Wicked Games

Амбивалентность (от лат. ambo – «оба» и valentia – «сила») – двойственность отношения к чему-либо, реакции на что-то, выражающаяся в том, что человек испытывает противоположные чувства к одному и тому же объекту. Данный феномен сопровождает человечество на протяжении всего его существования как ответ на противоречие реальности и стремление найти баланс в ее хаосе.

      Природа человеческого существования состоит из противоречий, что разъедают первоначальную суть морали подобно плавиковой кислоте. Люди борются за свободу в одном, но ограничивают ее в другом. Порицают одного, но оправдывают другого за то же деяние в основном потому, что у него достаточно ресурсов – по большей части материальных, – чтобы возыметь влияние. Они превозносят то, что ранее попирали, и осуждают тех, кто не согласен с новыми веяниями, вводимыми теми, кто исподволь руководит всем, не вмешиваясь напрямую, ведь за постановкой лучше всего наблюдать из ложи. Проливают собственную и чужую кровь во имя навязанных им идей, уверенные, что поступают справедливо, обманывая тем самым прежде всего себя самих.       Лицемерие – вот бич общества, терзающий его испокон веков. Вернее будет сказать, что общество добровольно сдается ему, принимает как старого друга. Притворяться кем-то, лгать, льстить считается верхом добродетели, и каждый через это проходит, дабы не сойти за бесчувственного мерзавца. Именно ложь распахивает многие двери, и она – один из трех столпов наравне с жестокостью и алчностью, на которых держится мир. По истечении столетий она становится более изощренной, обвивая своими невидимыми путами, и ее начинают возводить в ранг благочестивой. Нынче приврать или приукрасить, чтобы угодить ближнему, не выставляется за невоспитанность – наоборот, никто не хочет знать, о чем ты на самом деле думаешь. Идти на поводу у лебезящих друг перед другом тварей есть залог процветания. Люди привыкли убеждать себя и всех вокруг, что это благоразумно, и еще больше погрязают в зыбучих песках, что представляет собой пейзаж мироздания.       Человек сам себе придумывает принуждения, загоняет себя в бессмысленные по своей сути ограничения. Правила, выбитые на гранитной плите жизни, насквозь пропитаны ядом, парализующим свободный дух. Человечество пало, и любой его дальнейший поступок приводит только к большему разрушению. Над миром властвуют отъявленные негодяи, трусы слепо следуют за ними, покорно исполняя их волю, раболепствуя и гнушаясь самым ценным, что у них есть, – независимостью сознания. Мыслить становится бесполезным и, как сейчас принято считать, обременительным занятием, поскольку можно вверить себя тем, кто уверен, что знает лучше. Не каждый хочет видеть, что скрывается за завесой, оттого еще омерзительнее знать что там, на той стороне. Сущий ад, которому поклоняются и позволяют творить все что заблагорассудится.       Невозможно сложить единого мнения об индивиде или ситуации. Все думают по-разному, и твои собственные убеждения могут пошатнуться, как только на поверхность всплывет, подобно утопленнику, еще один мрачный секрет. Сочтешь что-то за истину, а оно окажется в корне неверным и заставит сомневаться во всем, на что падает взор. Привязанность теряет свою значимость, ведь грозит прободать страждущее сердце в самый неожиданный момент. Возникает определенная, причем нелицеприятная, амальгама чувств, порождающих двойственность отношения, что редко дарует облегчение. Бороться приходится с самим собой, а внутренняя борьба, скрытая от чужих глаз, такая же беспощадная, как и демонстративные войны, если не хуже. Впрочем, с этим могут поспорить моралисты, громогласно заявляющие о любви к миру, но готовые обнажить мечи против всякого, кто покажется им недостаточно правильным. Любопытные личности, и за их изощрениями, что превосходят по шуму все постановки «Свадьбы Фигаро», интересно наблюдать. Они требуют соблюдения норм, но первыми же их нарушают за закрытыми дверьми. Так голословно кричать о том, что должно делать, при этом не следуя своим же проповедям, могут только они. Тем приятнее напоминать им об их собственной давно сгнившей душе.       Непросто мириться с фарисейством, но еще сложнее принять, что тоже ему поддаешься. Противоречия в людях угнетают, отвлекают от достижения благородных целей, и с трудом дается осознание, что невольно сам следуешь их установкам, хотя даже это не умаляет мук одиночества в толпе. Все равно не найдется места, которому сможешь всецело принадлежать, не боясь осуждения. Фарс осточертел, но должно завершать антракт и продолжать спектакль, как того требуют зрители. Разрываемый душевной смутой, актер выходит на сцену и великолепно отыгрывает свою роль, так, что о нем еще долго ходят толки и ему возносятся хвалебные речи.       Все враги для тебя, пока не докажут обратного. Будь осторожнее, ступая по тропе жизни, и не забывай оглядываться, ведь за спиной может поджидать клинок.       – Мы применяем хроматографический метод анализа на каждом этапе жизненного цикла медикамента – от исследований и разработки до контроля качества, – Сынмин объясняет неспешно, дает время вывести записи в блокноте. Единственное отличие от лекции в университете – наглядное представление материала.       Ручка с нажимом вгрызается в бумагу; Чонин не смеет задерживать куратора, что всем своим видом выражает недовольство тем, что ему приходится отрываться от собственных дел ради обучения новичка. Повезло, что Бомгю поручили изучать принципы работы спектрометра с другим коллегой, иначе сие действо растянулось бы еще больше. Стажер должен быть рад, что ему не придется проводить лишнюю минуту с «напыщенным зазнайкой», как он называет Сынмина, но взгляд, брошенный им на Чонина, когда прозвучал план на сегодняшний день, был далек от довольного. Однако у Чонина совершенно нет ни времени, ни интереса, чтобы разбираться в сумбурных мыслях, посещающих голову этого человека.       – В качестве подвижной фазы используем смеси органических растворителей вроде этилацетата и хлороформа, иногда добавляем к ним воду. Смесь определяется экспериментально, и следует быть внимательным, поскольку чрезмерная сила растворителя испортит результат, а недостаточная – не позволит довести исследование до конца, – продолжает разработчик и, зажав в руке ручку, обводит ей силуэт прибора, подключенного к компьютеру, на столе. – Подвижная фаза перекачивается через колонку с фазой неподвижной, то есть сорбентом, как силикагель, и компоненты, взаимодействуя с ней, перемещаются с разной скоростью и регистрируются электрическим детектором.       Чонин мычит, обдумывая полученную информацию. Перелистывает одну исписанную страницу блокнота за другой и в редкие мгновения передышки разминает затекшую руку. При всей холодности Сынмина сомневаться в его серьезном подходе к работе не требуется – даст столько материала, сколько не услышишь даже от дотошного профессора Лима. Так и переживать о пропущенных из-за стажировки занятиях не придется.       – Хроматограф полезен при очистке, подтверждении идентичности и качества новых синтезированных веществ... силикагель пишется через «а», – Сынмин на мгновение останавливает лекцию, чтобы указать на ошибку в слове, – ...а также при выявлении подделок.       – С контрафактом сейчас строго, – замечает он, вновь взмахивая досадно ноющей рукой, и заменяет неправильную букву. Пальцы совсем перестают слушаться.       – Не настолько строго, как могло бы быть, – тянет куратор после короткой паузы, поправляет сползшие с переносицы очки большим и средним пальцами. – Так или иначе Вам известно, что контрафактные препараты могут содержать неправильную дозу или включать ингредиенты, которые не указаны в официальном составе. Малейшие изменения способны привести к тому, что лекарство усвоится организмом иначе и...       За спинами раздается тихое покашливание, прерывающее куратора. Один из сотрудников лаборатории, сухопарый мужчина средних лет с совершенно непримечательной наружностью, мнется, стоит Сынмину обернуться к нему с характерным ему хлестким взглядом, сверкающим из-под очков, и кивает головой себе за плечо. В коренастой, притягивающей внимание фигуре за ним Чонин узнает президента Бана. Ему не раз попадались фотографии главы компании в статьях, которые читал, чтобы узнать больше о «Дэми», и он видел его вживую в день тестирования, пусть и издалека, когда тот произносил приветственную речь в огромном, выполненном в виде амфитеатра конференц-зале. Крупные черты лица выдают в нем человека решительного, уверенного в себе и своих действиях – подходящая кандидатура на роль руководителя. Президент Бан слегка растягивает губы в доброжелательной улыбке, но глаза его цепко осматривают помещение лаборатории, словно даже в такую, казалось бы, мирную секунду он оценивает, проводит расчеты и разрабатывает известную только ему стратегию, что завершает собирательный образ сосредоточенности и естественного влияния, которое он имеет на всех и вся вокруг. Человек, знающий, как обращаться с властью, врученной ему, не кричит во все горло о своем положении, но несет свои лавры с тем отменным благородством, не вызывающим сомнений в том, что он делает.       Чуткий слух ловит приглушенное цоканье, слетевшее с губ Сынмина. По рассказам других, которые Чонину приходится выслушивать за обедами от Бомгю за неимением возможности скрыться куда-нибудь, он славится тем, что не признает чужого авторитета и считает, что даже старшие коллеги должны завоевать его уважение. Оспаривает их мнение с изысканной твердостью, не переходящей границы грубости, и указывает на их недочеты с высочайшим классом точности, практически исключающим любую погрешность, чем зачастую вызывает недовольство окружающих, с нежеланием признающих свои ошибки. Можно понять его стремление к идеалу – престиж компании должно соблюдать. Чонин почти не дивится едва заметной, но откровенной дерзости куратора, хотя непривычно наблюдать за отказом склонять голову перед лицом, роль которого неоспорима.       – Вынужден отлучиться ненадолго, – говорит Сынмин, бросив на него мимолетный взор. Именно подобная безучастность ко всему, что в настоящую минуту не представляет для него пользы, и выводит остальных из состояния равновесия, но его самого это мало беспокоит. – Выпишите отдельно органические растворители, какие вспомните, и их силу.       В ответ Чонин коротко кланяется и провожает его и президента Бана взглядом. У кабинета их поджидает еще один гость – тот самый мужчина, с которым ему однажды довелось побеседовать у входа в головной офис. Кошачий разрез больших глаз, скучающее выражение лица – он не знает, кем работает этот человек, но уверен, что тот наверняка приходится кем-то из важных, раз удостоен чести сопровождать главу компании. Как только дверь в кабинет Сынмина закрывается за ними, а стеклянные стены с нажатием на кнопку теряют свою прозрачность, отрезая доступ особо любопытным, Чонин благодарит сотрудника, что вызывается помочь с работой и наспех натягивает защитные перчатки, и просит выделить ему пару минут, чтобы справить нужду.       В уборной с приглушенным светом и длинным рядом раковин, оснащенных сенсорной системой, никого нет, что позволяет насладиться покоем уединения. Не успевает он подойти к одной из кабинок, как дверь в соседнюю настежь распахивается и с резким в застывшей тишине хлопком ударяется о другую, едва не задев его самого. Чонин делает шаг назад, чтобы избежать столкновения с молодым человеком, которого ранее не видел в лаборатории.       – Прошу прощения, не хотел Вас напугать, – он спешит извиниться, когда незнакомец вздрагивает всем телом. Подмечает сжатые челюсти и возбужденный блеск в широко распахнутых глазах напротив. Должно быть, не ожидал увидеть кого-то еще, как и сам Чонин, и все же не сказать, что сюда редко кто заходит.       – Добрый день... или который сейчас час, – тараторит тот, и Чонин хмурит брови, силясь разобрать невнятную речь. – Ты стажер, что ли?       Он клонит голову в приветствии, настороженно посматривает на молодого человека. Уборная, по его мнению, не лучшее место для светских бесед, хотя отдельные любители поболтать могут с ним не согласиться, ведь именно здесь можно услышать особенно интригующие сплетни. Его пустые разговоры не волнуют, но отказать в общении сотруднику, старшему, если судить по его небрежной манере держаться и неформальному тону, не позволяет ни корпоративная культура, ни всевидящее око общественной морали. Из раза в раз стоит делать над собой усилие, но иначе никак в мире, изначально построенном на подчинении тем, кто старше по возрасту или положению. Наличие здравого мышления у них не учитывается. Статус есть статус, и сопротивляться этим установкам невозможно.       – Добро пожаловать в «Дэми», – незнакомец посмеивается, вероятно, находя ситуацию донельзя забавной, и громко шмыгает носом. Чонин только больше мрачнеет, когда замечает крошечные белые хлопья во впадинке над его верхней губой. Молодой человек достает из кармана вытянутую таблетницу и аккуратно открывает, щелчок ее кажется невыносимо режущим. Внутри пушится горстка порошка того же цвета, и недостающая деталь, до того ускользающая от него, наконец находит свое место в пазле. Наркотики – вещь, которую он терпеть не может наравне с табаком и алкоголем. Разъедающие тело и душу, они мутят разум, не позволяя мыслить ясно, толкают на непредсказуемые вещи и заставляют жалеть о содеянном. Терять контроль, доверяя себя сиюминутному стимулу, для него представляется абсолютно неоправданной глупостью. – Хочешь?       – Откажусь, – отрезает Чонин с той прямолинейной резкостью, которую обычно предпочитает держать при себе, и заходит в кабинку, прерывая любые попытки взаимодействия. Слышит приглушенное «Зря» и прикрывает глаза. С нетерпением, бурлящим в сознании пылающим, обжигающим потоком, ждет, пока человек покинет уборную, прежде чем выдохнуть с облегчением. Определенно не это он ожидал увидеть сегодня – вообще когда-либо.       Когда он наконец распахивает дверь, в уборной пусто. Тщательно моет руки несколько раз с мыслью очиститься даже от случайного ядовитого дыхания, попавшего на него. Почти всему можно найти логическое объяснение. Это часто противоречит общепринятым устоям, в которых человечеству комфортно существовать и которым проще подчиняться, но оно неизменно, как факт, что солнце всегда встает на востоке. Все та же двойственность порождает смуту сомнений, не позволяя поддаться привычной категоричности. Он лицезрел бунт в истинном его проявлении. Тихий, не так очевидный большинству, но искренний. Бунт не с желанием быть замеченным, но справиться с недовольством, накопленным в душе. Уродливый, он оголен, будто жалящий провод, сияет ярко подобно росчерку молнии на небосводе в сумерки.       Восстают только те, кому есть что защищать – мораль, мировоззрение, душу, даже если от последней остались одни ошметки после кровавой битвы с безразличием Вселенной. У всего и всех есть мотив, причины поступать тем или иным образом и повод, к этому подталкивающий. От противоречий это не спасает.

***

      Чан делает глубокий вдох, потирая глаза прохладной ладонью, прежде чем снова взглянуть на бумаги с опостылевшими результатами, теми же, что и прежде. Промедление в их случае непозволительно, как и любая ошибка, которая может обернуться крахом. Компании нужно двигаться вперед, у нее есть все ресурсы для этого, даже те, которыми стоило бы гнушаться, но которые они принимают как должное, и даже это не освобождает их от постоянных неудач исследований.       – Нельзя ускорить процесс? – спрашивает он, принимаясь заново перебирать листы с печатным текстом и заметками, ручкой приписанными к каждому абзацу. Слово «неуспешно» ослепляет бессильной яростью, что залпом бьет по вискам.        – Я работаю с предоставленным мне материалом, – Сынмин смотрит на него исподлобья, прежде чем перевести взгляд на монитор компьютера, отображающим ту же информацию, что он распечатал для главы компании, – но мышам, похоже, нравится дохнуть на промежуточных стадиях.       – Значит, расчеты неверные, – Минхо наклоняется к документам, чтобы лучше рассмотреть записи на полях. Чан подавляет сиюминутный порыв леденящего ветра, взметнувшегося в душе, стоит ему уловить ненавязчивый, словно призрачный запах чужого парфюма. Следует сосредоточиться, но с Минхо рядом это становится довольно трудно. После ночи, проведенной в тревожной дреме, еще сложнее.       – Ты во мне сомневаешься? – гнусавит разработчик с тем выражением лица, которое безотказно действует на его коллег, взывая к порядку и соблюдению субординации. Сам он не считает нужным следовать всем предписанным правилам, уверенный в своей безнаказанности, в коей с огромным самодовольством убеждается каждый раз, когда Чан потакает его язвительности. Требует сохранения границ, сам же их нарушая. К счастью Минхо и изнуренной потехе Чана, личный ассистент президента не относится к числу тех, кто так просто поддается.       – Да.       – Я хотя бы знаю, что могу применить свои компетенции, а не облизываю чужой зад, просиживая собственный, – Чан выставляет руку, удерживая Минхо, порывавшегося вскочить с кресла и преподать гордецу урок. За этими двумя увлекательно смотреть, пока Сынмин по излюбленной привычке не скажет что-то, что заденет даже ассистента с его острым языком и готовностью продемонстрировать его при любом подходящем случае.       Дверь в кабинет открывается, прерывая спор, что грозит накалиться и выйти за рамки гуманности. Не им, однако, о ней твердить. Они давно потонули в болоте лживой нравственности, захлебнулись в водах притворства, и сейчас только делают вид, будто все так и должно быть. Оказались в ловушке по своей воле, и выход из нее только один – смерть. Их приговор на суде по ту сторону завесы уже известен – гореть их грешным душам в вечных муках. Не то чтобы кого-то из них волновала загробная жизнь. В жизни земной достаточно хлопот, чтобы отвлекаться на философские размышления.       – Какие тут милые стажеры, – Джисон неряшливо опускается на белый, такой же стерильный, как и все вокруг, кожаный диван, что с громким хлопком стучит спинкой о стену. Однажды Сынмин с филигранной, даже изящной неспешностью сдерет с него кожу, если он умудрится испортить хотя бы миллиметр его драгоценного кабинета, Чан в этом уверен.       – Оставь их в покое, – отчитывает он подчиненного, не отрывая взгляда от бумаг. Предвосхищает цепную реакцию, подобную неверно смешанным реагентам, что вызовет по обыкновению шумное появление Джисона, – Минхо и Сынмин не упустят шанса высказать свое, как они считают, исключительно важное мнение и вновь завести спор, который по колкости брошенных фраз превзойдет все предыдущие, о том, у кого это получилось более остроумно. Возможно, они только этого и ждут. По крайней мере хоть кому-то из них весело.       – Я просто поздоровался.       – Ты не просто здороваешься, ты выносишь мозг, – говорит Сынмин с угрюмым выражением лица, придирчиво осматривает вошедшего с ног до головы и по обыкновению остается недоволен тем, что лицезрит. Дело даже не столько в Джисоне, сколько в принципах разработчика, уверенного, что люди одним своим существованием загрязняют его собственное. – И я запретил тебе заявляться в мою лабораторию под веществами.       – Прости, Сынминни, запамятовал, – Джисон жалобно дуется, но ни в звенящем голосе, ни в стеклянных глазах с асимметрично расширенными зрачками нет ни намека на раскаяние. В таком состоянии ему будет плевать, даже если крыша здания вдруг обвалится и придавит их под собой. На самом деле в ясном сознании ему тоже было бы все равно – избавились бы от лишних хлопот.       – Лучше бы ты забыл куда прячешь свои нычки.       – Вернемся к обсуждению, – Чан намеренно переводит тему, чтобы не обсуждать всю тягость непростого положения Джисона. Проще закрывать глаза на проблему, чем бороться с ней, чему он и отдает предпочтение. Приглушает зов совести, наличие которой для человека его положения просто оскорбительно. Взобравшись на вершину, забываешь чем жил ранее, отрекаешься от милосердной натуры. Она только задержит, утянет вниз, обратно в пропасть, и падение это станет роковым. Он тычет указательным пальцем в бумаги на столе и поднимает взгляд на Сынмина. – Мне нужны результаты.       – А мне нужны мыши, – огрызается разработчик с ленцой, и Чан сдерживает порыв, чтобы не задушить его. – Ты говорил, что Хан раздобудет их.       – Доставка ожидается сегодня, к ночи, – подает голос Джисон, когда взгляды троих мужчин обращаются на него. Принимается цеплять ногтем ткань своих классических брюк, увлекшись ощущением текстуры под пальцами, и кадык его заметно дергается. – Я привезу их тебе сразу же.       – Все еще настаиваю на проведении опытов на стажерах, – Сынмин качает головой с нарочито удрученным вздохом, не обращая внимания на раздраженные взгляды Чана и Минхо. – Бесплатный материал.       – Ким Сынмин, – обрывает его Чан. Негодник получает невероятное наслаждение, выводя их всех из себя, – его собственный механизм защиты и борьбы против сложившейся ситуации, хотя, как он помнит, и в прежние годы с разработчиком не было легко. Стоило тогда предвидеть, что Сынмин не раз будет становиться источником его головной боли.       – Я знаю, как меня зовут.       – Ты, должно быть, в восторге от самого себя, – Минхо щурит глаза, и легкой дымкой ложится на его губы ухмылка, полная не презрения, но желания узнать насколько силен огонь, потрескивающий в сердце другого. Он и на Чана так смотрит порой, когда не избегает зрительного контакта намеренно. Пробуждает те слабые искры, вспыхивающие в нем, стоит увидеть необъятные просторы космоса в этих темных глазах.       – Не бесполезный в отличие от тебя.       – Ты знаешь, что это исследование чрезвычайно важно, – говорит Чан, вновь взывая подчиненных к порядку.        Нужно просто пережить сегодняшний день, убеждает себя он. Невезение случается, но стоит набраться терпения и дождаться, когда солнце выйдет из-за облаков. В глобальных масштабах они давно оказались погребенными под вулканическим пеплом непреходящей опасности, дамокловым мечом нависшей над ними, но надеяться на хороший исход он не перестает ради своих сотрудников, ставших ему близкими людьми.       – Ты не даешь об этом забыть, любезно напоминая каждый раз, – с нажимом отвечает разработчик, даже не старается подавить сарказм, коим сочатся его слова.        – Я делаю это во благо компании.       – Разумеется, иначе никак, – усмехается тот, но улыбка выходит кривой. Резво собирает бумаги, выложенные перед Чаном, и отправляет их в шредер, уничтожая любые доказательства пребывания президента в его кабинете. На непривычную для него поспешность Чан закрывает глаза, как делает со многим. – Ты хотел пообщаться со стажерами. Один из них сейчас свободен.       Чан с согласным наклоном головы встает с кресла. Минхо проплывает мимо него и приседает перед Джисоном, что молча продолжает терзать собственные брюки. Если его не отвлечь, он будет бездумно возиться с ними до ночи или по крайней мере до тех пор, пока воздействие вещества не сойдет на нет. Ассистент шепчет ему что-то, положив руку на плечо, – наверняка справляется о самочувствии. Чан благодарен ему за то, что беспрекословно берет эту обязанность на себя. Сам он предпочитает пропускать все сигналы бедствия, которыми Джисон не просто звенит, но воет, словно сирена кареты скорой помощи. Спасать тому, правда, нужно не других, а себя, но помогать ему в этом Чан пока что не может, оправдывая себя занятостью. Будет еще время – с другим бы сперва разобраться.       Стажер, о котором сказал Сынмин, поднимает голову, как только они выходят из кабинета. Он притягивает взгляд – Чан в этом убедился, когда мельком увидел его до собрания. Собранный, с несколько смурым выражением лица, он выделяется на белоснежном фоне лаборатории, кажется одновременно лишним и вписывающимся как нельзя лучше. Большее внимание обращают на себя глаза, светящиеся любопытством, но застывшие, словно увлекательный фильм поставили на принудительную паузу в самый напряженный момент. Напоминают Чану нечто, что он описать не может, но мысль плещется на самой поверхности сознания, как поплавок, что ловит малейшее движение подводной жизни.        – Ян Чонин, – он позволяет дежурной улыбке расцвести на лице. – Наслышан о Вас от Кима.       – Весьма перспективный сотрудник, – негромко говорит Сынмин, и стажер заметно оживляется, услышав скупую похвалу от куратора. Глаза его все же остаются замершими.       – Для меня честь послужить на пользу «Дэми», президент Бан, – тот сгибается в глубоком поклоне, но от взора Чана не скрывается взгляд, который он бросает на Джисона, что стоит позади него.       – Рады принимать у себя юные светлые умы, – он делает шаг вбок, загораживая собой подчиненного. Джисон благоразумно отмалчивается, но вид на его отрешенное лицо, тускнеющее с каждой секундой без подпитки, и пустые глаза лучше скрыть. Стажер кажется достаточно наблюдательным, и больше положенного ему видеть не стоит. – Надеемся, что Вы оправдаете возложенные на Вас надежды.       – У нас с Яном полно дел, – Сынмин откашливается и поправляет рукава халата, что и до этого выглядели идеально. Все еще злится из-за чего-то, но Чан не может понять что послужило причиной. – Если позволите, президент Бан, мы вернемся к ним.       Все действительно подчиняется логике, но порой легче не думать о подоплеках.

***

      Сынмин наконец заканчивает свою лекцию, что позволяет ему вернуться к своим делам, а Чонину – подумать о том, свидетелем чего стал. Странные отношения у президента Бана с подчиненными. Наивно полагать, что глава компании не заметил состояния одного из них – одного взгляда на расширенные зрачки, подернутые лихорадочной мутью, будет достаточно, чтобы заподозрить неладное. Отрывистые движения и нескладность речи только подтвердят догадку. Что может заставить закрыть глаза на подобное ослушание трудового устава? Вряд ли это повышенная работоспособность – молодой человек не мог даже вспомнить в каком часу жил.        – Познакомился с самим президентом, а? – спрашивает у него Бомгю, тоже освобожденный от занятия. Уголки его рта опускаются в маленькой, но оттого не менее неприятной ухмылке. Чонин давит в себе негодование. Снова стажер его отвлекает. – Теперь зазнаешься, как наш куратор?       Зависть, наконец понимает Чонин. Именно она руководила Бомгю утром и толкает его сейчас на глупую несдержанность. Самое низкое, скверное чувство, которому многие так легко поддаются, причем возлагают вину за него на тех, к кому его испытывают. Вместо того, чтобы бороться с ней и искать возможности стать лучше, люди добровольно делают шаг в разгоревшееся пламя своей ничтожности, подпитываемое каждым пройденным днем, проведенным в бесполезном гневе, и утягивают за собой тех, кто того не заслужил. Они взывают объекты своей зависти к жалости, ждут утешения, пытаются таким образом возвыситься за счет унижения остальных. Живут тем, что получают даже такое жалкое внимание ввиду нежелания представлять из себя нечто более достойное. Для них мораль стоит последней в списке хороших поступков, если у них вообще таковой есть. Тратить свое время на них не стоит, потому Чонин молча отходит к своему столу и даже не старается вслушиваться в недовольные бормотания.       Поддавшись порыву взметнувшегося после встречи с президентом Баном и его коллегами любопытства, в обеденный перерыв он вновь оказывается у вращающихся дверей атриума, что соединяет высотные здания. Внутри все так же, каким он помнит это место со дня прохождения тестирования, – открытое помещение в несколько ярусов, не разделенных перекрытием, амфиладная планировка, позволяющая даже с первого этажа увидеть и услышать людей, пришедших отдохнуть и поесть в ресторанах и кофейнях на других, стены, украшенные фито-инсталляциями из живых растений и создающие впечатление настоящего зеленого оазиса. Сквозь стеклянную крышу атриум освещается лучами согревающего весеннего солнца, а почти под самым потолком будто зависла в воздухе подвесная комната, попасть в которую можно по стеклянному мосту с предпоследнего этажа. О ее назначении ему до сих пор не известно.       Он просит администратора на стойке ресепшен подсказать как пройти к ресторану на втором этаже. Весь интерьер, отделанный природным камнем и мрамором, кажется настолько непривычным в отличие от уже знакомой и более тихой лаборатории, что Чонин подумывает развернуться и покинуть здание, пока взору не открывается вид на искусственный водопад, что задорно журчит у входа в заведение. Найти свободное место получается не сразу, что неудивительно для столь загруженного часа, когда все оставляют свои рабочие места, чтобы перекусить. Цены здесь, конечно, завышенные, но один раз побаловать себя можно. Все в угоду капитализму, научившему брать больше там, в чем люди особенно нуждаются. Те, у кого в руках все блага, говорят о справедливом их распределении и удачных приобретениях, но под справедливым имеют в виду только то, что приносит выгоду им самим.       – Простите, я могу подсесть? – раздается низкий голос над ухом. – Все столы заняты, и место за Вашим – единственное свободное.       Чонин согласно мотает головой, мысленно вздыхает по своему утерянному покою. Остается надеяться, что этот человек не будет таким же назойливым и бестактным, как Бомгю. Исподтишка он рассматривает внезапного компаньона, что со своими аккуратными чертами лица кажется совсем юным. Слух режет необычное произношение, когда незнакомец медленно диктует официанту свой заказ, который выносят так же быстро, как и его. Еда определенно стоит всех похвал – такого превосходного юккедяна он не пробовал с тех пор, как переехал из родительского дома в Пусане и перешел на не всегда постоянное и здоровое питание в Сеуле.       – Давно тут работаете? – юноша, сложив руки в замок под подбородком, наскоро шепчет слова знакомой молитвы и обращает на него взор. – Меня, кстати, Ли Феликс зовут.       – Всего неделю, – отвечает Чонин неторопливо, представляется с большой неохотой. От светских разговоров невыносимо устаешь. Черт бы побрал эту общественную любезность, из-за которой нигде нельзя расслабиться. – Не работаю, а прохожу стажировку в лаборатории.       – Когда-то и я был новичком, – вздыхает Феликс и дарит ему улыбку, которую сложно назвать отталкивающей. Непривычная, но не претящая своей очевидной лживостью, как у многих. Может, просто скрывается лучше. – Непросто, да?       – Что именно?       – Это все-таки большая ответственность – попасть в такую крупную компанию.       Чонин никому не доверяет. Люди всегда найдут возможность растолковать твои слова в собственную пользу и подставить тебя. Такова человеческая натура – во всем искать пользу для себя, даже в том, что изначально задумывалось как чистое и искреннее. Сложно открыться кому-то, чьих намерений не знаешь. Даже самые близкие не всегда бывают честны. Преследуя собственные цели, они играют на испытываемом к ним тепле и заманивают в сети, что потом душат осознанием предательства и покинутости. Он не скажет, как ему трудно, – вмиг посчитают неблагодарным за предоставленную возможность.       – Все в порядке.       – Заглядывайте сюда почаще – здесь полно зон отдыха с массажными креслами и даже качелями, – перед прощанием Феликс машет ему рукой и еще раз улыбается, и тонкие, как нити шелка, морщинки разбегаются от уголков его глаз. – Может, даже увидимся еще раз.

***

      Сынмин несколько раз обходит лаборатории, чтобы убедиться, что никого из коллег не осталось и все лежит на своих местах. Ворчит себе под нос, убирая клочки бумаги и одинокую резиновую перчатку, не долетевшую до мусорного ведра, прежде чем вернуться в собственный кабинет, который лично вычищает каждый день. Хоть бы потрудились проверить, а не строили из себя великих баскетболистов. Как всегда бывает в день доставки, он отключает камеры видеонаблюдения, доступ к которым есть только у него, Чана, Минхо да нескольких программистов. Джисон должен приехать с минуты на минуту – остается только ждать. Волнения, что неприятно скручивает все нутро, давно нет, но эти вечера он откровенно ненавидит.        Телефон звенит входящим сообщением, и он неторопливо поднимается с дивана, на котором полулежал, разрешив себе неподобающую для его статуса вольность. Пока никто не видит, он может ненадолго забыться. Дорогу запомнил так хорошо, что даже в кромешной тьме разберется, не задев ни один угол, – пройти до лифта в другом конце помещения, доехать до второго, нижнего, яруса подземной парковки, что соединяет лабораторные корпусы между собой. Двери практически бесшумно открываются, и в нос бьет застойный запах сырости. Черный минивэн с затонированными окнами подъезжает аккурат к тяжелой металлической двери в противоположном от лифта углу, и с пассажирского сидения вылезает Джисон.       – Ты опоздал, – Сынмин подходит к автомобилю и нарочито шумно фыркает, когда с водительской стороны показывается Минхо. Только у него хватает терпения, граничащего с безрассудностью, возиться с Джисоном, что зачастую ведет себя хуже проблемного ребенка. – Надеюсь, сейчас ты в здравом уме.       – К сожалению, в здравом, – Джисон преувеличенно обиженно кривится на подначку и кивает головой в сторону ассистента президента, что осматривает парковку ясным, резким взглядом, по обыкновению ожидая засады. – Он бы не позволил. И задержка всего на минуту.       – Мы не в парк на прогулку ездили, – бурчит тот, предвосхищает недовольство Сынмина, привыкшего жить по часам. Ночью весь лоск вынужденности спадает, и долгожданное умиротворение полночной тишины освобождает от цепей того мира, в котором они должны существовать. В такое время Минхо оживляется, не скованный душащим галстуком и скукой рабочей суеты, но дерзить не перестанет даже на смертном одре.       – Почему только двое? – спрашивает Сынмин, стоит ассистенту открыть багажник, являя взору тела, предусмотрительно связанные по рукам и ногам. На их головы наброшены тканевые мешки, но он и так знает, что мыши, коими они именуют купленных людей, находятся без сознания, пребывая во власти транквилизаторов. – Был уговор на пятерых.       – Радуйся, что вообще кого-то удалось достать, – огрызается Минхо и с вымученным выдохом взваливает одну из жертв себе на плечо. Кивает Джисону, призывая поторопиться. В такой час на парковке никого, кроме них, быть не может, но лишняя предосторожность не помешает. – Будет тебе мотивация не убить их своими экспериментами сразу же.        Длинный коридор с путанными изветвлениями Сынмин видит чаще, чем собственный дом. Здесь подтек, тут трещина, там перегоревшая лампочка – от всей этой гротескной атмосферы, напоминающей дешевый, непродуманный фильм с актерами-дилетантами, просто тошнит. Он дергает онемевшей рукой до приглушенного хруста в запястье и морщится от прострелившей локоть боли. Нужную дверь открыть можно только после введения шифра, что снится ему слишком часто для его удовольствия, и сканирования отпечатка большого пальца, что он и делает без промедления и с отточенной точностью.       Вытянутое, огромное помещение, приглушенный свет люстр в котором никогда не выключается, полнится едкой смесью из запахов лекарственных препаратов и писка единственного работающего прикроватного монитора из одной из палат, отгороженных стеклянными стенами. Сынмин намеренно выдерживает в тех комнатах низкие температуры, чтобы мыши пребывали в полусонном состоянии, – так они меньше сопротивляются. Расставленные вдоль стен холодильники ломятся от образцов и реагентов, а столы – от центрифуг, блендеров, смесителей и хроматографов. Все это заперто от чужих настолько надежно, что никто бы не додумался, что под основными лабораториями есть еще одна.       Из палаты, по назначению больше похожей на камеру, слышится измученный стон. Женщина, прикованная к постели кожаными ремнями, замечает вошедших и не сразу распознает в них своих похитителей. Ерзает по простыням в попытке выбраться, молит о помощи. От тщетных стараний она, обессиленная, потеет, отчего сальные волосы липнут ко лбу. Сбрасывает одеяло, что прикрывает ее тело, и тонкая сорочка собирается на бедрах, заставляя мужчин потупить взор.       – Не обращайте на нее внимания, – говорит Сынмин и жмет на кнопку снаружи комнаты, что переключает стекло стен на матовое, как в его кабинете наверху. – Она стала немного буйной с тех пор, как поняла, что осталась единственной.       Единственной выжившей после экспериментов. Он не договаривает, но другим и так понятно – не первый год поставляют ему подопытных.        Минхо и Джисон заносят тела в подготовленную заранее палату с несколькими кушетками, которые потом развезут по отдельным помещениям. Пока они не придут в себя, у Сынмина будет время их осмотреть и взять анализ крови, не теряя времени на переход между комнатами. Сорвав с одной из мышей, мужчины, ткань, Минхо скручивает ее в тугой узел и крепко сжимает, сохраняет для следующего раза, который непременно последует, пока они не получат удачный результат. Джисон обнажает лицо женщины медленнее, изучает ее побледневшее спокойное лицо, словно ищет какой-то ответ. Придумывает очередную отговорку их деятельности, уверен Сынмин. С Джисоном нелегко, даже с ясным рассудком, которого он так упорно избегает, находя спасение в том, что дарует ему если не свободу мысли, то расслабленность уставшего тела.       – Ты с ними... аккуратнее, – шепчет Джисон, старается не тревожить жертв, хотя это не требуется. Трясет головой, стоит женщине в другой палате заголосить громче. Не будь транквилизаторы опасны для ее организма, истощенного побочными эффектами от экспериментальных медикаментов, Сынмин бы убедился в том, чтобы она была под ними постоянно.       В их работе не приветствуется проявление всякого рода сочувствия. Человечность, альтруизм, даже доброта – понятия, что находятся под строжайшим запретом. Это только мешает продуктивной работе, и Джисон тому доказательство. Однако природа людская слаба. Даже сквозь бетон пробивается зеленый побег как ответ на то, что было создано против его воли. Сам Сынмин безжалостно топит в себе их, пытается побороть любые эмоции, но и ему это не всегда под силу. Мысли обжигают его изнеможенное сознание, и он корит себя за ошибку, за соблазны, которым так не хочется поддаваться, но о которых думаешь непрестанно. Он знает о чем говорит Джисон, но не позволит себе подобного ни на мгновение.        – Я выполняю свою работу, – он поворачивается к тому спиной, прерывая разговор, и с преувеличенной заинтересованностью склоняется над одной из мышей со все еще сомкнутыми веками. Закрывается от Джисона, понимает, что ранит своими словами, но только так они смогут остаться на плаву. – Сопли оставь для Ли Минхо, он с превеликой радостью подотрет их тебе.