влияние. Пока человек приносит пользу, сломанным он не является, даже если внутри догорают последние жалкие угли воли к жизни. Пока он выполняет предназначенную ему функцию, его состояние считается допустимым, ведь то, что не мешает работе, не может быть проблемой. Тревоги душевные, усталость, закупоренные вследствие строгих ограничительных правил эмоции обесцениваются, и в этом наблюдается пугающая в своей непреложности стабильность.       Итак, реальность такова, что твои истинные чувства, беззащитные в своем искреннем порыве, ничего не значат и даже губительны в рамках устоявшегося порядка, определяемого теми, кто имеет привилегию вольготно эксплуатировать человеческий ресурс, саму жизнь, важнейшее условие для развития мира. Фундаментальный принцип философии Канта уже не актуален. Ты существуешь не потому, что мыслишь, а потому, что тебе снисходительно разрешают существовать те, у кого мыслить хватает полномочий. Вот только реальность ли это?       Пустой вокзал проступает неясными, обесцвеченными очертаниями в плотном тумане, низко стелющемся по перрону. Чинно восседающий на лавке в ожидании утреннего экспресса мужчина, заслышав приближающиеся шаги, порывисто поднимает голову и выставляет напоказ ряды заостренных зубов меж нависшими веками. Потрескавшиеся губы его, сжимающие единственный потемневший глаз с бельмом на зрачке и приставшей грязью, обхватывают его чуть крепче, отчего он издает истошный писк, каким щебечет резиновый мяч в собачьей пасти. С влажным шлепком он плюхается на землю и задорно катится к краю платформы, но его успевает подхватить пробегающая мимо девочка. Потерев находку о лохмотья, неприглядно повисшие на тощей фигуре, она протягивает глаз маленькой голове с длинной тонкой шеей, растущей у нее из уха, и та принимается с нескрываемым наслаждением чавкать сочным угощением, лопнувшим во рту с тошнотворным хлопком.         – Встречаемся на Мёндоне? – слышится чей-то голос будто издалека, как воспоминание о случайности, с которой однажды столкнулся.       Липкая мгла обволакивает салон мчащегося по тоннелю поезда, точно безмолвным велением неизвестного вмиг обесточили все вагоны. Высокий горбатый силуэт подлетает к застывшему, как внушительный кусок иссохшей глины, в противоположном углу пожилому человеку и вгрызается ему в горло. Тот даже не вскрикивает, и в оглушительном хрусте ломающейся трахеи звенит только эхо чужого визгливого смеха. На мгновение вспыхивают белым пламенем дрожащие, пульсирующие стены, освещая склонившееся над жертвой существо. Под утробный рык оно дергает покрытым слизью наростом на спине, который венчает изгиб торчащего наружу позвоночника в складках вывернутой гниющей кожи, снедаемой копошащимися в ней червями. Обернувшись, чудовище разевает широкий рот, вымазанный в густых кровавых каплях. Красный – единственный цвет, оставшийся в этом поблекшем бесформенном ничто, этой ревущей темнице, громыхающей отдаленными голосами, заточенными в ледяную толщу черных вод.        – Шесть килограммов персиков. Кому вообще нужно столько?       – Может, просто его прикончим?       Джисон распахивает глаза с протяжным, срывающимся стоном и сильнее кутается в одеяло с подогревом, не в силах остановить клацанье зубов. Даже выкрученный на максимум режим не спасает судорожно колотящееся тело от пронзившего его холода, прочно засевшего в отяжелевшей груди. Переведя дыхание, он медленно тянет онемевшую руку к брошенному под подушку телефону. Слишком много времени прошло с тех пор, как он лег, и ни бессонные часы, ни мягкий свет из коридора, который он не стал выключать, не смогли избавить его от образов, что непрестанно посещают его чуть ли не каждую ночь. Сложно даже просто лежать – ноги совсем отказываются слушаться и беспокойно дергаются колющими искрами, как по собственной воле. Джисон мечется по смятой постели, трет руками плечи в тщетной попытке согреться и стряхнуть наваждение ползающих под кожей насекомых. Смыкает веки, вспоминая Чана, Минхо, Чанбина, даже Сынмина – кого угодно, за чье знакомое лицо можно ухватиться, – но каждое из них спустя всего секунду растягивается в искажающем черты оскале, зияющей бездне, затягивающей внутрь подобно притяжению черной дыры в устрашающем могуществе космоса. Видения принимают уже известный оборот фантасмагории скрученных фигур, лишенных красок суженных пространств, людей, обращающихся жуткими ощерившимися созданиями с вытянутыми шеями, убивающими друг друга без разбору, пока не подберутся к самой лакомой добыче – к нему. Он вновь открывает глаза и взгляда со стены перед ним не сводит, пока по ней не разливается топленое молоко забрезжившего на горизонте рассвета.        Лаборатория гудит шорохом латексных перчаток, ненавязчивым для привыкших исследователей, но сводящим с ума, как падающая на лицо с постоянной частотой единственная капля ледяной воды, для неподготовленных писком измерительных приборов, сдержанными переговорами, сливающимися в общую картину монотонности. Работа кипит с самых ранних часов, прекращается разве что с перерывом на обед да со звонком в три часа пополудни, что приглушает свет и призывает сотрудников к отдыху. Джисон это место ненавидит всей душой и ступает по вычищенному полу, как по зловонным испражнениям, с едва скрываемым отвращением. Всего парой ярусов ниже простирается такое же чистое, искусственное, лишенное справедливости помещение, где жизнь содержится исключительно насильно. Еще противнее от осознания, что люди заточены в прозрачных, но прочных камерах по велению его и тех, кого ему хочется считать своими близкими. Сынмин утверждает, что к этой боли можно привыкнуть. У Джисона так и не получилось.       Кабинет разработчика нравится ему немногим больше – по крайней мере сюда не почти никто не заходит, и температуру Сынмин с дотошной выверенной точностью выставляет такую, что вечно мерзнущему Джисону не хочется отрубить себе руки, лишь бы не чувствовать холод, вцепившийся в них сильнейшей хваткой. Сынмин поднимает взор от монитора, очевидно недовольный вторжением без стука, и хмурится, завидев покачивающегося на слабых ногах гостя.       – Тебя никто не звал.        – Я сам пришел, – Джисон прикрывает за собой дверь и медленно ковыляет к разработчику. Тело, измученное непрекращающимися ночными наваждениями и недосыпом, повинуется с неохотой; каждый шаг дается с величайшим трудом, будто он вброд пытается перейти стремнину, и либо бурное течение равнодушно собьет его с ног, либо он достигнет точки, когда перестанет чувствовать дно, а плавать он все-таки не умеет. – Выпиши мне сильнодействующее снотворное.       – Я не доктор и даже не фармацевт, чтобы давать тебе лекарство без консультации, – сухо отрезает тот, сверкая на него стеклами очков, в которых отражается слишком насыщенный для его опухших и покрасневших глаз свет потолочных ламп. Деликатничать Сынмин не приемлет ни с коллегами, ни со знакомыми – отточенная годами привычка, которая многих выводит из себя. Быть может, так он ограждает себя от лишних взаимодействий с людьми, которые не могут не утомлять, думается Джисону, но все, что ему в сей миг необходимо – всегда было, – простое участие.        – Ты не понимаешь, – хрипит он, ладонями упираясь в стеклянную поверхность стола. Голова трещит так, словно ее опутали несметные полчища острых шипов, ранящих кожу при каждом движении, как тех, которые унизали терновый венец Спасителя. Просто хочется лечь, и диван в углу представляется весьма удобным лежбищем, да только ему не позволят провести весь день и, что еще предпочтительнее, всю жизнь в забытьи, как бы того ни хотелось. – Мне это нужно.       – Тебе не нужны таблетки, – Сынмин поджимает губы, бросая на Джисона последний краткий взгляд, прежде чем отвернуться к компьютеру. – Тебе нужно перестать убивать себя. И убери руки с моего стола.        Джисон демонстративно поднимает ладони и, не сводя глаз с разработчика и борясь с желанием громко выругаться, медленно отходит к двери, пока не упирается в нее спиной. Покинув ставший вдруг невыносимо морозным кабинет, он с дрожащим вздохом прислоняется затылком к плоской поверхности, но вовремя вспоминает, что она прозрачная и его все еще видно. Помогать ему не собираются – не их зона ответственности, фраза, что звучит убедительнее, чем любой отказ, но порождает цепочку неоправданных надежд, на высокой скорости летящих вниз, в бешеную мглу пропасти. Стены лаборатории вновь сжимают его несчастное тело, ломают ребра, царапают виски своей неприветливостью. Джисон бегает мутным взором по копошащимся исследователям, пока внимание не привлекает одинокая фигура, стоящая чуть в стороне, у стола с массивным прибором, предназначение которого ему не известно и не интересно.        Лоснящаяся, идеально выглаженная белизна халата, высокие скулы, опрятно уложенные темные волосы с парой прядей, ниспадающих на лоб так, что даже их дерзновенное непослушание представляется подчиненным вышколенному порядку, – ослепительными вспышками, почти призрачными, как мчащийся по шоссе автомобиль, пролетают образы, за которые невозможно ухватиться. Джисону остается только гадать, есть ли это плод воображения его воспаленного разума или подлинное воспоминание, размытое, как и многие другие, чрезмерной стимуляцией, отвлечением более приятным, чем ненавистное понимание и принятие реальности. Он неторопливо подходит ближе, и незнакомец, прилежный и сосредоточенный вид которого так и внемлет о том, что это один из тех стажеров, на которых жаловался Сынмин, поднимает голову от своих записей, потревоженный приближающимся шарканьем.        – Мы с Вами знакомы? – Джисон принимается грызть внутреннюю сторону щеки, всматриваясь в точеные черты пред ним. Большие блестящие глубокие омуты расплывчато напоминают о чем-то, но отыскать хоть что-то разумное во всем хаосе, что творится в его голове, попросту трудно.       – Виделись однажды, – отвечает юноша после непродолжительной паузы, и Джисон покашливает, расправляя плечи. Так просто обнажать уязвимость он не собирается. – Недавно.       – Точно, совсем запамятовал, – лукавит он, кривит губы в вялой усмешке. Умением притворяться они все здесь владеют если не в совершенстве, то в приличной степени. Главное, что этого хватает, чтобы покрывать свои самые кошмарные пороки. – Столько дел навалилось… да и сейчас они зовут, так что… я пойду. Не позволяйте господину Киму Вас запугивать.       Джисон наскоро раскланивается со стажером и спешит покинуть помещение. Ему нужно обо всем хорошенько подумать. Сон больше не приносит отдыха, разговоры – ясности, и усиливающаяся с каждым днем тревога душит все крепче, как проседающий мост, что однажды обвалится, погребая под громадными каменными обломками и плотной колючей пылью все поблизости. У самого выхода он оглядывается через плечо: стажер, наблюдающий за ним, прячет руки в карманы халата.        – Кстати, меня Хан Джисон зовут.  

***

      Приглушенная, ненавязчивая мелодия из колонок под потолком стрекочет птичьими голосами, льется  тонким лесным ручьем, освежающим встроенные в стены вертикальные сады. Беседы расположившихся на сидениях уходящего вниз амфитеатра людей тонут в общем шуме офиса, функционирующего безостановочно и слаженно, как сложнейший часовой механизм с деталями такими крошечными, что без лупы их не разглядеть, но без них устройство будет лишь бесполезным каркасом, не способным отсчитывать время. В рекреации оно течет немногим иначе, чем в остальных уголках здания, – словно замедлившееся, оно позволяет ненадолго забыть о ворохе ожидающих своего часа отчетов, звоне срочных заданий и переработках, ставших для многих, если не практически всех сотрудников «Дэми» неотчуждаемой частью трудовых будней. Особое внимание привлекает белоснежный рояль перед рядами гладких деревянных лавок, подсвеченных у оснований. Ныне пустующий, инструмент поблескивает в сочащихся сквозь высокие окна лучах обеденного солнца, так что сомнений в надлежащей работе обслуживающего персонала не возникает.        – Играешь? – спрашивает Феликс негромко, заметив пристальный взгляд Чонина, обращенный на рояль.        – Раньше играл, – он качает головой, сжимая покалывающие ладони в кулаки. Кожу обжигает фантомом воспоминаний о режущей боли в раненых пальцах. Запятнанные его собственной кровью клавиши бодрым плясом этюдов из Шопена стоят пред взором так явно, будто это было только вчера.        Программист только мычит задумчиво и машет рукой в сторону удаленных кресел-мешков у балкончика с прозрачной перегородкой. Чонин не думал возвращаться в головной офис и искать с ним повторной встречи, но жажда единения, заложенная в человеке как существе социальном, толкает порой на самые импульсивные действия. Люди собирают вокруг себя компанию сообщников, намеренно берут на себя бремя, что непременно приходит с установлением взаимоотношений, этой запутанной сети, сплетенной из желания быть услышанным и необходимости проявлять неравнодушие к другим так прочно, что развязать образовавшиеся узлы обязательств не представляется возможным. Лучше надеяться, что Феликс может быть как-то ему полезен в будущем.        – Проводим последние тестирования нового антивируса, – рассказывает Феликс, опускаясь в кресло и, поерзав, устраивается удобнее. Вытягивает ноги и словно расплывается в шуршащей ткани, чем мало походит на серьезного сотрудника крупной компании. Чонин, вынужденный в присутствии сонбэ держать обычно ссутуленные плечи ровно, от неудобного места совсем не в восторге и едва кривится, когда мешок медленно расползается под ним. Поворачивать голову в таком положении непросто, потому он просто замирает. – Не понимаю только почему он просит обновление ключа каждые четыре часа.       – Может, для лучшей защиты данных, – говорит он бесстрастно, рассматривая небольшое веснушчатое лицо напротив. Чонин в нюансах компьютерной науки несведущ и не имеет надобности изучать ее досконально, потому принимает чужие размышления без подобающего энтузиазма. На слова, больше риторические, отвечать хотя бы что-то незначительное из вежливости все же приходится. – На сервере много важных сведений.        – Даже в банках так не делают.        Раздражение, что появляется при обсуждении непосредственно не интересующей темы, неизбежно. Вновь приходится делать вид, будто все происходящее необычайно занимает. Навыки притворства у человека не уникальны – лисы совершают ложные маневры, чтобы сбить добычу с толку, змеи перед противниками имитируют смерть, а еноты перепрятывают еду, лишь бы не делиться ею с сородичами. Тем не менее на осознанное, даже стратегическое планирование обмана способен лишь он, оттого его ложь качественно более сложная. В этом помогает и понимание того, что у других есть собственные мысли, хотя иногда хочется, чтобы они не имели их совсем, особенно те, чьи разумы не отягощены количеством протекающих в них процессов самостоятельных суждений и аналитики реальности. Притворяться случается по большей части всегда, даже с теми, с кем общение изначально строится на искренности. Любое благо вызывает непреложность его поддержания, то есть взаимности, но проще именовать ее долгом, ведь она требует беспрекословного ее соблюдения. Вес его в социальных интеракциях велик, и каждому следует нести его без лишних возражений.       Неохотно вслушиваясь в рассуждения Феликса о хлопотах отдела информационных технологий, Чонин переводит взгляд на открывающиеся с балкона виды на не отгороженные стенами офисные этажи, незначительно притихшие на время перерыва. От прокручивания в голове утренней встречи с пока еще непонятным ему Хан Джисоном отказывается. Его не должно это занимать, хотя рассуждать явно есть над чем. Сегодня тот выглядел трезвым, пусть и не совсем бодрым, и неудивительно, что он не помнит их первое столкновение, – вещества разрушают организм, не могут не влиять на восприятие и память. Джисону как человеку, работающему в компании по производству лекарств, об этом должно быть известно. Вопросов все еще много, но Чонин не уверен, что хочет искать ответы. На пятом ярусе девушка с кипой бумаг, прижатых к груди, спешит к лифтам, и кажется, будто стук каблуков о начищенный паркет доносится даже с такого расстояния, на седьмом – мужчина сосредоточенно водит пальцем по табло с меню на вендинговой машине, выбирая чем бы перекусить в свободные минуты. Дневной свет искрится в стеклянных панелях подвесной комнаты и ведущего к ней моста, и Чонин щурится от уколовшего глаза блика.       – Что это за конструкция? – спрашивает он, терпеливо дождавшись, когда программист покончит с восторгами о перспективах роботизации в фармацевтических исследованиях.         – Переговорная, – отвечает Феликс, вытягивая шею, чтобы лучше рассмотреть металлический каркас причудливого сооружения. – Тросы у нее крепкие, но выглядит ненадежно. Я бы побоялся туда заходить.        Архитекторы постарались на славу, думает Чонин. Человек в своем стремлении превзойти самого себя способен на неповторимые достижения. Не каждое из них впоследствии оказывает долгоиграющий положительный эффект, а с вершины падать невыносимо больно. Остается лишь уповать на надежность созданного, если только оно не построено на беспочвенных ожиданиях и наивной вере в хорошее.

***

      Поздний час накрывает высотные здания, самонадеянно тянущиеся к помрачневшим, густым небесам подобно Вавилонской башне, иллюзорной вуалью, сотканной из удручающей усталости, недовольства незаконченными делами и раздосадованным осознанием, что все это продлится до конца жизни. Люди, полные необоснованных амбиций, так рвутся работать в банальной надежде представлять из себя чуть больше, чем не приносящие пользы члены общества, но оказываются совсем не готовы к тому, что чаще всего избранное поприще не принесет должного дохода и не претворит в жизнь самые смелые из мечтаний. Немногие отваживаются устроиться в другое место или попробовать себя в новой сфере, но даже это не всегда приносит желанные плоды. У Чана возможности сменить работу вовсе нет, в противном случае падет не только он, но и все сотрудники, причастные и нет к вещам, что ведутся вне официальных отчетов. Его дражайший отец позаботился о том, чтобы закрепить созданное им без шанса сбежать.        Чан еще раз проверяет на прочность закрытые на замки ящики громоздкого стола и поправляет почти незаметно выбившиеся листы в стопках документов, к которым он вернется уже завтра. Всякий раз появляется неотложное дело – проверить предоставленный отделом продаж план, направить запрос на аудит качества, подписать приказ о приеме нового сотрудника, – и каждое из них лавиной обрушивается на спину до гадостного хруста. Человек обладает удивительным умением адаптироваться к тяжелейшим условиям в упрямом, порой бессмысленном желании выжить. Чан покорно переносил бы все, что накладывает на него статус президента «Дэми», если бы, помимо официальной волокиты, не было обязанности разбираться впридачу с вопросами более тонкими, порождающими вереницу решений, напрочь лишенных аспекта человечности.        Дверь закрывается за ним чуть звонче положенного. Он не переносит тишину, и любое ее проявление воспринимает с веским отторжением и неудержимым стремлением хоть как-то ее заполнить, лишь бы заглушить яростные, непредсказуемые подводные течения мыслей. От вида погруженного во мрак офиса с прозрачными стенами напротив с губ срывается натужный вздох. Минхо безгранично ценит свое личное время и не задерживается до глубокой ночи, чем грешит сам президент, хотя и примчится по первому его зову с другого конца Сеула. Отравляет эту его особенность осознание того, что руководствуется он исключительно рабочими причинами. Вот бы всего на мгновение представить, что связывает их нечто иное, чем сосредоточенный, холодный тон созвонов и совместная разработка прогрессивной стратегии для фирмы, но Чан себе такую роскошь не позволяет почти никогда. Не в его положении думать о простом, пусть и дарящем легкость существования.        Из-за угла выходит человек, кого Чан любит называть своим лучшим другом. Со Чанбин с первого дня их знакомства запомнился ему как человек беспредельно рассудительный, не распыляющийся на мелочи и умеющий докапываться до самой сути вещей, – качества, которых многим недостает, как бы они ни старались представлять из себя что-то большее, чем завернутая в потрескавшуюся оболочку пустота. Обладающий бесспорным очарованием, он оказывает неизгладимое приятное впечатление на любого, с кем пересекается, но круг доверенных лиц держит узким, не подпуская ближе, чем следует. Чан горд быть удостоенным чести входить в число людей, заслуживающих пристального внимания Чанбина. Схожесть мышления и привычка оценивать возникшие трудности с сухой беспристрастностью не могли не сдружить два ума, для коих определение мира как совокупности разных по степени сложности кейсов и требующих доказательной практики прецедентов стоит превыше всего. Чан ни на миг не пожалел, что после своего утверждения на пост назначил друга финансовым директором «Дэми». Иным это покажется задумкой изначально провальной, ведь молодость Чанбина, на год младше его самого, вызывает определенные сомнения у некоторых особо скептичных членов высшего коллегиального совета, но никого боле на этом месте он видеть не желает.        – Я как раз за тобой, – Чанбин сверяется часами, золотом отливающими на его запястье, и поднимает глаза с залегшими под ними тенями на него. – Пропустим по стаканчику у тебя?       В пентхаусе, занимающем верхние этажи одного из зданий комплекса компании, извечно прохладно не из-за скверного отопления – напротив, «Дэми» гордится контрактом, благодаря которому заполучила одну из лучших систем теплых полов в столице, – но от вязкой негостеприимности комнат, едва ли заслуживающих считаться обжитыми в той степени, достаточной для того, чтобы получать крохи уюта из декора и сносной небрежности, присущих помещениям такого рода. Чан не видит необходимости в засоряющих пространство интерьерных решениях там, где проводит время лишь по ночам и в редкие выходные, потому при обустройстве дома ограничился лишь парой минималистичных горшков с искусственным бамбуком да картинами Ким Когана и Мин Духона. Засыпать в этом месте ему все же чрезмерно сложно. Он ставит на барную стойку из лакированного черного дерева бутылку отменного виски из своего личного запаса и два бокала, которые не медлит наполнить.        – Выглядишь так, будто неделю не спал, – говорит Чанбин после короткого тоста и занимает кожаный стул с невысокой спинкой. Голос у него раскатистый и дребезжит, отскакивает от стен, обделенных любовью своего владельца, особенно громко.        – Все под контролем, – Чан поджимает губы и, щелкнув переключателем вытяжки, достает из кармана брюк пачку сигарет.        – Сколько раз я говорил тебе, Минхо-хёну и Джисону бросить курить, – друг показательно морщит нос, пряча его от обжигающего табачного дыма в резком аромате плещущегося в бокале напитка, поблескивающего в неярком свете, точно жидкий янтарь.        – Что ты с нами как с юнцами, – он изгибает уголок губ в невеселой усмешке и делает долгую, неторопливую затяжку, выдыхая через нос клубы тяжелого дыма, оседающего на осунувшемся лице и опущенных плечах.        На свою беду Чанбин при всей характерной ему трезвой рациональности бывает чертовски импульсивен и не приемлет даже мелких, кажущихся обыденностью проявлений несправедливости. Он единственный из приближенных Чана, кому неведомо о том, что «Дэми» давно погрязла в черни морального уродства, оправдать которое невозможно перед теми, кто отказывается принимать реальность целиком во имя собственного блага, и как на самом деле омерзителен его лучший друг. Можно только воображать, как он, не терпящий изъянов ни в себе, ни в других, отзовется на нелицеприятную правду, но Чан испытывать судьбу не собирается, потому унесет всю грязь, въевшуюся так прочно, что от нее, этого клейма, воспаленного по краям и губящего саму суть духовности, присущей каждому с рождения, не избавиться ни мольбами, ни покаянием, с собой в могилу. Друг воплощает в себе то, что от него самого давно не осталось, – достоинство, убежденность в непоколебимости совести и внутренняя чистота. Он добрый, и это самое превосходное его качество, но оно же разверзло зияющую, бездонную пропасть между ними, напоминающую о себе при каждой встрече.       – Кампания господина Бана-старшего идет полным ходом, – Чанбин причмокивает губами, наслаждаясь вяжущей терпкостью распустившегося на языке букета из гвоздики и корицы и теплом завершающего композицию имбиря, что приятно согревает горло и грудь. Он всегда был ценителем хорошего алкоголя в отличие Чана, который преследует единственную цель – забыться, хотя даже это иногда дается с трудом. – Медиа хорошо его принимают.        – Сторонник корпоративных инноваций и частных научных инициатив, борющийся за прозрачность бизнеса и повышение стандартов этики, – перечисляет Чан с неприлично громким фырканьем. Сплошное лицемерие, и он в этом механизме есть неотделимое звено, не имеющее свободы воли противиться установленному процессу и выходить из строя в неподходящий момент. Права на ошибку у него нет. – Он оставил мне впечатляющее наследство в виде «Дэми». Это даже… щедро с его стороны.       – Я всегда восхищался тобой, хён, – говорит друг неспешно, стараясь вложить в каждое свое слово вес той искренности, на которую безвозмездно способен только он. – Ты управляешь такой огромной корпорацией, о чем многие даже не мечтали, тащишь на себе просто непосильный груз, и все без единой жалобы. Я никогда не сомневался в том, что руководитель из тебя выйдет толковый. Но, если тебе когда-нибудь понадобится помощь… не все же мне с деньгами возиться.        Опустевший бокал сопротивляется под давящим напряжением крепко сжатых пальцев, и Чан ставит его на стойку с приглушенным стуком, пока проклятое стекло не треснуло. Какой разительный контраст составляют речи о справедливости и лозунги о защите прав каждого с неофициальными отчетами и вонью равнодушия, которым дышат стены зданий от самой крыши до подвальных лабиринтов. Господин Бан-старший сделал все возможное, чтобы передать своему сыну все величие разложения, которое не вписывалось в его новый имидж.        – Ты уже пьян, что ли? – наконец спрашивает он, слабо вздергивая брови. Глаза просто ужасно печет, но Чан воздерживается от излишней жестикуляции и терпит неприятное жжение.       – Еще нет, но надеюсь, что буду в ближайший час, – деловито отвечает Чанбин и уже бодрее кивает на бутылку. – Разливай, хён.        Чан тихо посмеивается, качая головой. Он продолжит утаивать, только бы сберечь то драгоценное, что придает Чанбину силы жить дальше, даже если придется истощать себя самого, пока он не превратится в иссохшее ничто. Чем выше человек стоит, тем больше он лжет ради тех, кто еще верит, что он честен. Чан в этом видит двойное проявление своей слабости: перед Чанбином, чье доверие он обманывает, и перед собой, поскольку отказывается взять на себя ответственность за признание своих грехов. Как же он жалок.        – Но бросить курить все равно надо.       – Нет.

***

      Холодный свет люминесцентных ламп ненавязчиво слоится под высоким потолком, создает мягкий градиент, что равномерно озаряет просторное помещение. Тишину подземной лаборатории, густую, концентрированную, как раствор едкого натрия, разрезает глухое гудение фильтров для очистки воздуха, но они не могут полностью растворить въевшиеся запахи антисептика и аммиака, оседающие на откалиброванном хроматографе и лацканах белого халата. К этому постепенно привыкаешь, как и к иным раздражителям вроде исходящего от мышей непрестанного стенания, зачастую намеренно громкого и жалобного. Они все еще верят, что их просьбы что-то изменят. Пусть пищат сколько угодно, главное, чтобы не смели задерживать и нарушать протокол исследования. Человек до последнего вздоха будет сохранять упование на лучшую для себя судьбу, и из-за этой дурной привычки так боится неизбежного. Бессмысленная наивность мешает ему выполнять свою единственную задачу – служить во благо общества, за чьим обманчиво положительным мнением он гонится на протяжении всей сознательной жизни, даже когда утверждает обратное.        Сынмин поднимает руку, согнутым запястьем аккуратно поправляет сползшие очки, старательно игнорируя болезненный укол в напряженных плечах. Кровь есть матрица куда более сложная, чем типичные химические смеси, относительно чистые и предсказуемые. Не один час прошел за ее тщательными подготовкой и анализом, и в ожидании завершения последней обработки данных он откидывается на спинку стула и борется с желанием сомкнуть словно чугунные веки, устремляя взгляд на лампы над головой, чтобы хоть немного взбодриться. Яркое, неестественное освещение опаляет и без того сухие глаза, но эффект свой возымеет исправно – если бы не трещали горячими всполохами спина и колени от длительного неподвижного положения, он бы непременно обрадовался своему более оживленному состоянию, пусть и пробудет он в нем недолго. Датчик звенит тихо, возвещая об окончании цикла, царапает слух не хуже утреннего будильника. Сынмин опускает взор на отображающиеся на мониторе компьютера строки, сверяет их с регистрационными лентами с записью электрокардиограммы и задумчиво сжимает губы. Повышенная частота сердечных сокращений, уровень адреналина выше нормы, но в допустимых пределах – значения, которые он видит чаще, чем того хочется, и которые его откровенно коробят своей неизменчивостью. Легко предположить что последует за этим, но он тоже поддается глупейшей вере в то, что на этот раз эксперимент окажется удачным. Мыши, эти слабые существа, слишком скоро приходят в негодность, и Минхо не перестает жаловаться о столь, по его словам, безрассудной порче расходного материала, что, впрочем, не останавливает Сынмина просить больше и методично выводить его из себя неуклонной настойчивостью – потрясающий досуг в этой паршивой компании.        Привычным движением он меняет резиновые перчатки, старыми протирает поверхность стола, хотя неоднократно перед началом работы убеждается в отсутствии даже намека на пыль вокруг себя. Одна из импровизированных палат с толстыми стеклянными стенами отличается от его рабочей зоны резкой вонью. При хорошем поведении подопытные могут без труда передвигаться по надежно запертым комнатам, но мышь под номером сто девять, боле не прикованная к кушетке с тех пор, как самые безудержные порывы отчаяния стихли, все равно умудряется мочиться под себя – единственный мятежный акт, который она может себе позволить. Сынмин морщит прикрытый защитной маской нос и опускается на стул напротив нее. На время проведения исследования пришлось вновь привязать женщину ремнями, в противном случае она бы просто не подпустила его к себе, и он давит в себе предчувствие, что прибегать к этой мере больше не понадобится. Лопнувшие капилляры в выпученных, лихорадочно сверкающих глазах, сбивчивое дыхание, блестящая пелена пота на покрасневшем лице – все говорит ему о том, что препарат, введенный несколько часов назад, уже успел усвоиться организмом, и теперь действие его принимает знакомый оборот. Зажатый в пальцах скальпель оставляет ровные полосы на обнаженной коже предплечья, что стремительно наливаются кровью. Сынмин пропускает испуганные, болезненные вскрики мимо ушей и отсчитывает секунды, пристально наблюдая, как пузырятся выступающие капли. Женщина дергает накрепко стянутой ограничителем рукой, пачкая струящейся по запястью жидкостью влажную от пота и ее собственных отходов простынь. Процесс свертываемости нарушен, уступив место явлению воспалительному, подмечает про себя Сынмин. В конечном итоге даже мелкое ранение приведет к неминуемой смерти. Снова неудача.        Неспешно перевязав руку подопытной, он покидает ее палату и негромко цокает. Кажущиеся бесконечными в своей однообразности дни, проведенные в попытках довести состав будущего лекарства до идеала, оборачиваются лишь недовольством очередным неуспехом. Сынмин скользит равнодушным взглядом по двум новым мышам, привезенным Минхо и Джисоном. Сто десятый, мужчина средних лет с заметно поредевшими волосами и отпечатком непростой жизни на лице с обвисшими щеками, забылся беспокойным сном, разметав босые ноги по кушетке. В комнатке, нарочно выдерживающейся в температурах ниже среднего, расслабиться не получится, но Сынмина волнует прежде всего не чужой комфорт, а точность показателей и минимум сопротивляемости его рукам. Приспособленный всегда предполагать худшее, он не возлагает много надежд на сто десятого – научный и личный опыт показал, что мужчины в разы слабее женщин как ментально, так и физически. Они с ярым упорством пытаются доказать противоположное, но факты налицо, и им Сынмин доверяет больше, чем людям, возомнившим себя всесильными и всезнающими.        – Прошу Вас… Умоляю, пощадите…       Он поворачивает голову на жалостливый звук из соседней палаты. Девушка, совсем юная, лет на пять младше его самого, сидит на кушетке, поджав под себя ноги. Должно быть, студентка, что поздно возвращалась домой с подработки, но угодила в западню, устроенную их поставщиками. Сынмина мало интересует предыстория мышей, у него нет времени думать об их прошлом и несчастных случаях, приведших их к нему. Всякое проявление сострадания заглушить, убить в себе было сложнее, но и к этому можно адаптироваться – иного выбора не предоставляется. Отец Чана весьма любезно переложил все деловые обязательства на сына со всеми причитающимися обязательствами по неофициальным разработкам, которые проводятся в подземной лаборатории «Дэми» между зданиями научно-исследовательского отдела и отдела тонкой химии. Чан так же благодушно назначил Сынмина, слишком, к своему несчастью, проницательного и наблюдательного, ответственного за рукотворную тюрьму, возведенную под землями фирмы. Этот стерильный рай, окружающий его, есть лишь прикрытие для глубоко дегуманизированной системы, и некуда из него бежать. Даже если найдет способ, кара обязательно его настигнет и лишит прекрасных крыльев, которые принадлежат ему только на словах, до тех пор, пока угодно тем, кто стоит на вершине, распоряжаясь чужими жизнями, будто ничего не стоящими игрушками. Мышь тонко всхлипывает, вновь пускаясь в отчаянные мольбы, и он внимательно всматривается в ее ясное лицо, обескровленное незавидной участью, выпавшей ей, но еще не посеревшее от тягот жизни, которая могла бы ждать ее впереди. Сто одиннадцатая, она может стать ключом к разгадке, что так мучит его не первый год. Сынмин не любит мечтать попусту, но еще не до конца умерщвленная в нем жажда так и тянет уповать на то, что теперь что-то изменится.