Ядовито

Нет, Мирослав не ревнует. Ни в коем случае. Особенно не ревнует, когда смотрит на чудесные взаимодействия Дани с Димой на буткемпе, где они становятся воплощением фразы "мы с Тамарой ходим парой". По одному выцепить их стало почти нереально, поэтому Мирик лишается законного времяпрепровождения со своим — вообще-то! — парнем. Только поздними ночами он сквозь сон слышал, как тихо открывается и закрывается дверь в его комнату, а потом чувствовал тепло у себя под боком. Тепло, что обнимало его, согревало и без того душными ночами. Но Мирик ни за что бы не променял эти объятия на прохладу. Прижимал к себе сильнее и прижимался сам. Но утром все равно просыпался один. Специально ведь заводил будильник на пятнадцать минут раньше необходимого, чтобы Данил мог проснуться и уйти в свою комнату, в которой проживал на ближайший турнир вместе с Димой. Просыпался сам позже, следуя отложенному любимыми изящными пальцами, будильнику. Шел в душ, спускал напряжение. Шел в спортивный зал, спускал напряжение. Да, неестественная накаленная атмосфера вокруг него стала извечным спутником, не давая никому расслабиться или хотя бы избежать обеспокоенного — окружающим же казалось, что холодного и пробирающего до костей, — взгляда. Вот только оказалось, что Дима вовсе не был главным соперником. Да и в целом на конкурента не тянул, прекрасно зная об отношениях между Мириком и Даней. Просто волновался перед турниром, опасался за недавний провал, потому и держался ближе к источнику самого звонкого смеха, который заражал всех своей огненной энергетикой, не оставляя никому ни шанса остаться в плохом настроении. Да, собственно, в этом и была проблема, как оказалось. И выяснилось это совершенно непредвиденным образом. От матча против Falcons они не ожидали ничего, зато каждый имел невероятно длинный список требований к себе. Никто не говорил об этом вслух, но это было настолько очевидно, что никакие слова не выразили бы лучше. Первый звоночек оповестил о своем существовании в момент ожидания начала матча. Все приготовления должны были завершиться в ближайшее время, поэтому и они, и команда соперников честным образом уже предвкушали скорую игру. Даня привычно перешучивался с Димой, острил с Борей, советовался с Леней. В общем, носился среди всех разом, заряжая невозможной энергетикой, которая была присуща только ему. В моменты передышки, он мягко касался Мирика, незаметно посылая электрические разряды по телу любимого человека, забирая у него спокойный ритм дыхания, сбивая его. И все было благостно и привычно, пока за спиной не появился... Зонтикс назвал бы его корнем всех зол и проблем, но в народе его звали "Павле". К сожалению, сам Мирослав проморгал тот внезапный момент, когда Маден оказался рядом с их креслами, когда перетянул все внимание дружелюбного Дани на себя. Нет, зона ожидания была общей, в этом не было ничего запрещенного. Но настроение Плахоти находилось на минусовых значениях шкалы последние несколько дней без особых причин. Не то чтобы он взрывался или бесился, но внутри неустанно росло напряжение, приобретая космические размеры. Виноваты ли тому были звезды, Меркурий, разрыв сестры с ее парнем, отсутствие внимания Дани, к которому он так привык — не было понятно. Но все навалилось разом, испытывая возможности человеческой психики. — Думаю, ребята тоже не будут против, все же смотреть последующие матчи в компании будет гораздо интереснее, — соглашается Крышковец, широко улыбаясь Павле. — И если вы проиграете? — И если вы проиграете, — хитро парирует юноша. Жмут друг другу руки, — у Мирослава в голове не соотносятся их габариты, — после чего Маден уходит к своей команде, игроки которой, казалось, наблюдали за этим взаимодействием еще внимательнее, чем сам Мирослав. Острое желание притянуть к себе Даню, обнять его, привычно ощутив тепло чужой кожи, простреливает насквозь. Но нельзя. Камеры ведь, еще и окружающие смотрят. Даже не показать, что они целиком и полностью принадлежат друг другу. — Что он хотел? Борис внимательно оглядывает своего тиммейта, обратившегося к нему с этим вопросом. — Ты себя нормально чувствуешь? — Интересуется. И судя по вопросу, Зонтикс погрузился в свои мысли достаточно глубоко, чтобы пропустить что-то важное. — Бошкович предложил нам после матча вместе посмотреть игру Furia и VP, — осматривает еще раз. — Мы согласились, если что. И Мирик просто... Кивает. Прислушивается к себе. Внезапно не ощущает каких-то особенно негативных чувств по этому поводу. Расслабляется наконец на мягком диване, радуясь недолгому моменту просветления. Когда приходит время появиться на сцене, парень собран и настроен на игру. Поддерживающе улыбается Дане, треплет по плечу взволнованного Диму. И уверенно появляется на сцене. *** Они выигрывают. И это хорошо. Наверное. Потому что стоит игре закончиться, как теряется абсолютно вся концентрация и в голову заползают негативные мысли, пожирая изнутри. Мирик стремится к источнику света всем естеством, но Даню забирают на послематчевое интервью. Ловит последний его взгляд, впитывает в себя понимание, сочувствие, любовь, радость, которыми он был наполнен. Наблюдает за каждым движением партнера, жаждет его внимание, ласку. И не успевает урвать себе ни минуты банальных объятий. Маден выцепил Донка одновременно с тем, когда сам Зонтикс тянет руку к своему возлюбленному. Словно в замедленной съемке наблюдает, как Павле крепко сжимает смеющегося юношу. И эта ситуация кажется такой до ужаса абсурдной... Мужчина, уверенно обнимающий малознакомого юношу, разжигает в Мирославе ядовитый огонь. Настойчиво и с запалом. Маден поздравляет с победой сначала лично Даню, треплет его по волосам, ворошит чужую прическу, и только потом уже говорит про команду и их игру. — Так что, идем смотреть Furia и VP? — Подмигивает, смотрит внимательно на Донка, улыбается. Знает ведь, что если он отклонит предложение, то команда откажет также, а если согласится, то и тиммейты его покорно пойдут следом, чтобы не оставлять младшего в незнакомой компании, в которой на русском говорит один из пяти. Когда получает уверенное согласие, перекидывает руку через чужое плечо, оглядываясь на состав Spirit. Что-то говорит, объясняет, кажется, но у Мирослава в ушах звенит белый шум. Глаза заторможенно отслеживают перемещения игроков на экране, взгляд раз за разом скатывается на Даню, сидящего в окружении Falcons, эмоционально реагирующего на исход каждого раунда. Отключается где-то на начале второй карты, когда у VP на счету два очка. И не может не проснуться от радостных криков, в которые внезапно перешел мерный гул голосов. Веки Мирослава затрепетали, мерцание экрана пробилось в глаза, а взрыв радостных возгласов окончательно разбудил его. — Так и знал! Я же говорил! — Раздался голос Дани, наполненный эхом чистого ликования. Плахотя скосил глаза, чтобы увидеть его сияющее лицо, сверкающее эмоциями от радости победы и верно данного предикта. Прямо напротив экрана Павле окутал Даню в теплые объятия. Его смех был глубоким и заразительным, когда он пояснял своей команде на английском, что мир получит невероятно хорошего аналитика, когда Донк решит покинуть про-сцену в качестве игрока, но обязательно вернется экспертом. А потом переводил некоторые особо сложные конструкции самому парню, заинтересованно склонившему голову. Часто ли выпадает возможность изучать английский у носителя? Грех не воспользоваться. И Мирославу было удивительно, что вокруг них, едва знакомых друг с другом, витала такая атмосфера товарищества и общего триумфа, что Зонтикс неожиданно почувствовал себя чужаком в этом ярком гобелене радости. Его сердце колотилось, когда он наблюдал, как Даня заразительно хихикает над чем-то, что сказал Маден. То, как сверкали его глаза, заставило желудок сжаться от странной смеси восхищения и яростной ревности. Павле наклонился ближе, чтобы избежать разницы в росте. Его рука коснулась локтя Дани, когда он говорил, и дыхание Мирослава сбилось. — Знаешь, Даня, — произносит Бошкович задорно, глаза его лукаво сверкают, а голос становится сладким, как мед, — мы так душевно провели время вместе. Твоя компания освещает даже самые очевидные матчи. Мирик сжимает кулаки, чувствуя, как крепнет ядовитая ревность, цепко стискивающая в своем капкане его сердце. Неужели он один это видит и слышит? Почему Леня никак не реагирует на такое очевидное заигрывание с его подопечным? Почему Дима никак не влезает в это милование голубков? Почему, почему, почему... Вопросы роились в голове, вызывая затяжную боль в области висках. Ничуть лучше не делает и ответная реплика Даня, его лицо радостно сияет, когда он благодарит за комплимент и в шутку зовет Павле льстецом и лисом. — Если что, я всегда готов помочь тебе выучить английский на новом уровне, это тебе определенно еще пригодится на про-сцене, — предлагает мужчина, чей взгляд остается прикован к лицу Донка, словно видит живую легенду. Ловит каждую реакцию, чтобы не упустить момент, если вдруг перейдет черту, когда собственная тактильность станет собеседнику неприятна. Вовсе не видит прожигающий взгляд одного из игроков Spirit. — Это было бы... Славно? *** Возвращение в буткемп ознаменовалось целым... Ничем. То ли родные стены неожиданно навеяли невероятное спокойствие, то ли усталось взяла свое, но не осталось ничего ни от всепоглощающей ненависти, ни от радости победы. Мирослав лежал в темноте, вслушиваясь в тишину, но сон ускользал от него, словно песок сквозь пальцы. Ночь дарила только одиночество. Дверь не открылась привычно, впуская в комнату возлюбленного. Мысль об этом не давала покоя. Он повернулся на бок, укрывшись одеялом, но образ улыбающегося лица — не ему! Незнакомцу! — не покидал его. Решив, что так больше продолжаться не может, он вскочил с постели. В голову ударила идея наведаться в спортзал, банально спустить пар там. Но у стаффа возникли бы очевидные вопросы к горящему свету в такое позднее время. Нет, больше так продолжаться не могло. Тихо отворил дверь, оставляя ее открытой. Что ж, все равно скоро возвращаться. Тенью скользнул в общую комнату Димы и Дани. Ловит взгляд возлюбленного, жестами показывающего, чтобы он был тише. Усаживается на колени возле кровати, подбородком упирается в сложенные на матраце руки. Разглядывает ласково родные черты. — Ты не пришел, — на грани слышимости, а в голосе такой надлом, что сердце сжимается в отчаянии. — Думал, ты злишься на меня. Ловит взгляд. Данины глаза блестели в свете луны, пробивающейся сквозь жалюзи. Мягко цепляет чужие пальцы, сжимает несильно, старается передать через это прикосновение все свои чувства. Юноша, стараясь не шуметь, поднимается с кровати и, не дожидаясь вопросов, тянет за руку Мирослава. Сквозь двери, сквозь коридор, сквозь кромешную темноту. — Разбудил? — Уточняет виновато Мирослав, усаживаясь на край постели. Привлекает к себе Даню, роняет обоих на мягкую кровать. Обнимает, утыкается носом в затылок и не может надышаться. Даня, слегка смущенный, удобнее устраивается в объятиях, жмется спиной ближе к широкой груди, старается успокоить сердце, что заколотилось быстрее. — Нет, — отводя взгляд. Он не мог не думать о том, как его рука прочно держалась в Мирославовой. И он, заметив чужое смущение, улыбается. Они не говорили о мелочах, не обсуждали и что-то важное. Устав от сегодняшних разговоров, они нуждались в этой тишине. Когда утром звенит будильник, Дани рядом не оказывается. Будильник Мирослав не ставил. *** Плахотя не может отделаться от мысли, что в прошлой жизни он был ужаснейшим грешником, из-за чего теперь в этой должен отмаливать свои преступления и проступки. Иначе объяснить то, что он снова был вынужден наблюдать за взаимодействием Павле и Дани — невозможно. И если Мирик думал, что видеть их улыбки друг другу сложно, то сейчас пришло время в корне изменить мнение, потому что наблюдать за их тихими переговорами было по-настоящему трудно. То, как они склонялись ближе, чтобы их разговор не был никем услышан, то, как юноша кладет руку на чужое предплечье... Он действительно пытался себя успокоить, повторяя, что это даже не дружба еще, слишком мало знакомы. Но ледяной комок в груди не давал покоя. И он не исчезает, когда Даня возвращается, лишь странно мутирует. Глаза у юноши грустные-грустные, словно он на грани слез. — Вечером узнаете. Больше ничего не говорит, так и сидит молча. Боря пересаживается, оказываясь рядом. Заглядывает всевидящими глазами в лицо друга, а потом качает головой. "Без шансов", — произносит он одними губами, оставляя свою ладонь на острой лопатке Дани. Аккуратно постукивает указательным пальцем, из-за чего вибрация проходится по всему телу. Но настроение ушло в тотальный минус, — когда Маден рассказывает, что у Дюпри ночью умер дядя, Крышковец и правда с трудом сдерживает слезы, — поэтому привычный способ поддержки от сокомандника не работает. Оживает уже ближе к финалу Mirage, окончательно возвращаясь к заряженной форме после чистейшей победы Eternal Fire, красиво обыгравших Heroic. Щурится, внимательно разглядывая некоторые моменты, словно увидел либо чудовищную ошибку, либо гениальный ход. Соскальзывает с насиженного места, оставляя за спиной и Мирослава, просидевшего все это время в шаге от него, и Бориса, оказавшего молчаливую поддержку. Останавливается у стола со снеками, рассматривая круассаны — сладкий с шоколадом и соленый с сыром. В голове крутились мысли о предстоящей игре, но вдруг его внимание привлек смутно знакомый насмешливый голос Скулза: — I feel so weak and turned on at the same time when I look at you, — подмигивает, приближаясь почти вплотную. Между ними остается расстояние только в шаг, да и то исключительно потому, что Даня почти вжался в стол. Смысл предложения уловить было... Сложно. Крышковец знал, что его английский далеко не так хорош, как у Зонтикса или Меджикса. Но пусть и мог перевести каждое слово отдельно, в общую картину они у него не складывались. Чувствует себя повернутым, когда смотрит на него..? Бред какой-то. Казалось, он неправильно что-то услышал, но переспрашивать не хотелось абсолютно. Фелипе давил своей энергетикой и какой-то по-странному негативной аурой. Даня сменил положение, чтобы оказаться лицом к лицу с их будущим соперником. Уперся поясницей в стол, чтобы сохранять максимально возможное расстояние между ними. — What do you want from me? — Пробормотал юноша, стараясь сохранить спокойствие. Пусть он и не смог понять фразу, сказанную ему, но прекрасно уловил настроение, с которым Медейрос к нему подошел. Самодовольный, заносчивый, наглый и высокомерный. Он снисходительно смотрел сверху вниз, гнул губы в нахальной улыбке, глазами проходясь по каждому сантиметру молочной кожи. Мрачные предчувствия заполнили сердце Мирослава, с особой внимательностью следившего за действиями Скулза. Стискивает зубы до боли, руки в замок складывает, опираясь локтями в колени. Терпит. Терпит, когда видит, как Фелипе приближается максимально. Терпит, когда видит его взгляд. Терпит, когда слышит чужую фразу, от которой почти срывает крышу. Но не может стерпеть, когда видит испуганный взгляд Дани, заметавшийся по помещению. Вскакивает с места, стремительным шагом приближается к своему возлюбленному, успевает ровно в момент, когда Фелипе снова собирается что-то сказать. Мирик нежным движением скользит по запястью партнера. Врывается в гнетущую атмосферу, оттесняет от игрока Furia. Мягко, но решительно отводит прочь, подальше от надменного взгляда мужчины. Чувствует, как Данина рука мелко дрожит в его. Плахотя усаживает юношу в кресло и, схватившись поудобнее за подлокотники, крутит мебель так, чтобы Донк оказался спиной к своему невольному и весьма неприятному собеседнику, от которого его пришлось спасать. Карие, почти черные, глаза загорелись благодарностью. — Не позволяй ему так с собой обращаться, — произнес он, глядя строго, но эта суровость скорее была к направлена на самого себе. Надо было раньше подойти, раньше прервать этот контакт, чтобы сейчас не видеть это боязливое выражение на любимом лице. — Ты заслуживаешь большего. Теперь, в момент, когда они находились в тени, вдали от угрозы, Даня увидел в глазах Мирослава что-то такое, что заставило сердце забиться быстрее, а его самого облегченно вздохнуть и снова почувствовать себя в безопасности. Хочет спросить про фразу, сказанную ему, но выражение лица Зонтикса вполне себе говорящее. Блестящие янтарные глаза хищно замерли на ком-то — и ком-то весьма определенном, — позади спинки кресла. Расслабленно отпускает подлокотники спустя несколько минут, сжимает переносицу, словно сгоняя головную боль. Поднимает прямой уверенный взгляд на подошедшего Бориса. — Пора выходить. *** Мирослав доволен. Просто невероятным образом. Закрывают Furia, берут чистейшую победу, отдают только пять раундов за две карты. Даня просто в бешенстве разносит команду противников, с особенным вкусом мстит за сказанное ему перед матчем, не дает никому из противников выйди в КД. Когда после игры они привычно жмут руки соперникам, Зонтикс уже видит в глазах Скулза разгорающиеся искры мстительного огня. Настроение стремительно портится. Собирает технику, а напряжение внутри только возрастает с каждым мгновением. Дрожащими руками оборачивает клавиатуру проводом, нервно пытается затолкнуть в рюкзак, поскорее управиться, чтобы не дать Крышковцу уйти одному, не позволить натолкнуться на Фелипе. Отстает буквально на несколько метров, прежде чем... — I'll spend that night between your legs, cutie, — раздается глубокий и словно что-то обещающий голос рядом. За ним тут же следует бархатный смех. Мужчина прищурился, сканируя лицо Данила. Неприязнь и желание боролись в его взгляде. Он медленно подошел ближе, намереваясь нарушить границы, которые, казалось, оставались незыблемыми. Что ж, эту фразу сложно двояко понять, смысл у нее более чем прямой. Даня ведет плечами, сжимается весь, чувствует себя внезапно грязным. Зажмуривается, когда видит руку, тянущуюся к нему. Кожей улавливает то, как воздух рядом дребезжит от движения, но прикосновения не чувствует. Зато всем своим естеством ощущает, как плотно со спины к нему прижался разгоряченный Мирослав, чья грудь тяжело вздымалась от еле сдерживаемой ярости. Плахотя, стоявший позади , почувствовал, как внутри закипает что-то темное и ядовитое. А Данил льнет ближе. Чувствует широкую — и такую знакомую, — ладонь на своей пояснице. И только после этого позволяет себе приоткрыть глаза. Задыхается от того, насколько напряжена атмосфера между этими двумя. — Get your hands off him or I'll rip them off, — произнес Мирик, усиливая хватку на запястье Фелипе настолько, что кость, казалось, начала трещать. Голос, истекающий ядом, звучал громогласно. И было так странно, что никто из стаффа до сих пор не среагировал на этот конфликт. Донк вскинул голову наверх, желая встретиться взглядом со своим возлюбленным, но полные злобы глаза смотрели прямо и с вызовом на игрока Furia. Медейрос дернулся, но Плахотя только сильнее стиснул его руку, не отпускал. — Don't you think he can take care of himself? — Недовольно прошипел мужчина, глядя снизу вверх на своего оппонента. Юноша выпрямил спину, осознавая накалившуюся обстановку. Взгляд замер на крепко сжатом чужом запястье. И Данил трижды взмолился небесам: за давящую атмосферу, которую умел создавать вокруг себя Мирослав, за его характер защитника, за самого Мирослава. — Don't you think it's none of your business? — Парирует с легкостью. На монументальном лице ярко выделялось презрение, горевшее жарким пламенем. Отпускает, почти отталкивает, чужое запястье. Внутри завязался тугой узел яростной злости, требующей вырвать чужой язык, чтобы он больше никогда не повернулся сказать подобное кому-либо. — Leave. Now. Наблюдает за тем, как кривится лицо Скулза. Как он бросает последний взгляд на Даню, прежде чем развернуться на пятках и, встряхнув головой, уйти в сторону своей команды, которая давно пропала из виду. Не может отвести взгляд, даже когда Фелипе скрывается за поворотом. — Мирик..? Парень смаргивает наваждение, опускает взгляд на возлюбленного. В сердце загорается тревога. А вдруг не успел бы? Вдруг остался бы на интервью? Он знал, что не просто защищает молодое дарование киберсцены — он охраняет их общий секрет, запечатанный во взгляде, который никто не должен был видеть. Позволяет себе прижаться крепче. Горбится, утыкается носом в затылок, кладет и вторую ладонь на поясницу. Скользит по спине руками, обвивает ими талию. И весь Даня в его объятиях такой миниатюрный, хрупкий, тонкий... Страшно даже подумать, что мог бы сделать с ним взбешенный таким разгромным счетом Фелипе. На душе гадко расцветает ядовитая злость. *** Мирослав чувствовал себя... Ну, чувствовал, и на том спасибо. Внутри бушевал тайфун из эмоций, смешивая в себе все самое лучшее и светлое, что он испытывал к своему возлюбленному, и самое темное и ядовитое, томившееся на дне его души долгое время. Часы давно отметили полночь, но он так и не смог заставить себя подняться в свою комнату. Мысли витали где-то далеко, словно в другой вселенной. Тихие шаги отчетливо были слышны в ночном безмолвии. Рядом опустился Дима. Его собственные мысли хаотично блуждали уже несколько часов. Он знал, что его друг сейчас переживает непростой период. Видел по напряженному наклону головы, по хищному взгляду, которым он провожал каждого, кто приближался к Дане. По едва заметному дрожащему выражению лица, когда оно шло рябью, а контроль летел в тартарары. Начать разговор внезапно тяжело. Гораздо тяжелее, чем казалось в момент, когда этот план пришел к голову. — Не думал обсудить это с ним? — Собственный голос кажется инородным в ночной тишине. Мирик, казалось, и не заметил, что с ним заговорили. Повел пустыми глазами из стороны в сторону, замер лишь на мгновение на нем, а потом вернулся к разглядыванию окна. Подобное поведение вызывало нешуточное беспокойство. Зонтикс мог быть сколько угодно серьезным и сосредоточенным, но Мирослав был наполнен множеством эмоций и чувств. Он обожал дискуссии и споры, поэтому подобная опустошенность действительно пугала. — Я ведь люблю его, знаешь? — И реплика про психолога так и осталась неозвученной, навсегда оставшись лишь воздухом, набранным в легкие. Дима развернулся всем корпусом к другу, показывая, что готов внимательно выслушать. Плахотя окинул его с ног до головы самым растерянным взглядом, который у него когда-либо был. Качает головой, когда видит, как Соколов снова набирает в легкие воздух, перебивает: — Знаешь, как тяжело понимать, что он в любой момент может ускользнуть, словно последние закатные лучи солнца? — И взгляд такой грустный-грустный. Руки сложил в замок, пальцами нервно перебирает. — Не могу даже обнять его спокойно, из команды только ты все и знаешь. Он в комнату ко мне тайком пробирается, чтобы мы могли вместе побыть, — вскидывает глаза. В них читается тень, а на лице — усталость вперемешку с испугом. — Вдруг ему это надоест? Я надоем? — Он любит тебя больше игры, поверь мне. Со стороны это видно прекрасно, — Боря едва слышно выходит из тени коридора. Он шел по коридору, когда уловил приглушенные голоса, доносившиеся из гостиной. Остановился, прижался к стене спиной, чтобы остаться незамеченным. Внимательно вслушивался в разговор своих тиммейтов, внимая каждому слову. Воробьев чувствовал, как сердце билось в груди. Их Даня и Мирослав? Да, они всегда были рядом, смеялись и поддерживали друг друга, смотрели так, как не смотрят на простых товарищей. И вот теперь пазл сошелся. Нет, он не соврал, когда решил объявить о своем присутствии сказанной фразой. Просто теперь он смог наконец с уверенностью сказать, что это были не просто очень хорошие дружеские отношения, которые тянулись еще со времен академии. Это было товарищество, которое постепенно переросло в нежные чувства. Дима замер испуганной ланью, остановив взгляд на тиммейте. Мирик застыл. Было видно, как напряглись все его мышцы. Было видно, как канат эмоций натягивался с каждым шагом Бори. — Ну, чего напряглись-то? Я все равно давно подозревал что-то такое, — Воробьев улыбнулся, присаживаясь на диване напротив. Глаза светились мягким весельем. — Если будете такими невнимательными, то скоро вся команда и весь стафф узнают о ваших отношениях. Мирик, при всем моем уважении, но ты на Даню либо не смотришь вообще, либо смотришь так, будто он самое прекрасное существо на свете, — подмигивает, озаряя помещение улыбкой, когда видит выражение лица Плахоти. — Вот и остался в неведении только капитан. Мирослав откидывается на мягкую спинку дивана, поднимает задумчивый взгляд в потолок. Разговор Димы и Бори на отвлеченные темы становится не более чем фоном, а собственные мысли уплывают куда-то далеко, сосредотачиваясь на одном конкретном человеке, который сейчас, должно быть, уже спал. Или не спал, привычно прокравшись под покровом ночи в комнату своего возлюбленного, но не обнаружив его там. Мысли о Дане заполнили его сердце приятным теплом, а потом мышцы окаменели в миг, на поверхность всплыли мысли о сегодняшнем инциденте. Злость, как яд, разливалась по венам, сводя с ума. Плахотя постукивал большим пальцем по указательному и среднему, отбивая какой-то музыкальный мотив, знакомый с детства. Он был готов сорваться к партнеру прямо сейчас, но продолжал держаться в тени своих сомнений. Вдруг Фелипе своим ублюдским комментарием зацепил струны чужой души достаточно глубоко, чтобы Данил мог не желать больше ничьих прикосновений? Сердце с самого вечера било тревогу: не упустить момент, пока не стало слишком поздно. Но упустил. Плахотя быстро сбежал в комнату, умело лавируя между своими тиммейтами. И уже не имели значения никакие вопросы за спиной, ведь осознал он себя только перед дверью в свою комнату. Чувствовал и знал, что Даня именно там. Спальня встретила глубокой непроглядной тьмой. Под одеялом, свернувшись в позу эмбриона, лежал его возлюбленный. И выглядел он таким беззащитным и хрупким, что сердце Мирослава переполнилось колящей нежностью. — Извини, что задержался, — произнес он шепотом, подходя ближе. Данил сонно приоткрыл глаза. — Я ждал. Ты знаешь, как это трудно, когда тебя рядом не хватает? Мирик присаживается на край кровати, касаясь рукой тонкого запястья. Надеется, что собственные теплые пальцы покажутся спасением, и это действительно оказывается так. Крышковец медленно поднимается, обвивает руками широкие плечи. В этот момент тишина наполняется атмосферой долгожданного спокойствия. — Я всегда буду рядом, — тихо пообещал Мирик, поглаживая по спине своего возлюбленного. Упирается подбородком в чужую макушку. Да, всегда. Пока Даня это позволяет, он никогда и никуда не денется. *** Mouz. Их криптонит. Мирик начинает ловить нервный тик. Глаз дергается, наблюдать за Даней, наполненным неисчерпаемой энергией, сложно. Он носится где-то на фоне, постоянно с кем-то что-то обсуждает. Даже напряженная атмосфера перед предстоящим матчем не портила его настроение. Халли же курсировал между игроками, держа под контролем их эмоциональное состояние. Он понимал, что грубые слова могут подорвать мораль команды, и старался защитить своих подопечных от лишних переживаний. И, заметив задумчивый взгляд Мирослава, строго напомнил лично ему о том, чтобы он даже не думал об интервью соперников, ведь все сказанное там было лишь словами для разогрева обстановки. Зонтикс не стал тревожить и без того обеспокоенного Сергея тем фактом, что было слишком поздно. Наткнувшись на один из комментариев противников, он давно испортил себе настроение. «Я уверен, что мы здесь лучшая команда, а Team Spirit — номер два!» — произнесли в обсуждениях. Плахотя едва сдержался, чтобы не зашипеть от тихого гнева. Слова проклятого Джимпхата вдруг стали тяжелым грузом на его сердце. Он вспомнил, сжимая кулаки, как много труда вложили они все, как каждый час тренировок оттачивали свои навыки. Казалось, его соперники, глумясь, обменивались насмешками после этих слов, глядели с высокомерной улыбкой. Сегодня они не просто выступали против них, они хотели уничтожить их репутацию. Каждый клик мыши ощущался как взрыв внутри, ненависть к самому себе за отсутствие концентрации сжигала его изнутри. Дни упорных тренировок и бесконечных стратегий могли закончиться в одно мгновение — он не мог позволить себе провал. Нервные движения мыши становились все более резкими. Сердце колотилось, как бешеное, а мысли запутались в хаосе. Где-то в глубине ощущался страх, что одна ошибка перечеркнет все. Медленно и верно он доходил до точки кипения. И даже победа, которую они одерживают с трудом, не может сдержать его. И это становится последней каплей. *** Все напряжение, копившееся так долго, больше не могло оставаться внутри. Стальной канат, в обычные дни удерживающий его эмоциональное состояние в покое, но натянутый до невозможности в последнюю неделю, лопается, стоит только оказаться вне камер, вне чужих взглядов. Сначала он стоит, стиснув кулаки, пытается взять себя в руки. В ушах звенит. Этот шум, накрывающий его, срывает последнюю стальную пружину. Все предметы летят в разные стороны: стаканы, бумаги, остатки снеков. С громким звуком стол перевернулся, деревянная поверхность скрипит под сильным толчком, а мир вокруг словно замирает. Лишь умом он осознает, что раздался треск упавших предметов, устремившихся на пол, как метафора его жизни. Сердце колотится, как будто пытается выбраться из клетки. Он запустил кулаком в стену, чувствуя, как гнев сменяется безысходностью. Изо рта вырвался сдавленный крик. Дверь внезапно распахивается, и заходит Даня. Он замирает, хмурится, разглядывая человека, которого любил совершенно безусловно. Мгновенно понимает, что происходит, и бросается к нему. Усаживается на пол рядом. Рядом. На пол среди разбросанных и разбитых вещей, протягивает руку. Растирает нежно поврежденные костяшки, смотрит в глаза, полные слез и боли. — Расскажешь? Шумный мир вокруг Мирослава терялся, словно звуки гасли в пустоте. Нервный срыв накрыл его с головой, и он не знал, как вырваться из этой темной ямы. Даже следуя за голосом, который он любил всем сердцем, все казалось бессмысленным. Он позволяет помочь себе встать, замирает, оставляя свою ладонь в чужой. Рассматривает замок из сцепленных пальцев. — Знаешь, я ведь ревную тебя, — хрипит Мирослав. — К каждому встречному ревную, — по лицу проходится едва заметная рябь. Спокойное еще пару часов назад лицо уже не кажется таким монументальным. Словно камень растрескался, оказавшись вовсе не булыжником, а жеодой. Так и Даня с восторгом, за который ему даже стыдно, наблюдал за яркими эмоциями на таком родном лице. Мира делает широкий шаг, отдаляясь от возлюбленного. — До трясучки бесит, когда все прыгают вокруг тебя, восхищаются, хватают тебя, гладят, — Плахотя обхватывает руками голову. Хочется взвыть. Отворачивается, горбится снова под гнетом своих чувств. — Но еще хуже, когда смотрят свысока, словно ты хуже, — продолжает он разбито. Понимает, что если сейчас повернется, посмотрит в глаза Дане и увидит в них только глубокое презрение, которое отразится и на лице, то легче будет сразу глотнуть яду. "Ерунда какая, — думает Даня. — Пиздец какой". И Мирика внезапно... Отпускает. Напряжение, возрастающее на протяжении нескольких дней, словно испаряется, уступая место если и не самым светлым чувствам, то хотя бы приятной пустоте. Грудь больше не сдавливает спазм, а мысли очищаются от негатива. Чувствует нежное прикосновение к талии, ощущает руки, оплетающие его со спины. — Ты вовсе не ревнуешь, — произносит тихо Даня. В его голосе слышится самая нежная улыбка, а еще спокойствие, которое было невозможно чем-либо перебить. — Ты знаешь, что когда человек не понимает, как выразить свои негативные эмоции, он находит одну конкретную, сосредотачиваясь на ней целиком и полностью. — Может, и ревную, — шепчет Плахотя. Крутится в чужих объятиях, чтобы оказаться лицом к лицу с возлюбленным. Всматривается в его темные глаза, наполненные искрами нежности и обожания. — Потому что люблю. Он утыкается лицом в плечо Данила, и тот обнимает его так, будто способен оградить от всего мира. В их объятиях не было слов, но в воздухе витала искренность, которая заполняла все пробелы. Каждый миг, каждое дыхание было пропитано невысказанным, но глубинным пониманием. Мирослав думает о том, как много времени они потратили в поисках друг друга, а Даня ощущает теплоту, исходящую от напряженных плеч возлюбленного. Мирик устало улыбается, почувствовав, как крепче сжимаются чужие руки вокруг его корпуса. Они не знали, смогут ли справиться со всем, но были уверены, что останутся рядом друг с другом при любых обстоятельствах. Чтобы быть поддержкой, чтобы быть опорой.