В абсолютном восторге

Когда Сукуну переводят в новое отделение, первое, что он делает – это, конечно же, лениво просматривает досье того, кто теперь не просто будет его напарником. Но и чьим приказам в то же время придется подчиняться. Скучно. На первый взгляд – совсем еще зеленый, молодой пацан, хмурый, серьезный, рожа-кирпичом, ну, ладно, может быть, не совсем урод. Может быть, даже красивый… Но прямо сейчас Сукуне как-то на внешность поебать – ему этому человеку подчиняться, черт возьми! И вот какой-то там пацан будет им командовать? Да пф-ф! Что ж, возможно, у него и есть какие-то там заметки об успешных делах… ладно, немало заметок. Некоторые из удачно закрытых дел даже чуть-чуть впечатляют. Вот только это еще не значит ничего. Всегда остается вероятность, что это всего лишь случайности, что ему просто помогали, что вовсе за него все сделали, а он просто себе чужие заслуги присвоил – и уйма других вариантов. А Сукуна хочет точно знать, что оно того стоит. На самом деле, имя Фушигуро Мегуми, пацана этого, ему довольно давно знакомо – в конце концов, он сам довольно давно знаком с этим придурком Годжо, а тот вечно треплется о своем то-ли-лучшем-ученике-то-ли-приемном-сыне-то-ли-все-разом-вот-так-без-стопки-другой-и-не-разберешься. И, вроде как, Годжо, каким бы треплом он ни был – о важных вещах все же умеет говорить по делу и в людях разбирается хорошо. Очень хорошо. Гребаная интуиция у него, кажется, выкручена больше, чем на ебучий максимум. А еще, несмотря на свои вечные идиотские шутки, широкую и фальшивую улыбку во все акульи дохрена зубов, и в целом привычку из себя легкомысленного придурка корчить – все же к собственной работе полицейского Годжо относится серьезно, а похвалу его очень сложно заполучить. Хотя вслух Сукуна в жизни никогда ничего не признает, даже если неоднократно убеждался во всем. Но эго этого придурка и так задевает небеса. Ну не хватало еще, чтобы оно небеса пробило, бля! Так что, когда Годжо этого пацана, Фушигуро Мегуми, нахваливает, рассказывая, какой он умный, храбрый и насколько хорош, как полицейский – это определенно должно чего-то стоить. Вместе с тем Годжо еще часто недовольно ворчит, что этот пацан совершенно не умеет ценить свою жизнь и вечно на рожон лезет. Что определенно может стать проблемой. Да и вообще – в данном конкретном случае совершенно очевидно, что Годжо относится к этому Фушигуро Мегуми, как к собственному ребенку, так что, вполне возможно, что он предвзят и не может оценивать объективно. Вполне возможно, что именно Фушигуро Мегуми – то исключение, нарушающее правило, когда Годжо впервые преувеличивает, рассказывая, какой он дохрена идеальный. Вполне возможно, что на самом деле этот зеленый пацан ничего особенного из себя и вовсе нихрена не представляет и теперь Сукуна застрял не просто с бездарным напарником, но еще и с бездарным командиром. Приказам которого обязан будет подчиняться. Он непроизвольно морщится.

***

Заебись просто, бля!

***

Ну нет, так не пойдет, – решает Сукуна, хмуро в досье глядя. Для начала ему совершенно определенно нужно самому проверить, что представляет из себя этот зеленый пацан, Фушигуро Мегуми, в напарники к которому – и, что еще хуже, под командование которого – теперь угодил. Ну, а попутно он, возможно, также чуть-чуть повеселится.

***

Где-то в этот момент Сукуна ощущает, как медленно расплывается в оскале, пока у него в голове выстраивается план. О, ему совершенно определенно будет весело!

***

Ну и вот, за несколько дней до официального начала работы на новом месте – Сукуна приводит свой план в действие. Он узнает, где Фушигуро будет патрулировать улицы. Он откладывает свою форму полицейского в сторону – и вместо нее выбирает повседневную, простую одежду. Он просит свою знакомую – Кугисаки Нобару – ему подыграть. Та – редкостная сучка, она сама всегда не против шороху навести, и все же Сукуна ждет, что Кугисаки взамен от него чего-нибудь потребует. Скорее всего, чего-нибудь постыдного и стремного, чтобы поугорать над ним – потому что это Кугисаки. Редкостная сучка, ага. Тем не менее, когда Сукуна говорит, что именно хочет сделать, лишь бы проверить своего нового напарника, Фушигуро Мегуми, и узнать точно, чего он стоит, как полицейский – та без лишних слов соглашается. Это пиздецки подозрительно. Еще подозрительнее то, как Кугисаки при этом хищно оскаливается, а в глазах у нее что-то совершенно стервозно вспыхивает. Сукуна даже немного напрягается… Но тут же вновь расслабляется. Ладно, похуй. С этим он разберется потом.

***

…решение, о котором Сукуна позже пожалеет. Но это будет позже.

***

Ну и, в общем-то, план довольно прост – нахуя усложнять? У Сукуны довольно угрожающая внешность, он представляет из себя татуированную гору мышц с угрожающим, злобным оскалом – поэтому притвориться преступником ему будет несложно. Ну, а если еще и учесть его прошлое… Да, определенно несложно. Так что он просто начнет корчить из себя большого злого парня в каком-нибудь темном переулке, когда мимо будет на патрульной машине проезжать Фушигуро. Пожалуй, Сукуна еще посветит пистолетом демонстративно, пока Кугисаки в это время примется старательно отыгрывать дохуя испуганную жертву – актриса из нее заебись какая, отлично умеет строить из себя невинную девицу, на раз-два обводя всяких олухов вокруг пальца. Да, план прост. Но с каким-то зеленым пацаном наверняка и не надо ничего усложнять. Сукуна почти уверен – этого будет достаточно, чтобы и проверить, насколько Фушигуро хорош в деле, и повеселиться, пока тот попытается его задержать. Определенно достаточно.

***

Но все идет не по плану. Но Сукуна очень быстро понимает, что пиздецки этого пацана недооценил.

***

Что Годжо, в общем-то, не всегда несет чушь, а в людях действительно разбирается и похвалой попросту не разбрасывается.

***

Бля.

***

Нет, поначалу-то все идет так, как нужно. Когда наконец патрульная машина останавливается у нужного переулка – практически точно в то время, когда и рассчитывалось; по крайней мере, зеленый пацан пунктуален, ха, – Сукуна довольно оскаливается. Ну, вот сейчас будет весело! На самом деле, Кугисаки, эта сучка, несколько переигрывает, пока отыгрывает жертву, делая это явно намеренно. Они, конечно, договаривались, что она будет вопить во всю глотку – лишь бы Фушигуро ну точно происходящее не пропустил – и все-таки это ее… – Ах, большой злой парень пытается причинить мне большое зло, спасите меня, помогите! – буквальная цитата, бля. …явный перебор. Но ладно уж, сойдет.

***

Вот только затем события закручиваются настолько быстро. Что Сукуна даже не сразу въезжает в происходящее.

***

Для начала – когда он наконец воочию видит этого пацана, Фушигуро Мегуми, которого до этого видел только на фото, да теперь еще и полный рост… Ну. Что ж. Лицо у него, несмотря на эту рожу-кирпичом, как теперь выясняется, и впрямь симпатичное. А еще этому лицу явно идет форма. И телу, в общем-то, тоже. Пусть Фушигуро оказывается не такой горой мышц, как Сукуна – он довольно худощавый, но при этом очевидно крепкий. Облегающая форма подчеркивает мышцы, сильные бицепсы, длинные ноги и узкие, но мощные бедра. И это его равнодушно-невозмутимое выражение лица вдруг перестает казаться Сукуне рожей-кирпичом или в принципе хоть сколько-то отталкивающим. Оно, в сочетании со всем остальным, в сочетании с тем, как Фушигуро отточенным, решительным и твердым движением опускает руку на кобуру, с тем, что он собирается останавливать предполагаемого преступника, совершенно в лице не изменившись… Возможно, это кажется Сукуне несколько сексуальным. Возможно, пока Сукуна скользит жадным взгляд по приближающемуся телу – у него в горле все сильнее пересыхает. Возможно, когда Сукуна заглядывается в непроницаемо-серьезные, пасмурные, отдающие сталью глаза. Он на секунду-другую совершенно забывает, а затем вообще здесь находится-то. А что у него вообще за ебучий план-то. Хотя, вообще-то, с его-то работой, обычно у Сукуны нет абсолютно никаких проблем с тем, чтобы удерживать концентрацию и внимание, ни на что совершенно не отвлекаясь – иначе попросту давно сдох бы уже. И все же прямо сейчас… Каким-то образом Фушигуро Мегуми одним своим видом удается выбирать его из колеи, основательно так, непривычно выбить. Но также, возможно, свою роль играет и то, что Сукуна изначально отнесся к нему, как к какому-то незначительному зеленому пацану. Который наверняка на все это представление легко поведется.

***

Что ж. Это определенно ошибка Сукуны.

***

После этого все вдруг закручивается, события мелькают быстрым калейдоскопом – и Сукуна как-то даже не успевает отловить тот момент, когда из его ладоней выбивают пистолет, когда его прижимают к стене, когда на его заведенных назад руках защелкиваются наручники. Все, что ему остается – это оторопело моргать, вжимаясь в стену носом. Пытаясь понять, каким хером все к этому пришло.

***

Что за?..

***

На самом деле, Сукуна даже не особенно сопротивляется – попросту не успевает сообразить, да и вообще настолько в ахуе находится. Краем глаза он замечает какую-то очень уж довольную ухмылку Кугисаки. Вот сучка. Но уже в следующую секунду Сукуна забывает и про Кугисаки, и про весь остальной гребаный мир, когда его ушную раковину опаляет вдруг горячим дыханием вместе с тихим и невозмутимым: – Ну и зачем мой будущий напарник корчит здесь из себя преступника как раз в то время, когда я должен патрулировать эту улицу? У Фушигуро оказывается низкий, чуть хрипловатый голос, который вызывает приятный, колючий жар, скачущий по позвонкам Сукуны. Из-за этого, да еще и в сочетании с тем, как сильные, уверенные руки продолжают вжимать его в стену – а он, по какой-то причине, до сих пор не пытается сопротивляться и вывернуться, – Сукуне требуется чуть больше времени, чем должно бы, чтобы включиться в реальность и осознать услышанные слова. Но затем он все же осознает. На секунду-другую зависает. И отзывается коротким, лающим смехом. – Я так понимаю, ты уже узнал обо мне все, что мог, в том числе и как я выгляжу. Как и я узнал о тебе, – констатирует Сукуна очевидное, отсмеявшись. То, что он должен был понять, блядь, раньше, если бы не был почти по-детски обижен из-за понижения в должности, следствием которого стал этот перевод, и изначально не настроился против Фушигуро, убеждая себя в том, что он просто тупой зеленый пацан, которого всего лишь безосновательно нахваливают. Очевидно, что не один только Сукуна здесь такой распиздато умный, чтобы тут же узнать все о своем новом напарнике, как только такая возможность представилась. Очевидно, блядь. – Во-первых, если ты думал, что этого не сделаю – то ты совсем не так умен, как о тебе говорят, – монотонно отзывается Фушигуро, и Сукуна с сожалением понимает, что эти слова уже не обжигают ему кожу. С сожалением – какого-то черта – понимает, что сильные и уверенные руки больше в стену его не вжимают. Потому что Фушигуро одновременно с этим отпускает его и отступает. Когда же Сукуна отлепляется от стены и поворачивается, встречаясь взглядом с этими непроницаемыми, прошибающими, стальными глазами, которые теперь на расстоянии каких-то считанных фунтов – то понимает, что вот так, вблизи, от них еще сильнее вышибает дух. Но заставляет себя хотя бы в этот гребаный раз уже не терять долбаную концентрацию. Черт возьми! А тем временем Фушигуро добавляет все с тем же невозмутимым видом, все тем же спокойно-уверенным голосом: – Во-вторых, она, – короткий кивок в сторону Кугисаки, – моя лучшая подруга. Вот эта новость уже заставляет Сукуну ошарашенно застыть. Какого… Но почти сразу он выходит из ступора, в считанные доли секунды. Потому что, опять же, обычно ведь отлично ориентируется в ситуации и умеет не отвлекаться, во всякий ебучий ступор не впадать – и это только Фушигуро каким-то гребаным образом удалось его настолько из колеи выбить, что теперь Сукуна оказался в гребаных наручниках, бля. После этого он бросает разъяренный взгляд на Кугисаки, которая совершенно не выглядит впечатленной, отвечая ему сияющей, стервозно-довольной улыбкой. Почти такой же, какой она отреагировала на весь этот гребаный план – только более довольной. Черт. Нужно было догадаться еще тогда, да? – Конечно же, ты всего лишь случайно забыла упомянуть этот крохотный факт, – цедит Сукуна сквозь стиснутые зубы. На что Кугисаки обманчиво-сладким голосом отвечает: – Ох уж эта непостоянная девичья память… И напоследок она с показательной невинностью хлопает глазами, но представление портит дьявольский блеск в этих глазах и короткая, наглая ухмылка на губах. Которую явно удержать и не пытается. Иногда Сукуна думает о том, что только гребаная титаническая выдержка позволяет ему не придушить эту сучку. – Ну и в-третьих… – продолжает уже Фушигуро, и Сукуна вновь, не без некоторого удовольствия, возвращает взгляд и внимание только ему, решив, что с гребаной Кугисаки разберется потом; сейчас есть дела поинтереснее. Хм. Гораздо, гораздо интереснее. Но Фушигуро тут же обрывает сам себя, между его бровями появляется крохотная складка, после чего он чуть дергает плечом и отмахивается. – А вообще-то, неважно. Эй! Сукуне же интересно, между прочим! Да он едва удерживается от того, чтобы возмутиться вслух! Ну то есть, ладно, с первым пунктом все понятно – Сукуна еблан и сам виноват. Можно было понять, можно было догадаться – достаточно только гребаные мозги включить. Но он был так занят тем, что самому себе пытался доказать – этот зеленый пацан наверняка окажется хреновым напарником и командиром… Что проебался, ага. Касаемо же второго пункта – ну, этот уже чуть более неожиданный, да. Но теперь-то Сукуна вспоминает, как легко Кугисаки согласилась помочь ему и как она подозрительно при этом скалилась. Опять же – можно было и догадаться, ага. Как минимум – можно было не пропустить это мимо себя, а попытаться выяснить, какого гребаного черта. Но вот что может быть в-третьих – Сукуна совершенно не представляет. Что еще выдало его и помогло Фушигуро понять – он просто страдает херней, а не собирается что-то ублюдское совершить? Это уже любопытно. В конце концов, роль ублюдка на Сукуне сидит, как влитая – сидит настолько хорошо, что, в общем-то, ублюдком он и есть. Просто этот ублюдок на стороне хороших парней – и иногда даже сам задается вопросом, а какого хуя. А как его сюда занесло-то, бля? Но Фушигуро, сволочь такая, предложение так и не договаривает, вместо этого вдруг скользя к Сукуне ближе, и ближе. И ближе. Глядя на него своими пристальными и яркими, непроницаемыми и пробирающими до позвонков глазами так, что взгляд отвести невозможно – и Сукуну вдруг совершенно забывает, о чем он там в принципе говорил. И Сукуну вдруг опять из реальности немного вышибает, вышибает от этого взгляда, вышибает от близости, вышибает от того, как он вдруг почти неуловимо и дохрена приятно ощущает чужое дыхание на своем лице… …а в следующую секунду вдруг слышится щелчок – после которого Фушигуро тут же отступает. Возвращаясь в ебучую реальность – какого хуя?! в этот раз даже нет оправдания в виде того, что просто недооценивал зеленого пацана! – Сукуна дергает руками. И осознает, что Фушигуро за всего лишь какие-то считанные секунды успел снять наручники с одной руки и вновь быстро защелкнуть, но так, что теперь Сукуна оказывается прикован к трубе позади на стене. Так, что Сукуна этого даже, черт возьми, не заметил. – Какого?.. – шипит он сквозь стиснутые зубы. То ли разозленный, то ли восхищенный то ли попросту охуевший – то ли все это разом. В это время Фушигуро абсолютно невозмутимо отступает еще на шаг, на очередной и отводит взгляд – а Сукуна совсем не принимается тут же скучать по вниманию этих глаз, сконцентрированному лишь на нем. Совсем не дергается непроизвольно вперед, за Фушигуро следом. Пф-ф, еще чего. И совсем не из-за долбаных наручников он все же остается на месте. Но при этом Сукуна замечает, что, хотя взгляд Фушигуро приковывает к чему-то на земле – краем глаза тот продолжает следить за ним, Сукуной. Явно профессиональная привычка – продолжать удерживать потенциальную опасность в поле зрения, да и попросту за периметром следить. Да уж, Сукуна совершенно определенно его недооценивал – и с каждой секундой в этом убеждается все сильнее. А в следующее мгновение он понимает, что именно внимание Фушигуро привлекло – собственный пистолет Сукуны, откинутый в сторону. Который тут же оказывается в руках Фушигуро, когда тот одним быстрым, слитным движением его поднимает. – Вернуть собираешься? – хмыкает Сукуна, вдруг ощутив, как напряжение начинает немного давить ему на ребра. Конечно, это не единственное его оружие – но, во-первых, это табельный пистолет. А во-вторых – Сукуна в принципе не привык без оружия оставаться. В ответ на это Фушигуро лишь вздергивает бровь. – Не думаю, что возвращать пистолет преступнику – хорошая идея. Ты так не считаешь? – интересуется он все тем же абсолютно безразличным, ничего не выражающим голосом, пряча пистолет себе за пояс. – Посмотрим, какой из тебя полицейский и заслуживаешь ли ты его возвращение. Вот же сволочь, а! Сукуна все сильнее и сильнее, попросту до пиздеца раздражен – но и… впечатлен, а может, и все-таки восхищен, он тоже все сильнее и сильнее. Черт. После этого Фушигуро разворачивается, явно чтобы уйти – вот и какого черта?! – а Сукуна опять непроизвольно за ним дергается, и опять, конечно, безуспешно. Хватило бы у него силы вырвать эту трубу к хуям? Возможно. Вот только так-то это совсем уж крайняя мера, от которой Сукуне приходится себя останавливать, отговаривать, черт возьми. Но – так быстро? Куда?! И только когда наручники особенно сильно впиваются в кожу, он наконец осознает и выпаливает: – Эй! А ключи? – именно это приходит в голову Сукуне, как самая адекватная, здравая причина, чтобы задержать Фушигуро – потому что выпрашивать у него свой собственный гребаный пистолет он уж точно не собирается. Заслужить его возвращение, значит, да? Отлично. Охуенно просто. Определенно Сукуна продемонстрирует, насколько полицейский из него распиздатый, черт возьми! Ну и допытываться, а что же, черт возьми, в-третьих, он не планирует тоже – наконец вспомнив, что Фушигуро тогда так и не договорил. Уж точно не планирует ему любопытство свое демонстрировать. Нет никакого любопытства. Еще чего. Вот только задерживаться Фушигуро явно в любом случае не собирается. Он лишь, даже не сбавляя шага и не оборачиваясь – чуть взмахивает рукой в воздухе и бросает равнодушное: – Ну ты же большой злой парень. Думаю, уж с парой наручников разберешься. Может, Сукуне мерещится, а может и нет, лишь едва уловимая, острая едкость, мелькнувшая в этом спокойном и уверенном голосе. Черт знает. Ему остается разве что оторопело моргнуть. А затем он все-таки не выдерживает – и все его раздражение к чертям ломается и осыпается под силой гребаного восхищения и вспыхнувшего веселья. Так что Сукуна опять смеется, теперь уже заходясь громогласным, искренним гоготом. Кажется, у этого Фушигуро Мегуми все-таки есть чувство юмора – едкое, сухое и мрачноватое, но довольно уморительное. Особенно в сочетании с этим его невозмутимым лицом, которого сейчас Сукуна не видит. Но все равно уверен – оно не изменилось ни единой своей чертой. Черт. Конечно, это совершенно не то, чего Сукуна от всей этой ситуации, от своего гребаного плана ожидал – но… Так, кажется, намного лучше. – Да ладно тебе, смешно же получилось! – сквозь гогот кричит Сукуна в спину Фушигуро весело и абсолютно довольно. Вдруг ощутив, что идиотский план, который пошел по пизде. Почему-то не кажется провалившимся.

***

На это Фушигуро отвечает ему поднятым вверх средним пальцем. А Сукуна гогочет еще громче.

***

Для того, чтобы избавиться от наручников, ему требуется десять ленивых минут. Все это время Кугисаки наблюдает за ним со своей стервозной ухмылочкой, пока Сукуна высказывает все, что о ней думает. Конечно, высказывает в нецензурных выражениях, которые, кажется, только радостнее и радостнее ее делают. Вот черт! Даже сейчас момент портит и возможности обматерить себя нормально не оставляет! – …а твой лучший друг – редкостная сволочь, – в конце концов ворчит Сукуна, пытаясь звучать при этом разозленным, ну или хотя бы разраженным – но как-то совсем уж в этом проваливаясь. Попутно он засовывает наручники в карман – пригодятся. Ухмылка Кугисаки лишь становится шире, пока она тянет: – Оу-у-у. Я знала, что ты будешь в восторге. Возможно, Сукуна и впрямь в восторге – вот только вслух ничего признавать уж точно не собирается. – И просто, чтобы ты знал, – с явно обманчивой небрежностью добавляет она. – Я ему о твоем большом злом плане, – ехидно произносит последние слова Кугисаки, – ничего не рассказывала. Было любопытно посмотреть, как ты охуеешь, когда поймешь, насколько его недооцениваешь. Ну, я оказалась целиком и полностью вознаграждена. И вот теперь ее довольная ухмылка превращается в полноценный стервозный оскал. А Сукуна ведь даже не может сказать, что Кугисаки, стерва эта, неправа! Он и впрямь недооценивал, и он и впрямь изрядно охуел, когда осознал это – и со стороны все происходящее наверняка смотрелось, как то еще зрелище. Этот факт бесит только сильнее.

***

Но этот чертов гребаный Фушигуро Мегуми… Что ж. Теперь Сукуна уже не недооценивает. Теперь Сукуна уже несколько заинтригован, ага.

***

Спустя несколько дней он наконец заваливается в отделение, где ему теперь предстоит работать, и встречает его там, конечно же, сияющая во-все-акульи-дохрена улыбка Годжо, которую тут же хочется стереть кулаком. Сукуна ненавидит саму мысль о том, что теперь придется работать у этого придурка – но, на самом деле… Все могло бы быть хуже. Намного хуже. – Добро пожаловать, дорогой Рёмен-кун! – фальшиво воркует Годжо, конечно же, прекрасно зная, насколько Сукуна терпеть не может, когда он его так называет. И лишь усугубляя этим желание ему врезать. А затем Годжо достает из-за спины кипу бумаг, всовывает ее в руки охеревшему Сукуне, и улыбка его становится острее, когда он припечатывает: – Давай-ка проверим, будет ли от тебя хоть какая-то польза. После чего Годжо хлопает его по плечу так, что кого-нибудь другого на месте Сукуны попросту вбил бы в пол. И уходит, что-то насвистывая себе под нос.

***

А Сукуна начинает подозревать, что попал в свой личный ад.

***

Когда они с Фушигуро наконец пересекаются – чего Сукуна, возможно, с нетерпением ждал эти несколько дней. А может и нет. Кто знает? То вся реакция Фушигуро – предельно-вежливое приветствие, сопровождающееся предельно-вежливым поклоном, будто они никогда до этого и не встречались раньше. А еще от всего этого настолько веет холодом, что Сукуне хочется проверить, не осела ли на его коже корка льда. Он ошарашенно моргает. Ну хоть бы обматерил немного, или обдал презрением, или прошиб каким-нибудь особенно злобным взглядом… Но нет, ничего из этого. Достается Сукуне лишь этот ледяной взгляд, пока Фушигуро останавливается напротив, весь такой безразличный и красивый – да чтоб его! – а затем разворачивается и уходит абсолютно спокойно, невозмутимо. Будто даже секунда его внимания – это уже слишком много для Сукуны. Нихрена не заслужил, ага.

***

Сукуна не разочарован. Совершенно. Ни капли.

***

Черт.

***

Но затем Фушигуро вдруг притормаживает – и Сукуна уже начинает расплываться в оскале, ощущая, как его не-разочарование медленно отпускает, сменяясь самодовольством. Ага! Никто не может просто так игнорировать Сукуну – а тем более обдавать такими ледяными взглядами!.. Но Фушигуро просто останавливается рядом с новым столом Сукуны – который находится рядом с его собственным, – после чего достается из-за пояса и опускает на него очень знакомый пистолет. А Сукуна одновременно ощущает некоторый отголосок облегчения – но куда сильнее этого облегчения оказывается острое недовольство. Его самодовольный оскал быстро превращается в оскал раздраженный и ядовитый, когда он едко выплевывает: – А как насчет того, что я должен его возвращение заслужить? В ответ на это Фушигуро оборачивается. В ответ на это Фушигуро обдает его еще одним холодно-равнодушным взглядом. В ответ на это Фушигуро с ничего не выражающим лицом, ничего не выражающим голосом говорит: – Просто не размахивай им во всяких переулках, будто это игрушка какая-то. А Сукуна под его пронзительно-непроницаемым, остро-стальным взглядом вдруг сам ощущает себя каким-то зеленым пацаном, которого отчитывают за неправильное обращение с табельным оружием. Бля-я-я. Ну какого хуя, а?! После этого Фушигуро опять разворачивается – и все-таки уходит, безразлично-холодный, спокойно-уверенный, пока Сукуна раздраженно скрипит зубами ему в спину, близкий к тому, чтобы стереть их в порошок. Что ж, Фушигуро все-таки признал, что они раньше уже пересекались. Но от этого как-то нихрена не лучше. Рука Сукуна непроизвольно сжимается на тех самых наручниках, лежащих в кармане, которые он уже хочет попросту швырнуть Фушигуро на стол – а лучше в спину, ага, но это как-то уже на истерику смахивало бы, так что нет. Да и в целом – нет. Обойдется и без своих гребаных наручников – сам ведь проебал, оставив их Сукуне, чего уж там. С хули возвращать-то? А ты сам свой пистолет проебал, недооценив своего будущего напарника. Со всем этим своим идиотским планом… …ехидно отзывается внутренний голос, и Сукуна скрипит зубами сильнее.

***

Что-то вдруг ему больше уже не смешно.

***

И первые несколько дней Годжо продолжает заваливать его бумажной работой, хотя, вообще-то, Сукуне бы положено ездить на вызовы с Фушигуро. Но нихуя подобного, конечно же. Потому что Годжо прекрасно знает, насколько он ненавидит бездействие и возню со всякими бумажками – и умеет быть той еще мразью. Что прямо сейчас демонстрирует. С широкой улыбкой-оскалом, насквозь фальшивой – он снова и снова опускает на стол Сукуны стопки гребаных бумаг, говоря при этом своим обманчиво-легкомысленным, искусственно-дружелюбным голосом: – Ты так хорошо справляешься с бумажной работой, Рёмен-кун! Тебе, наверное, очень нравится этим заниматься? А я ведь хороший начальник, так что, раз нравится… …и очередная кипа документов оказывается перед носом скрипящего зубами Сукуны. Блядь. На самом деле, все же он не совсем идиот – так что осознает, что это одновременно и испытание для новичка, и, ну. Сукуну ведь не отстранили, не уволили – хотя могли. Просто перевели в другое отделение и понизили в должности – пусть просто это нихуя не и ощущается, пусть и заставляет внутренне злиться и от этой злости к хуям кипеть. Но также Сукуна подозревает – к этому мог приложить руку Годжо. К тому, что не уволили, не отстранили. Вот только Годжо, хоть и трепло редкостное – в этом не признается никогда. Будучи тем еще любителем драмы – разводит он ее обычно исключительно на ровном месте, беспричинно, а вот всякие хорошие поступки совершает тихо, без громких заявлений и пафоса. И пусть Сукуна совершенно не жалеет о том, из-за чего его понизили и отстранили – он также прекрасно осознает свою вину. А еще, если он все же прав – почти уверен, что прав. Осознает и то, что у него теперь перед Годжо нехреновый такой долг. Что все-таки все эти гребаные кипы документов, с которыми теперь приходится возиться – целиком и полностью заслужил. Но, помимо этого, Сукуна также попросту не собирается проигрывать и не доставит Годжо такого удовольствия, как приползти и умолять предоставить ему уже ну хоть какую-то, блядь, действительно толковую работу. Вот только, пока Сукуна за этими бумажками чахнет и гниет. Кажется, что все равно проигрывает.

***

Гребаный Годжо.

***

А Фушигуро в это время принимается, а затем успешно продолжает существование Сукуны попросту… Профессионально игнорировать. Под стать тому первому безразлично-ледяному взгляду, которым обдал Сукуну после того, как он впервые порог этого гребаного отделения переступил в качестве одного из сотрудников. И это игнорирование, вообще-то, бесит его все сильнее и сильнее. Бесят все сильнее и сильнее эти предельно официальные, короткие приветствия. Бесят все сильнее и сильнее эти абсолютно безразличные взгляды, которые, кажется, проходятся по Сукуне, как по какому-то очередному предмету интерьера. Бесит все сильнее и сильнее эта непроницаемая холодность, прошибающая до гребаных костей. Бесит все сильнее и сильнее то, что любые гребаные попытки просто поговорить с Фушигуро, цивилизованно, нормально поговорить, прочая подобная хуйня – разбиваются о предельно сухие, официальные, короткие реплики и абсолютный, явный отказ поддерживать диалог как-либо. Да бля! Нормально и цивилизованно говорить – это в принципе не по части Сукуны! Конечно, он это может, да, когда приходится, когда действительно нужно – в принципе может быть охуеть, каким обаятельным, если захочет. Просто большую часть времени Сукуна не хочет – поэтому обычно он скалится зубасто и угрожающе, и при этом говорит прямиком в лицо всяким придуркам абсолютно все, что о них думает, совершенно наплевав на то, чье там невъебенно важное эго будет его словами дохуя ущемлено. Сейчас же, ради гребаного, чтоб его, Фушигуро, даже усилия Сукуна приложил, попытался в нормальный, цивилизованный разговор… и что? И оценил тут кто-то его усилия? Да нихрена, черт возьми! Ну вот какого хуя, а? Но, что еще важнее – ну вот какого хуя Сукуне не похуй, а?! Ну вот какого хуя он вообще, черт возьми, пытается вместо того, чтобы попросту приняться игнорировать существование гребаного Фушигуро также, как тот игнорирует его собственное существование, а?! Вот только… В это время Сукуне раз за рзаом вспоминается Фушигуро в тот день, в переулке – пусть такой же невозмутимо-непроницаемый, уверенно-спокойной, как и сейчас, но еще язвительный, дерзкий, сильный, поставивший его со всеми идиотскими планами на место без особого труда. По ощущениям – абсолютно без труда, на самом деле. Наверное, все это должно было бы изрядно выбесить Сукуну – и оно, конечно, выбесило, но также… Также он, возможно – только возможно – все те несколько дней до официального начала своей работой прокручивал снова и снова тот эпизод в своей голове, снова и снова вертел в руках те самые наручники, снова и снова ловил себя на том, что уголки губ дергаются, когда вспоминает все случившееся, снова и снова предвкушал тот момент, когда они вновь встретятся. Только, черт возьми, возможно. Когда же и впрямь встретились – Сукуна получил только гребаный холод и гребаное безразличие. Которые продолжают его насквозь простреливать в глазах, в словах Фушигуро опять. И вновь. И еще раз. Чего ждал от их встречи, он и сам не уверен – может быть, по роже получить, как вариант, – но точно не этого. Безусловно, Сукуна все также отчетливо, как и в тот день, ощущает, как от всего этого, от холода, от равнодушия, тоже фонит явной, спокойно-уверенной силой – да, это определенно все тот же Фушигуро Мегуми, которого он там, в переулке впервые встретил, для которого весь этот идиотский план придумал… но, черт возьми! Даже тогда он не был настолько ледяным и безразличным! Вот какого хуя, а?! И сочетание вот этого всего – все мощнее накатывающего бешенства от равнодушия Фушигуро и ужасающей, невозможной скуки от всей этой бумажной работы, всего этого долбаного бездействия. Просто к хуям рушит Сукуне гребаное терпение. Которое у него и так нихрена не безгранично, черт возьми!

***

По итогу Сукуна приходит к выводу – чем равнодушный, ледяной Фушигуро… Лучше уж Фушигуро сдержанно-язвительный, невозмутимо-едкий – тот Фушигуро, который заковывает его в наручники, машет перед носом Сукуны его же пистолетом и без проблем ставит на место. Лучше уж Фушигуро, с которым они будут сраться.

***

Чем Фушигуро, который попросту Сукуну, черт возьми, игнорирует.

***

Таким образом Сукуна приходит к тому, к чему приходит. Все это подталкивает его к тому, чтобы… Попросту начать до Фушигуро доебываться. Но он не виноват, черт возьми!.. Ну ладно – да, виноват. Вот только, бля, справедливости ради – Сукуна же для начала пытался начать с ним тот самый нормальный, цивилизованный, сука, разговор, из чего абсолютно ни черта толкового не вышло. Ну и что ему вообще остается, а?!

***

Сукуну не игнорируют! Это закон! Даже гребаная нерушимая аксиома!

***

…которую Фушигуро рушит. А значит, должна последовать расплата.

***

– Разве я теперь не в твоем подчинении? Так почему-то мной командует какой-то там Годжо? У тебя недостаточно для этого яиц, а, Фушигуро? На практике того самого, нихрена не безграничного терпения Сукуны, хватает всего на несколько дней – что, вообще-то, охуеть какой подвиг с его стороны, считает он сам. Если учесть, что бумажки всякие его с ума сводить начали уже в первые часы. А холодность и безразличие Фушигуро – уже в первые минуты. Так что – несколько дней? Да гребаная вечность, по ощущениям Сукуны! Но вот идет день третий с тех пор, как он вступил в должность; перед ним – очередная гора ебучих документов, сваленных жизнерадостно скалящимся Годжо; рядом, за соседним столом – невозмутимый и до бесящего спокойный Фушигуро, который тоже сейчас с каким-то бумажками возится. Отчет какой-то составляет или еще что. У него недавно был вызов, на который Сукуна, конечно же, не поехал; на который его, конечно же, никто не приглашал из гребаного личного ада, заполненного заполнением документов – ебучая тавтология, чтоб ее. Сукабля, ну, теперь Сукуна точно знает, как его ад будет выглядеть, когда он сдохнет. Нет, Сатана, это я тебе сейчас не идеи для моего ада подкидываю. Нахуй иди… …мелькает в голове почти истеричное. И будто Сукуна всей этой хуйней еще недостаточно взбешен – так еще и заполняющий бумажки Фушигуро совсем не выглядит так, словно тоже в свой личный ад попал. Ничего подобного, он выглядит, как и обычно: непроницаемый, непрошибаемый, рожа-кирпичом. Красивая рожа-кирпичом, чтоб ее. Хотел бы Сукуна сказать, что по этой роже-кирпичом хочется вмазать реальным кирпичом… но нихрена подобного, бля. Вот только бесит все равно до пиздеца. И ведь даже не поноешь ему, не пожалуешься на то, как все эти долбаные бумажки достали – не то чтобы Сукуна большой любитель ныть и жаловаться, но прямо сейчас, когда от скуки и уныния уже то ли выть, то ли попросту на стены лезть хочется, не отказался бы. Вот только Фушигуро, наверное, лишь бросит на него безразлично-ледяной, может, разве что чуть хмурый взгляд – и даже ответом не удостоит, тут же отвернувшись. Его лицо, как и всегда – совершенно ничего не выражает. А Сукуна все сильнее и сильнее хочется заставить его выражать. Так что выбирает он не ныть и не жаловаться; выбирает не пытаться опять нормальный-цивилизованный-прочая-хуйня разговор начать – пробовал уже, бессмысленная хуйня; выбирает и не молчать. Потому что молчать значит – опять вернуться к гребаным документам… И пусть Сукуна далеко не фанат пустого трепа – сейчас готов даже его выбрать, как ебучую альтернативу, бля. Вот только и Фушигуро тоже, похоже, не фанат пустого трепа – не любитель потрепаться в принципе, а Сукуне за эти три дня так остопиздели эти его ледяные взгляды, эти его безразличные фразы, это его невозмутимое, ничего не выражающее лицо. Хочется в принципе проверить, а умеет ли оно что-то выражать. Хочется самому эту его невозмутимость разбить, заставить ее разлететься ебучими осколками, даже если те по итогу осыплются в глотку самого Сукуны. Хоть какое-то разнообразие, хули! Так что, да – он выбирает попытаться доебаться. Скалится широко и по-ублюдски, отодвигает в сторону бумажки, откидывается назад на офисном стуле и выпаливает первую хероту, которая только приходит ему в голову. На самом деле, Сукуна даже не особенно надеется на успех. Думает, Фушигуро сейчас опять мазнет по нему безразлично-ледяным взглядом и либо вовсе ничего не ответит – потому что недостоин Сукуна его фушигурского внимания, ага – либо отбреет чем-нибудь холодно-официальным. И все на этом. Все. И придется опять вернуться к гребаным документам, в свой личный ад, где, на самом деле, Сукуна и не знает, что больше адом этот ад делает – все те же гребаные документы, или все-таки ледяное безразличие Фушигуро. Нет, Сатана, это тоже не идея для моего ада, когда я сдохну. Иди нахуй еще раз… …вновь скалится Сукуна мысленно. И уже готовится все же начать от скуки и безысходности выть – когда вдруг… – Мы еще проверим, есть у тебя яйца на что-то, кроме бессмысленного трепа, – равнодушно и монотонно бросает Фушигуро, даже не поднимая взгляда. А Сукуна в ответ оторопело моргает. Тут же разворачивается к нему, да так резко, что то ли от этого движения, то ли в целом от неожиданности чуть со своего офисного стула не наебывается, едва успев равновесие восстановить. Вероятно, со стороны он сейчас выглядит весьма по-еблански – ну да и похуй, вообще-то. Потому что Сукуна ведь действительно не рассчитывал на успех. Не ожидал, что ему удастся спровоцировать Фушигуро, всего такого ледяного и безразличного в эти прошедшие дни… И не то чтобы Сукуне удалось именно спровоцировать – тот остается все таким же невозмутимым, безразличным, даже своим равнодушно-ледяным взглядом не удостаивает, продолжая смотреть в идиотские документы и флегматично их заполнять. Но – эй! Это уже намного больше, чем все, чего Сукуне удавалось добиться за него за три гребаных дня! А еще эта реплика Фушигуро куда больше похожа на того Фушигуро из переулка – сдержанно-едкого, невозмутимо-ядовитого. Потому это совершенно определенно, черт возьми, что-то. Тут Сукуна наконец приходит в себя, выбирается из своего охуевшего ступора – что-то слишком уж часто Фушигуро удается в ступор его вогнать. Особенного учитывая, что обычно это удается где-то приблизительно… Никому нахуй. И так-то Сукуне, конечно, абсолютно плевать, как он там со стороны выглядел и кто что о нем подумает – но все же он отчего-то надеется, что Фушигуро эту ебланскую реакцию, это охуевание, это чуть-со-стула-от-неожиданности-не-наебнулся-как-абсолютнейший-придурок не заметил. Впрочем, он же вовсе на Сукуну не смотрит, ему же вовсе до Сукуны и дела нет. Как бы заметил-то, а? Вроде бы, это должно быть облегчением – но как-то слишком болезненно это отсутствие хоть какого-то, сука, внимания, царапает для гребаного облегчения. Бля. Внутренне встряхнувшись от всей этой мысленной хуеты – Сукуна опять оскаливается широко и зубасто, цепляется за фразу Фушигуро, немного оживляется. Все, что угодно, лишь бы от бумажек отвлечься. – Поверь, я с радостью тебе свои яйца продемонстрирую, как только представится возможность, – клыкасто ухмыляется, почти мурлычет Сукуна, подаваясь чуть ближе к Фушигуро – что остается совершенно без внимания, потому что тот, конечно же. Ну конечно же. Остается сосредоточен лишь на своем отчете или что там у него. Тем не менее, сам Сукуна теперь сконцентрирован только на лице Фушигуро – которое, даже несмотря на всю свою непроницаемость, все равно интереснее всяких долбаных бумажек и на самом деле совсем не походит на рожу-кирпич, чтоб его. И потому замечает, как он чуть морщится, прежде чем бросить: – Держи свои эксгибиционистские наклонности при себе. Вновь оторопело моргнув – Сукуна тут же принимается гоготать. Вспоминает опять переулок и то сдержанно-едкое, невозмутимо-ядовитое, сухое и мрачноватое чувство юмора, с которым тогда столкнулся. Ха! Значит, не показалось все-таки и не померещилось – чувство юмора у Фушигуро все же есть! Все же есть за этой непроницаемой маской, ну… Что-то.

***

Что-то, кажется, крайне любопытное. Что-то, похоже, определенно заслуживающее внимания Что-то, до чего все сильнее хочется дотянуться, рассмотреть, получше узнать.

***

Возможно, это будет даже интереснее, чем Сукуне казалось.

***

После этого перепалки между ними превращаются в норму, становятся чем-то постоянным и абсолютным, своего рода константой. В их спорах много яда, много сарказма, много колкости и язвительности. Совершенно обоюдных и сыплющихся на равных. Они спорят по поводу – и без. Чаще без. Потому что Сукуна все чаще и чаще ловит себя на том, что обычно с Фушигуро, в целом, согласен – тот при мозгах, быстро и рационально мыслит, при этом чувство юмора, как подтверждается снова и снова, у него все же есть, оно и впрямь мрачноватое. Еще прицельное и абсолютно уморительное. В какой-то момент Сукуна ловит себя уже на мысли, что наслаждается этими перепалками, что ему нравится этот сухой сарказм Фушигуро, нравится, что тот способен быть с ним на равных и явно совершенно, ни секунды его не боится, нравится, сколько в их спорах ума, на самом деле. А не просто чистой злобы. В какой-то момент Сукуна ловит себя уже на мысли, что, возможно, был бы совершенно не против, будь в этих перепалках в принципе злобы поменьше. Что они двое, наверное, могли бы стать кем-то вроде друзей. Ну, в другой вселенной, вероятно, и впрямь могли бы. А в этой… А в этой есть гребаное «но». И «но» это заключается в том, что, ну, да, они теперь регулярно спорят – срутся, переругиваются – вот только Фушигуро в принципе реагирует на Сукуну искючительно во время этих споров. Да и то вся его реакция – это колючие, короткие и точечно бьющие реплики. Но во все остальное время? Во все остальное время ни черта не меняется – да и в целом, в общем-то, не меняется ни черта. Ну, да, переругиваются, ну, да, ледяная тишина между ними и официально-острые, вежливые теперь разбавляются едкостью и сарказмом. Вот только каждое слово Фушигуро – будь то официально-вежливое приветствие или сдержанный сухой сарказм – неизменно сопровождается холодным и ничего не выражающим лицом. Сопровождается ледяным и безразличным голосом. Сопровождается абсолютно непроницаемым и равнодушным взглядом этих до самых позвонков прошибающих Сукуну ярких глаз. Ничего, черт возьми, не меняется. Даже когда во время их споров сам Сукуна близок к тому, чтобы разъяренно зарычать – Фушигуро остается все таким же невозмутимым, холодным, равнодушным. Все также невозмутимо, холодно, равнодушно отбивает каждую его реплику. И ничего больше. Ничего, черт возьми! Все попытки Сукуны начать обычный разговор разбиваются о стену – а сам Сукуна в душе не ебет, нахрена, в общем-то, продолжает пытаться. Все попытки Сукуны свести их ругань к чему-то менее злобному и ядовитому, более дружелюбному, разбиваются о стену – а сам Сукуна в душе не ебет, нахрена, в общем-то, продолжает пытаться. Все попытки Сукуны хоть немного сблизиться разбиваются о стену. А сам Сукуна в душе не ебет, нахрена… Ну да. Нахрена пытаться продолжает, ага. Кажется, еще немного – сам Сукуна начнет разбиваться о стену имени Фушигуро Мегуми. Вполне добровольно, черт возьми, снова и снова пытаясь какого-то хуя сквозь эту стену проломиться и увидеть, что же там, за ней. И может быть, за этой стеной ничего стоящего и нет. Может быть, там один сплошной скучный пустынь, совершенно не представляющий из себя ровно никакого интереса. Может быть… …вот только все внутри Сукуны, все его инстинкты, вся его гребаная псиная чуйка так и вопят – там, за этой ебучей стеной, галактики и вселенные, многогранные и яркие, завораживающие и восхищающие, но для него – недоступные. Скрытые от него долбаной, сука, стальной стеной. В которую он все ломится и ломится лбом, как совсем уж ебанувшимся – но по итогу очень даже предсказуемо лишь этот лоб и расшибает себе к чертям. А своим инстинктам Сукуна доверять привык. Если бы не они, сдох бы уже давно. Он хмурится – и не понимает. От понимания оказывается все дальше, и дальше, и дальше. Из-за чего еще больше раздражается, все взбешеннее себя ощущает. Либо Фушигуро такой абсолютно со всеми – либо… Либо. Потому что Сукуна видит, как он взаимодействует с тем же Годжо – нет, Фушигуро не превращается вдруг в совершенно другого человека рядом с ним: все то же невозмутимое лицо, все те же ровные интонации. Но у Сукуны, который далеко не первый год в полиции – отлично отточен взгляд на то, чтобы выхватывать мелочи. Так что он видит. Видит и то, что рядом с Годжо у Фушигуро и линия плеч не такая напряженная, и глаза себе закатить он позволяет, и цокнуть языком, если тот что-нибудь особенно ебланское выдает. Хотя, если кого-то волнует мнение Сукуны, то абсолютно все, что вылетает изо рта Годжо. Ебланское. Тем не менее. Рядом с Годжо все же Фушигуро намного больше походит на человека – сдержанного и невозмутимого, но человека, а не робота, которого он напоминает рядом с Сукуной. И тот безразличный холод, которым Фушигуро его прошибает навылет, оттаивает до чего-то просто спокойного, уверенного. Да и со всеми остальными он не такой ледяной; со всеми остальными его невозмутимость ровная и твердая, а не обмораживающая долбаной Арктикой. А значит, дело здесь в самом Сукуне.

***

Охуеть неожиданный, пиздатый вывод. Долбаный гений ты, Рёмен… …ехидничает внутренний голос. И ведь даже не поспоришь с ним, хули.

***

По этому поводу у Сукуны в наличии лишь одна более-менее стоящая чего-то смутная догадка, лишь одна причина, почему Фушигуро может быть с ним вот… Таким. И чем именно Сукуна всю эту хероту заслужил. Эта догадка легко – и предсказуемо, чего уж там – подтверждается, когда в одну из их уже привычных перепалок он насмешливо, на пробу бросает: – Если я тебе вдруг больше нравлюсь, когда закован в наручники – то мы могли бы что-нибудь с этим сделать, – вроде как абсолютно безразлично, насмешливо; вроде как между прочим – а сам замирает и реакции ждет, внимательно в Фушигуро вглядываясь. И это – первый раз, когда Сукуна даже косвенно упоминает их знакомство тогда, в переулке, с тем идиотским планом. Первый раз с тех пор, как Фушигуро ему табельный пистолет вернул. И Сукуна на самом деле ждет, что тот просто ответит что-нибудь холодно-язвительное, безразлично-колкое, сухо-саркастичное. Как делает это обычно. Но вместо этого вдруг видит – отлавливает, выхватывает, потому что пристально и цепко наблюдает ведь, а иначе ни черта и не заметил бы, – то, как челюсти Фушигуро стискиваются сильнее, как в глазах его появляется что-то пасмурное, стальное. Будто отголоском пришедшее с того дня, в переулке. – Если ты не собираешься относиться к нашей работе серьезно – то хотя бы не мешай мне. И хотя ни выражение лица Фушигуро, ни его интонации совершенно не меняются – Сукуна может понять по атмосфере, по фонящей от него ауре, от этой напряженной челюсти и по грозовым тучам в глазах. Он сейчас более, чем предельно серьезен. Может понять по тому, что Фушигуро просто обрубает одной фразой вместо того, чтобы позволить Сукуне начать ядовитую перепалку – после чего разворачивается и уходит. Уходит. Уходит. Безразличный и ледяной, невозмутимый и стальной. А Сукуна, глядя в его удаляющуюся спину – хмурится. Осознает.

***

Ладно. Это проблема.

***

Очевидно, Фушигуро ту шутку-проверку, тот идиотский план так Сукуне и не простил, потому и продолжает вот так относиться – имеет право, если уж на то пошло. Это было по-ублюдски – но Сукуна и есть ублюдок, так что его не ебет, кто там и что о нем думает. В том числе и Фушигуро. Конечно же. Какое Сукуне вообще должно быть долбаное дело до мнения какого-то там гребаного Фушигуро, чтоб его, Мегуми, а? Верно – абсолютно, черт возьми, никакого. Но. Чертово «но», чтоб его. На самом деле, Сукуне совсем не похуй на свою работу, и мешать Фушигуро ее выполнять он уж точно не собирается – но если так пойдет… Им ведь еще вместе работать. Более того – ему самому нужно работать под началом Фушигуро. Нужно каким-то долбаным образом подчиняться его приказам. Нужно, черт возьми. А ведь Фушигуро на его фоне и правда зеленый пацан. Может, Сукуна его и недооценивал, да – но это не отменяет ни их разницы в возрасте, ни того, что опыта у него самого куда больше. Ни того, что если бы Сукуны не понизили, когда он облажался – хотя сам Сукуна не считает, что облажался, и сделал бы то, что сделал, снова, даже зная последствия, но это так, для справки, – то в подчинении тут был бы как раз Фушигуро. И если он продолжит вот так себя вести… От них, блядь, чужие жизни зависят! И жизни друг друга тоже – но это уже второстепенно. Они не могут поддаваться каким-то личным гребаным обидам, не могут позволять этим обидам на их работу влиять. Было бы гораздо, черт возьми, проще, считает Сукуна, если бы еще в первый день его работы здесь Фушигуро попросту ему за тот случай врезал, обматерил бы, зарычал бы на него. Даже бить в ответ Сукуна не стал бы – потому что это было бы заслуженно и на этом они со всем разобрались бы. На этом могли бы поставить точку в той идиоткой истории. Но нет же, черт возьми! Вместо этого Фушигуро теперь – гребаная ледяная глыба, большую часть времени игнорирующая Сукуну, если они только не начинают переругиваться. И даже тогда он остается холодным, сдержанным, достаточно вежливым в своем сухом сарказме. Да, пока что Сукуна все еще возится с бумажками – спасибо Годжо, чтоб его. Но длиться вечность это все же не будет, так что однажды им с Фушигуро все же придется выйти туда, в поле. Как команда. Придется бок о бок работать. Придется прикрывать друг другу спины. Сейчас Фушигуро говорит, чтобы Сукуна не мешал ему выполнять свою работу, да? Ну а как насчет того, чтобы это он не мешал Сукуне выполнять свою, а?! Вот и каким образом им в таких условиях работать, черт?

***

Это, конечно же, единственная причина, по которой отношение Фушигуро задевает Сукуну. Конечно же. Никакой другой быть не может.

***

И это неприятное, незнакомое давление в грудной клетке, когда Сукуне достается очередной безразлично-ледяной взгляд ярких глаз. Никакого отношения к Фушигуро не имеет.

***

И тот факт, что Сукуна начинает активнее на Фушигуро набрасываться, сильнее его ядом поливать, превращает их перепалки в откровенные разъяренные склоки, от которых в отделении уже начинают шарахаться. Не имеет никакого отношения к тому, что Сукуна хоть сколько-то задет. Вот абсолютно. Просто Фушигуро бесит – и все. Сколько можно припоминать ему тот единственный проеб, а?! Ну да, план бы идиотский, ну да, шутка была ебланской – ну и проехали, пора бы в прошлом оставить, черт возьми! Ну какого хера, а? Хотя так-то Фушигуро и не припоминает ничего – ни разу не упрекнул, ни разу ничего не высказал, ни разу никаких претензии не озвучил… Ну так лучше бы и озвучил, черт возьми! Обсудили бы, погрызлись бы на эту тему – и пошли дальше, ну! Но нет, вместо этого какие-то обиды, все эти ледяные взгляды, все это безразличие, все эти рубленые, колкие фразы… Как это может не бесить?

***

И лишь где-то по краю сознания Сукуны мелькает быстрая мысль о том, что, возможно. Только возможно. Виноват-то совсем не Фушигуро. Что, возможно, в ответ на его вполне заслуженный сдержанный лед – нужно отвечать не разъяреным огнем и ядом. А, например…

***

…гребаным извинением.

***

Объяснением того, нахрена в принципе подобную хуету сотворил. К чему был тот идиотский план, бессмысленный спектакль, где Сукуна корчил из себя преступника демонстративно, для Фушигуро персонально. А еще, возможно – возможно, блядь, – если уж Сукуне так дохуя хочется нормальный долбаный разговор с ним, то и начать его стоило бы с того, о чем им действительно нужно наконец уже. Черт возьми. Поговорить. Но от всего этого Сукуна старательно, рычаще отмахивается, отгоняет куда-то туда, на задворки сознания. Потому что – нет уж. Нахуй. Он не извиняется. Никогда и не перед кем. Тем более не будет извиняться перед каким-то там Фушигуро Мегуми – с чего бы вообще, бля?

***

Поэтому, да, Сукуна продолжает поливать разъяренным ядом – Фушигуро продолжает отвечать холодным сарказмом. И у них все просто заебись.

***

(вот абсолютно нет)

***

Хотя в какой-то момент начало казаться, что этого уже никогда не случится, что Сукуна застрял навеки в своем личном долбаном аду со всеми этими гребаными документами – тем не менее, Годжо наконец дает отмашку. И вот так Сукуна впервые отправляется на задание с Фушигуро. С одной стороны, это… Сука, ну наконец-то, блядь, он ведь реально был близок к тому, чтобы свихнуться в четырех стенах отделения, снова и снова просматривая и заполняя какие-то рапорты, отчеты, прочую подобную хуету! С другой стороны, это… Ну. Сукуна ждет, что это закончится катастрофой. Приведет их к какому-нибудь лютейшему пиздецу. Ждет – рациональной, здравой частью себя, хотя инстинкты его почему-то при этом помалкивают, ни о чем ужасном-грядущем не предупреждая. Ну, может быть, они у Сукуны впервые дали сбой. Может быть… …нет, не может быть, потому что все его опасения по итогу не оправдываются. Хотя, стоит отдать Годжо должное – он будто специально ждал того момента, когда между Сукуной и Фушигуро все максимально обостриться, чтобы наконец отмашку дать. И Сукуна не удивился бы, если так оно и есть – с этого станется, просто чтобы поугорать. Вот же ублюдок. Кто-то другой на его месте наоборот решил бы, что стоит все же разделить их, пока не случился какой-то пиздец, в конце концов, они тут не в игрушки играют, блядь. А этот…

***

А этот, как выясняется, знал, что делает.

***

А этот, хоть вечно щерится и легкомысленного придурка из себя корчить – на самом деле к работе своей, опять же, относится серьезно, и никогда не отправил бы их на задание, если бы не был в них уверен, если бы не был уверен точно, что они не поставят ни друг друга, ни других под удар. О чем Сукуна на самом деле знает. Но нихрена этого не понимает до тех пор, пока ему не приходится на самом деле поработать в одной команде с Фушигуро Мегуми.

***

А вот когда им вместе поработать все же приходится…

***

…то очень быстро выясняется, что, несмотря на все свои склоки и грызню, несмотря на весь взаимный яд и едкость, несмотря на всю полыхающую молниями между ними ярость, несмотря на все свои взаимные – ладно, действительно, черт возьми взаимные, а не только со стороны Фушигуро – обиды. Как-то так выходит, что Сукуна с Фушигуро оказываются очень даже неплохой командой. Пожалуй, даже отличной. Черт возьми, да из них получается реально отличная, попросту охуенная команда, от чего сам Сукуна в изрядном ахуе. Потому что им оказываются не нужны слова. Потому что они слаженно действуют на абсолютных инстинктах, читая дальнейшие действия друг друга. Потому что, чтобы обезвредить нескольких придурков, попытавшихся ограбить магазин – им требуются какие-то считанные шаги. И Сукуна, у которого вены топит восторженным адреналином, когда он наконец вновь в поле, на задании – осознает, что у него никогда не было такого напарника за все его годы работы. Ни с кем он не действовал так слаженно, никому так легко не доверял… …а Фушигуро доверяет. Доверяет прикрыть свою спину чисто инстинктивно – хотя мозг еще каких-то полчаса назад орал, что нахуй этого придурка. И не просто доверяет – но и без проблем подчиняется его приказам, хотя у него всегда была проблемы с этим, с подчинением. Да и с доверием тоже, хули. Но есть что-то… что-то в том, как Фушигуро говорит, в том, как твердо и уверенно действует, в том каким стальным и спокойным голосом приказы отдает, в том, что Сукуна чувствует. На его месте он сам отдавал бы те же приказы. Есть что-то в этом ебаном инстинктивном доверии, из-за которого Сукуна пусть не осознает мозгом – но зато чувствует, чувствует инстинктами, чуйкой своей ощущает, что может поставить на кон и свою, и чужие жизни. Если распоряжаться ими будет Фушигуро. Потому что откуда-то. Черт возьми. Знает. Уж Фушигуро-то сделает все, чтобы их уберечь. И это оказывается абсолютно незнакомое – но такое невероятно восхитительное, будоражащее чувство, с котором совершенно не хочется бороться, которому совершенно не хочется сопротивляться. Да и нахрена сопротивляться-то, если инстинкты Сукуны вопят… …только попробуй сопротивляться, придурок. Сам себе потом за это въеби по роже.

***

А инстинктам своим он доверять привык, ага.

***

Непонятно только, откуда все это мог знать Годжо. Каким гребаным образом он, черт возьми, умудрился понять, что постоянно ядовито переругивающиеся Сукуна и Фушигуро не проебутся масштабно, как команда – а действительно командой окажутся. По-настоящему стоящей командой. Откуда, черт возьми?! Иногда вовсе кажется, что у этого придурка вместо двух глаз – гребаные шесть, он всегда каким-то гребным образом видит и понимает. Знает больше всех остальных.

***

Гребаный Годжо.

***

И чуть позже, когда Сукуна с Фушигуро запаковывают нескольких идиотов на заднее сидение машины, уже заковав их в наручники – то, что происходит дальше, тоже случается на чистых инстинктах. Просто Сукуна выставляет руку вперед ровно в тот же момент, когда это делает Фушигуро. И они дают друг другу пять, не сговариваясь. И они встречаются взглядами. И Сукуна видит в ярких, прошибающих глазах Фушигуро тот же адреналин, который течет в его собственных венах. И Сукуна впервые замечает на губах Фушигуро ухмылку – короткую, дерзкую, и совершенно, прекрасно преображающую его всегда невозмутимое лицо; такую, что на нее невозможно не засмотреться, невозможно ею не залюбоваться. Такую, что вдруг неясно, сердечный ритм – он от адреналина сбит или от этой гребаной ухмылки. И Сукуна ловит себя на том, что сам тоже ухмыляется – куда более искреннее, чем это бывает с ним обычно. В этот идеальном моменте проходит секунда. Проходит другая… А затем Фушигуро моргает – и будет осознает, что сейчас сделал, на кого он сейчас смотрит. И взгляд его тут же закрывается. И лицо его тут же опять становится невозмутимой маской. И Сукуна, ощущающий, как его собственная ухмылка с губ соскальзывает, почти – почти-почти-почти – разочарован, когда Фушигуро спокойно отворачивается и забирается в машину, на водительское сидение. Сукуна вдыхает и выдыхает. Вновь и еще раз. Все в порядке. В порядке. После чего забирается в машину следом.

***

Вот только нихуя не в порядке.

***

Потому что часть Сукуны – видимо, дохуя наивная его часть, которую, как он думал, давно уже из него выжгло – все же, кажется, думала, будто тот момент что-то значил, будто после их первого, чертовски успешного задания что-то изменится. Думала, будто Фушигуро… ну, не потеплеет, нет. Но все же станет менее холодным. Менее безразличным. Конечно же, нихрена подобного. И по итогу все так и продолжается. В отделении они – срутся так, что стены сотрясаются от рыка Сукуны, что стены обмораживает от холода Фушигуро. Но за его пределами, там, в поле, на очередном задании – они настолько слаженная, эффективная, отличная команда, какая, как думалось Сукуне, может существовать разве что в каких-нибудь гребаных сказках. Все отделение охеревает от происходящего – сам Сукуна, если честно, поначалу охеревает тоже, просто гораздо лучше это скрывает. Не охеревают только два человека. Фушигуро – но у этого же вечная невозмутимая рожа-кирпичом, по нему попробуй пойми, а умеет и он вообще охеревать. Ну. И Годжо. У этого рожа такая, будто он давно предсказал, что так и будет, и вообще все у него идет по плану. А Сукуне, на упомянутую рожу глядя, приходится напомнить себе, что если он еще во что-нибудь вляпается – например, разобьет лицо своему начальнику – то теперь его уже не понизят. В этот раз точно попросту уволят.

***

Так себе перспектива.

***

В целом, вот таким образом все и продолжается у Сукуны с Фушигуро – яростные перепалки в отделении, слаженная работа на вызовах. Постепенно Сукуна к этому привыкает и охеревать перестает. Постепенно Сукуна все сильнее и сильнее в принципе привыкает к тому, насколько все-таки просто, правильно и даже комфортно им с Фушигуро работается бок о бок, насколько гребаные слова на заданиях им вовсе не нужны. Достаточно взглядов, кивков. Этого долбаного инстинктивного понимания. Вроде бы, Сукуна привыкает – но все равно поражается каждый чертов раз; ни с кем, ни с одним напарником до Фушигуро так не было. Кажется, ни с кем после него – не будет тоже. И поэтому постепенно Сукуна также, черт возьми, осознает, что начинает испытывать нечто сродни ужасу – он все хуже представляет себе, а как вообще будет работать хоть с кем-нибудь после Фушигуро. Потому что чем дальше, тем сильнее уверен процентов на гребаных двести, что такого инстинктивного доверия у него ни с кем никогда больше на самом деле и не случится. Что вот такой случай, как у них – один на миллион. На миллиард, блядь. …но при всем этом Фушигуро продолжает явно едва Сукуну выносить – в то время, как Сукуна все хуже выносит сам этот факт. Из-за чего происходит такой гребаный диссонанс – они отличная команда на вызовах. Они готовы выгрызть друг другу глотки в отделении. И это все сильнее оседает где-то там, внутри Сукуны чем-то неприятным, отдающим горечью; ощущение, будто даже долбаной болью. И это все сильнее хочется изменить, исправить – хочется, чтобы они были отличной командой не только там, на долбаных заданиях; не только тогда, когда от этого зависят и их собственные, и чужие, черт возьми, жизни. Но как изменить и исправить – Сукуна даже близко себе не представляет. Теперь он все чаще и чаще ловит себя на том, что хочет просто поговорить с Фушигуро, а не опять сраться – очевидно ведь уже, что тот умен, сообразителен, чувство юмора у него есть, решения умеет принимать в считанные секунды, интуиция у него работает на отлично. Приказы его такие, что всегда по делу и оспаривать их никогда не хочется. Простые разговоры с ним, а не только яростные перепалки – должны быть интересными. Только должны – потому что на практике, черт возьми, самому лично убедиться в этом никак не удается, конечно же. Да пусть бы и перепалки оставались, на самом деле, Сукуна ведь не может отрицать того, что тащится от их споров, от сухого сарказма Фушигуро, от его ума, от их умения всегда оставаться на равных – просто снизить бы в этих спорах градус злобы, градус ярости. Вот только – как, черт возьми? Как?! Ведь Сукуна сам – ярость, опасность, угроза и оскалы. Так-то он, конечно, свою внутреннюю ярость контролировать отлично умеет, отлично знает свою грань, отлично понимает, когда ему нужно остановиться, чтобы не спалить к хуям весь мир – но откуда ему, черт возьми, знать, как вовсе ее из разговоров, из взаимодействия с кем-то убрать?! Всегда же было поебать кто и что о нем думает, никогда же ни с кем так сильно не хотелось просто, черт возьми, поговорить без ругани и грызни! Но основная проблема в том, что это не все гребаные проблемы. Но основная проблема вот в чем. Есть и кое-что еще… Потому что Сукуна, помимо всего, черт возьми, прочего, еще и все чаще ловит себя на том, что попросту залипает на Фушигуро и не может удержаться. Что все сложнее заставить себя оторвать взгляд, отвернуться от него. Хорош же, сволочь. Это всего лишь объективный, чтоб его, факт, если уж на то пошло. В котором совершенно точно особенного нет абсолютно ничего. Ничего, черт возьми! У Сукуны же есть гребаные глаза, которыми он умеет видеть, и гребаный мозг, которым он умеет увиденное анализировать. А Фушигуро… Ну, просто ему и форма к лицу, и его рожа-кирпичом – которая совсем не рожа-кирпичом, – попросту объективно, чтоб ее, красивая, учитывая все эти острые скулы, и длинные ресницы, и сильную, точеную челюсть, и иногда пробивающуюся легкую щетину, от вида которой у Сукуны почему-то пересыхает в глотке. Он все сильнее жалеет о том, что обычно Фушигуро следит за тем, чтобы щетины на его скулах не было, и такое увидеть можно разве что после долгих ночных дежурств. Но и на этом конечно же, черт возьми, не все – потому что есть еще эти его длинные ноги, и эти его сильные бедра, и эти его крепкие бицепсы, и эта его стальная, гордая осанка, и этот его широкий разворот крепких плеч, и эта его в целом худощавая, но крепко сложенная фигура с сухим, отточенными мышцами. А, как контрольный то ли в голову, то ли в грудину, но уж точно навылет, все ближе к фатальному для Сукуны – так это гребаные яркие, прошибающие глаза Фушигуро с их тысячей оттенков глубины, с их тысячей оттенков света и тьмы. Глаза, в которые все сложнее заставлять себя не проваливаться к хуям. Вот черт.

***

Вот же черт, а!

***

Остается только надеяться, что этих залипаний Сукуны – от которых, черт возьми, все сложнее и сложнее удержаться – сам Фушигуро не замечает. Хотя тот ведь так и продолжает по нему лишь коротко мазать ледяными и безразличными взглядами. Поэтому, можно почти уверенно сказать – не должен замечать. Вроде бы, это хорошая новость.

***

Так какого черта от такой новости, от такого осознания. Саднит где-то там, за ребрами Сукуны?

***

Черт!

***

Вот что за нахуй с Сукуной не так вообще?!

***

А затем, однажды, к ним в отделение приходит сопляк, недавно переведенный в другое отделение – его имя, Итадори Юджи, Сукуна знает только потому, что внимательно изучил дело Фушигуро вдоль и поперек. Изучил как абсолютно здравый и рациональный человек, который всего лишь хотел знать все своем будущем напарнике и понять, как доверять ему и собственную, и чужие жизни. Так что нет совершенно ничего странного в том, что Сукуна почти наизусть знает дело Фушигуро. Или совсем наизусть. Неважно. Суть в том, что этот сопляк – предыдущий напарник Фушигуро, тот самый, с кем он работал до Сукуны. И вот эти двое там, видят друг друга и на секунду замирают посреди отделения, а затем тут же навстречу друг другу движутся, у сопляка – широкая, радостная улыбка во все тридцать два, но это Сукуна так, краем сознания считывает. Потому что весь он сконцентрирован на одном лишь Фушигуро. На Фушигуро, обычно стальном, непроницаемом, уверенном, серьезном. На Фушигуро, который, вообще-то, не особенно тактильный, как уже понял Сукуна – но этому сопляку совершенно спокойно позволяет себя по плечу дружелюбно похлопать. И даже не пытается тактично отодвинуться. На Фушигуро, у которого при взгляде на сопляка – едва уловимо теплеют радужки, те самые, которые при взгляде на Сукуну всегда прошибают льдом, а интонации обычно ровного и спокойного голоса почти незаметно смягчаются. Всего этого, наверное, не заметил бы кто-то другой, кто совсем не знает Фушигуро, но не наблюдал за ним неделями пристально… Вот только Сукуна – наблюдал. Вот только Сукуна – с каждым днем все отчаяннее пытался выхватить хоть какие-то изменения в холодном и безразличном взгляде Фушигуро, направленном на него самого. Вот только Сукуна, черт возьми, все это замечает. И почему-то чувствует моментально, как внутри него тут же вскидывается, взрыкивает что-то яростное, разозленное. Вот только, конечно же, это ерунда полнейшая. Вот только, конечно же, для этого нет ни одной гребаной рациональной причины. Вот только, конечно же, Сукуне плевать, абсолютно плевать на то, что впервые, когда он видит, как радужки Фушигуро почти неуловимо теплеют. Что впервые, когда он слышит, как голос Фушигуро едва заметно смягчается. Все это направлено на какого-то там гребаного сопляка… Плевать. Похуй. До всего этого Сукуне, конечно же, дела нет – точно и абсолютно. И совсем он не принимается наблюдать за общение этих двоих краем глаза, и совсем не скрипит зубами так, что половина отделения от этого скрипа вздрагивает, пока Фушигуро с этим сопляком разговаривает – привычно спокойный и непроницаемый, но при этом с явным интересом, явно беседой наслаждающийся… …о чем Сукуна знает, потому что да, черт возьми, наблюдает. Потому что да, черт возьми, скрипит зубами. Все громче скрипит гребаными зубами, грозя стереть их в крошево какое-то долбаное. Краем глаза он замечает, как от него все шарахаются. Но не чтобы Сукуне не поебать. Ладно, может, он все же зол. Совсем немного. Но у него есть для этого гребаные причины, чтоб их! Потому что вот так, в эти самые минуты, пока Фушигуро разговаривает с чертовым сопляком – Сукуна узнает, что, оказывается, он может не только выпады делать ядом и колкостями, но и просто шутить, даже если в сдержанной для себя манере. Что, оказывается, его рожа-кирпичом может быть не только рожей-кирпичом – пусть Сукуна в принципе таковой ее давно уже не считает. Что, оказывается, он умеет улыбаться. Умеет смеяться. Что его улыбка, короткая и едва уловимая – перебивает собой солнечный свет, а его смех, сипловатый и тихий. Лучший звук, который существует во вселенной. Откуда такие мысли берутся в собственной голове – на самом деле, Сукуна в душе не ебет и разбираться в этом нихрена не собирается. Его просто бесит вся эта ситуация. Бесит то, что с каким-то сопляком Фушигуро – почти расслабленный, почти ментально открытый, куда менее напряженный, пусть и остается привычно сдержанным и невозмутимым, остается самим собой. Но его расслабленность и доверие можно отследить по небольшим признакам. Ну, осознанное доверие – а не то, что инстинктивное, которые существует между ним и Сукуной там, в поле, на заданиях. Потому что осознанно для него у Фушигуро – лишь холод и сдержанная едкость. На что должно быть абсолютно похуй. Именно это Сукуна мысленно повторяет снова, и опять, и еще раз – продолжает повторять, надеясь, что наконец сам в это, черт возьми, поверит. Похуй же. Похуй. Похуй. Похуй…

***

…но. Не похуй.

***

Черт.

***

Когда ярость внутри поглядывающего на этих двоих Сукуны наконец вскипает до своего максимума и ее становится уже попросту невозможно игнорировать, отрицать – он не выдерживает. Опускает толстую кипу бумаг на стол с такой мощью, что содрогается, кажется, все ебаное отделение. Ну, или почти все. На секунду-другую воцаряется абсолютная тишина. Ну, или почти абсолютная. Потому что эти двое, Фушигуро и сопляк, кажется, вспышку Сукуны вовсе не замечают, продолжая болтать, полностью друг другом поглощенные. Блядь. Раздраженно взрыкнув, Сукуна оттуда выносится, не в состоянии продолжать за происходящим наблюдать. Напоследок жахнув дверью так, что чуть не вылетают стекла.

***

Это не должно его вообще никак волновать. Это не должно его бесить.

***

Это не должно…

***

Но Фушигуро, оказывается, умеет улыбаться. Но Фушигуро, оказывается, умеет смеяться. Но Фушигуро умеет – просто он не умеет этого для Сукуны, рядом с Сукуной. И Сукуне совсем не больно – он же взрослый, здравомыслящий мужик.

***

Сукуна, черт возьми, в бешенстве.

***

И бешенство свое он выливает, конечно же, на Фушигуро.

***

Когда вечером того же дня, во время очередной их перепалки, Сукуна все еще разозленный, взбешенный – вдруг на запале, бездумно и для самого себя неожиданно, произносит с максимальным ядом и кривым оскалом: – Худшего напарника у меня никогда не было. Пиздецки жалею о своем переводе сюда. …это ложь. Конечно же, это такая ебаная ложь до каждой своей ебаной буквы – и Сукуна понятия не имеет, нахуя он это говорит. Он просто зол. Он просто в ярости. Он просто… …он просто обижен, по какой-то долбаной причине. У него просто перед глазами до сих пор – короткая, светлая и прекрасная полуулыбка Фушигуро; у него просто в ушах до сих пор – низкий, быстрый и восхитительный смех Фушигуро. У него просто где-то там, за ребрами, болью продолжает оседать осознание. Что все это – не из-за него, Сукуны. Что все это – не для него, Сукуны Что все это – никогда не будет из-за него и для него, Сукуны. Но сам Сукуна не собирается эту боль признавать. Еще чего. Это же хуйня какая-то, максимально бессмысленная, дохрена раздражающая. С чего бы ему вообще, черт возьми, болело? Никаких долбаных здравых причин! Лучше уж ярость. Это – привычное и знакомое. Это – понятное. Но затем, всего на долю секунды, Сукуна своим отточенным взглядом полицейского умудряется выхватить в глазах Фушигуро отголосок такой же боли, которую старательно отрицает внутри самого себя – и понимает вдруг, что, наверное, как раз этого и хотел. Что, наверное, потому и соврал. Для начала – чтобы в принципе проверить, а будет ли Фушигуро тотально плевать, а отреагирует он, как и всегда, тем обычным ледяным безразличием, которое каждый раз на Сукуну у него направлено. А если все же нет… …то чтобы не одному Сукуне болело-то, черт возьми. Вот только, какого-то хера – ни следа удовлетворения он не ощущает из-за этого гребаного отголоска боли в ярких и пронзительных глазах. Ощущает только, как ярость от ее вида тут же, моментально сходит на нет, а заменят ее что-то, напоминающее вину – но этого быть не может, по определению Сукуна ведь не умеет чувствовать себя виноватым, в нем ебаным мирозданием такой хуйни не запрограмированно. И все-таки… И все-таки ему хочется забрать эти гребаные лживые слова обратно. Хочется откатить, переиграть. Вот только поздно ведь уже, черт возьми. Слишком поздно. Молодец, Рёмен. Сто из десяти тебе, бля. Ноешь из-за того, что Фушигуро тебе не улыбается и не смеется – а сам при этом, вместо льда и безразличия, умеешь вызывать только боль у него в глазах. Ну и с чего бы тебе чувствовать себя виноватым, да? Догадаешься, нахрен, сам? …вновь принимается ехидничать внутренний голос, что более чем заслуженно, на самом-то деле – и не поспоришь же с ним, бля. Не поспоришь. А взгляд Фушигуро тем временем очень быстро становится вновь абсолютно непроницаемым, нечитаемым – если бы Сукуна не знал точно, что видел, решил бы, будто померещилось. Но он знает. Он, черт возьми, уверен. Вот только это точно не та уверенность, которой Сукуна хоть сколько-то счастлив, чтоб. Тем временем Фушигуро, вновь сдержанный, вновь спокойный и по-ледяному безразличный – холодно и твердо отвечает, глядя своими, теперь уже привычно яркими и непроницаемыми глазами в глаза Сукуны: – Это взаимно. После чего разворачивается на гребаные сто восемьдесят, уверенный, невозмутимый и чуть мрачный – а затем уходит. Уходит. Уходит.

***

Даже Сукуна, которому остается лишь смотреть в эту удаляющуюся стальную спину – уже не может отрицать собственную боль, которой эти слова въебываются в диафрагму. Которой там, внутри, за ребрами оседают.

***

Блядь.

***

На самом деле, Сукуна осознает – в том, что случается несколько дней спустя. Виноват лишь он сам. На самом деле, Сукуна осознает – это из-за его обиды, из-за его глупости, из-за его ебаного упрямства, их слаженная работа в поле стала давать сбой. На самом деле…

***

...чтобы там Сукуна ни осознавал – этим все равно нихуя не исправить. Все равно из дерьма их не вытащить.

***

Черт возьми.

***

Тем не менее, эти ебаные несколько дней Сукуна ведет себя, как совсем уж отбитый мудак. Потому что, так-то – отбитый мудак и есть ведь. Это уродливая и гнилая суть Сукуны. Так что он скалится на Фушигуро, он рычит на Фушигуро, он швыряет в Фушигуро яростной едкостью, как бетонными блоками. А тому, конечно же, ничего не остается, как защищаться, парировать. Цедить сухим сарказмом в ответ. Сукуна это осознает. Осознает, что на самом деле только он сам во всем происходящем виноват. Осознает, что Фушигуро всего-то немного пообщался со своим предыдущим напарником, с которым они, очевидно, все еще дружат – на что у него есть полнейшее право. Осознает, что Фушигуро всего-то ответил ударом на удар, когда Сукуна швырнул те лживые слова о том, будто он – худший напарник в его жизни. А что ему еще делать, а? Принимать все удары молчаливо и лишь отхаркивать кровью? Нет уж, это, совсем не в духе Фушигуро – а Сукуна ничего подобного от него уж тем более и не ждет. Так что, да, он, черт возьми, осознает. Только сам в происходящем виноват. Но остановиться все равно не может. Не знает, как. Не знает, что еще делать с этой гребаной болью за ребрами, если не перекрывать ее яростью. И Сукуна не знает, откуда его боль берется, не осознает, что за нахуй с ним вообще творится. Вот только, будто уже всего этого недостаточно для пиздеца – в этот раз. В этот гребаный раз. Также Сукуна начинает смутно осознать, что это уже принимается сказываться на их работе там, в поле, на заданиях, где интуитивное доверие всегда позволяло им оставаться отличной, слаженной командой, даже пока они продолжали яростно сраться в отделении. Но, похоже, Сукуна настолько хорош в проебах, что умудряется проебать даже это, казавшееся абсолютным и нерушимым. Осознание становится менее смутным, когда Фушигуро прямо бросает ему в лицо: – Я не знаю, какого хера с тобой творится, Рёмен – но завязывай, пока из-за тебя мы не проебались по-крупному. И впервые в голос Фушигуро, всегда спокойный и ровный даже во время их перепалок, проскальзывает что-то резкое, жесткое, мрачное. И Сукуна, может быть, даже наслаждался бы этим чем-то – этим проблеском эмоций, проблеском хоть какого-то чертова неравнодушия. Если бы только не скалился в ответ и не готовился уже чем-то едким бросить. Вот только Фушигуро не оставляет ему возможности очередной ядовитый, переполненный яростью – яростью Сукуны – спор начать. Он уже разворачивается – и уходит. Уходит. Уходит.

***

Оставляя разъяренного Сукуну вновь смотреть в его стальную спину.

***

На самом деле, Сукуна прекрасно знает, что Фушигуро прав, абсолютно и во всем прав, черт возьми – из-за чего злится лишь сильнее. А правоту его даже перед самим собой признавать к хуям отказывается. И так и не прислушивается к нему.

***

Не прислушивается. Пока не становится слишком поздно.

***

Блядь.

***

И вот так они оказываются здесь и сейчас. И вот так они оказываются в той точке, где заперты в какой-то морозильной камере, где-то в ебенях мира. И температура здесь явно сильно, сильно ниже нуля. И одеты они лишь в легкие полицейские куртки. И связь здесь нихуя не ловит. И дверь здесь, кажется, сука, многотонная, открывающаяся только с внешней стороны. И кто в происходящем виноват? Конечно же, Сукуна. Чтоб его. Ну а кто же, нахрен, еще-то?! Потому что впервые за все время их совместной работы – он ослушался приказа Фушигуро. Потому что, когда Фушигуро сказал – им нужно отступать, они явно недооценили количество противников и то, что им здесь предстоит. Сам Сукуна, хоть и инстинкты, и гребаный здравый смысл, и это долбаное интуитивное доверие попросту в один голос вопили, что тот прав, что приказ более чем оправдан, что надо прислушаться, как и всегда. Как и всегда, черт возьми. Какого-то хуя включил упрямого мудака, который знает лучше, которому виднее. Чего? Они что-то там недооценили? Он, Сукуна, с чем-то там не справится? Да с каких это пор кто-то ему указывает, с чем справится, а с чем нет?! Пф-ф! Да раз плюнуть вообще, бля!.. А затем вместо того, чтобы отступить – Сукуна бросился вперед. Из-за чего Фушигуро по итогу пришлось его прикрывать. Из-за чего они по итогу и оказались загнаны в угол и заперты в ебаном холодильнике. Блядь. блядьблядьблядь Сукуна ходит по всему периметру, пытаясь словить сеть на телефоне – нихуя. Пытается выломать дверь – нихуя. Тогда он отправляет несколько сообщений на разные номера – просто на случай, если повезет и какое-то дойдет. После чего концентрируется на двери. И принимается ловиться в нее плечом – опять же, просто на случай если, блядь, наконец-то в этот гребаный день ему повезет. Хотя – какое там, вхули, везение или нет? Исключительно собственная вина Сукуны, блядь. Нехуй переваливать ее на какое-то там ебаное везение. Он и сам не понимает, что за нахрен это было, какого черта так поступил, какого черта в такой пиздец их втянул – всегда ведь отлично отделял работу от эмоций, да и в принципе никогда не страдал такой херней, как из-за каких-то долбаных эмоций всякую херню совершать. Всегда ведь умел включать хладнокровие и рациональность. Всегда ведь в своих поступках только ими руководствовался. А тут вдруг… Черт возьми. Нет, сейчас не до того, чтобы об этом думать. Потом. Все потом. Сейчас Сукуне надо придумать, каким долбаным образом им отсюда выбраться – его вина, что они здесь оказались, значит, ему и искать выход. И он найдет, черт возьми. Даже если для этого придется разбить себя об эту ебучую дверь!.. – Остановись. Ее не выбить, ты только вывихнешь себе плечо, – наконец доносится до него привычно ровный, спокойный голос Фушигуро. Разъяренный Сукуны – больше отчаянный, чем разъяренный, но пытающийся свое отчаяние за привычной яростью спрятать, хотя пора бы уже наконец понять, какой это хреновый способ с ломающими эмоциями справляться – оборачивается к нему, уже готовясь на Фушигуро нарычать. А что тот тогда предлагает? Лечь здесь и сдохнуть? И какого хера он вообще даже сейчас продолжает звучать так, будто ничего особенного, блядь, не случилось, и они просто заперты в случайной комнате, из которой могут выбраться, когда сами только захотят?! Но любые слова обрываются раньше, чем могут быть произнесены, и застревают у Сукуны в глотке, когда он видит Фушигуро. Самому Сукуне, конечно, холодно – но пока что не катастрофически. Он в принципе всегда был к холоду устойчив – но только физически, что довольно забавно, потому что ментально к холоду Фушигуро он не устойчив нихуя, – так что еще какое-то время может провести прежде, чем действительно начнет какие-то серьезные последствия ощущать. Но Фушигуро? Просто обернувшись к нему, Сукуна сразу видит, что тот уже последствия ощущает. У него губы от холода уже посинели, и глаза почерневшие, расфокусированные, и выдохи белыми облаками вырываются из него рвано, прерывисто, и когда Сукуна внимательнее приглядывается, то понимает, что Фушигуро мелко, едва уловимо дрожит, хотя, судя по его крепко стиснутой челюсти – отчаянно пытается эту дрожь скрыть, удержать. Блядь. блядьблядьблядь Любой намек на злость тут же схлопывается, улетучивается, оставляя только концентрат отчаяния, от которого уже никак не спрячешься. Оставляя за собой беспокойство, принимающее топить внутренности. Все отчетливее перетекающее в ужас. Тут же, моментально ломанувшись вперед, Сукуна бездумно, инстинктивно берет лицо Фушигуро в ладони – и уже неприкрыто ужасается тому, каким горячими ощущаются собственные руки в сравнении с его ледяными скулами. – Блядь, Фушигуро… – вырывается из Сукуны рваное и чуть-чуть паническое – и мимо Фушигуро это, очевидно, не проходит. И Сукуна видит, как между его бровей появляется складка, как взгляд его становится собранней и сфокусированней, как весь он подбирается, будто на чистом упрямстве заставляет себя держаться, заставляет себя оставаться привычно невозмутимым, когда говорит: – Я в порядке. Ебучее, черт возьми, я в порядке, которое, возможно, могло бы заново Сукуну выбесить, предоставить ему возможность вновь за долбаной яростью хоть немного спрятаться – очевидно же, что нихуя не в порядке! Вот только… Тем не менее, несмотря на собственные слова, вырваться из хватки Сукуны все же Фушигуро не пытается – напротив, вдруг, совершенно неожиданно и, кажется, абсолютно неосознанно, льнет к его рукам ближе. От чего Сукуна одновременно благоговеет из-за самого этого жеста, из-за того, как что-то внутри, среди всех этих волн ужаса и паники, ломающих ребра – сжимается нежностью. Но прямо сейчас в куда больше степени – ужасается, потому что Фушигуро должно быть действительно до пиздеца херово, раз не уворачивается. Правда, он тут же останавливает себя, когда, очевидно, понимает, что делает. Моргает раз-другой, будто пытается сфокусироваться. После чего отступает на шаг, отстраняясь от рук Сукуны – а тот стискивает челюсти крепче, чтобы опять к этим ледяным скулам не потянуться и не попытаться их отогреть ладонями, эти ладони с недовольством убирая. Но только для того, чтобы стащить с себя куртку, попутно бросая: – Вот только не пизди. И хотя Сукуна пытается звучать хоть сколько-то раздраженно – в порядке Фушигуро, ну как же, бля! – выходит у него скорее беспокойно, немного отчаянно. Ну да и похуй, сейчас не до того, чтобы обращать на такую хуйню внимание – да, Сукуна действительно беспокоится, да, Сукуна действительно в отчаянии, да, Сукуна попросту в гребаном, нахрен, ужасе. Есть проблемы посерьезнее, чем пытаться это скрыть. Куда, куда серьезнее. – Я просто не очень хорошо переношу холод, – все же недовольно признает Фушигуро, и тут же добавляет: – Ничего особенного. Не очень хорошо переношу холод, черт возьми. Ничего особенного, черт возьми. Да он в сосульку сейчас превратиться прямо на глазах Сукуны! В какой-нибудь другой ситуации он бы уж точно взбесился из-за той хуйни, которую Фушигуро сейчас несет – но в эти самые секунды слишком занят беспокойством за него, отчаянием из-за всей ебаной ситуации, чувством вины, которого ощущать не может. Нет же у него такого функционала, ага. Когда Сукуна набрасывает куртку на плечи Фушигуро, тот хмурится сильнее и моментально пытается ее вернуть – ну конечно же, черт возьми: – Тебе так будет хуж… – Не начинай, – хмыкает Сукуна в ответ, пытаясь звучать легкомысленно – получается хуево, конечно; ему горло ужасом сжимает, какое уж тут, к чертям легкомыслие? – Если кто здесь действительно в порядке, так это я. И мне лень потом писать отчет о том, как и почему мой напарник превратился в сосульку. Шутку Фушигуро не оценивает – ну, потому что шутка хреновая, признает Сукуна, и сейчас в принципе нихуя не до смеха. Да и он вообще никогда нихуя не умел шутками атмосферу разряжать или еще какая подобная хуйня – и сейчас явно не время этому учиться. Не то чтобы Сукуна и впрямь хочет что-то такое уметь – но просто… Бля. Не знает он, что сказать. Не знает, когда внутри – беспокойство, паника, ужас, отчаяние. Не знает, когда внутри гребаная вина, которой в нем быть не может… Но она все-таки есть. Конечно же, черт возьми, есть, потому что абсолютно очевидно, как бы Фушигуро ни пытался это скрыть – что с каждой секундой ему все хреновее, и виноват в этом только он, Сукуна, и он же, Сукуна, нихрена не знает, как это исправить, что вообще делать-то! Вот только сейчас точно не время для вины или паники. Не тогда, когда они находятся здесь и сейчас, в гребаной морозильной камере. Не тогда, когда у Фушигуро складка между бровей становится лишь глубже, и он явно готовится поспорить – ну конечно же готовится, как иначе-то, Сукуна бы только сильнее забеспокоился, если бы он вдруг молча принял гребаную куртку. Не тогда, когда наконец целиком и полностью приходит осознание того, что именно произойдет, если выхода не отыскать. Что именно зависит от того, удастся ли отыскать этот гребаный выход. Жизнь Фушигуро. Жизнь Фушигуро, которая вдруг кажется ценнее всего, что только есть в этом долбаном мире. Так что Сукуна принимается судорожно перебирает варианты того, что еще он может сделать, пытается придумать хоть, черт возьми, что-нибудь. Очевидно, что на самом деле его собственная куртка, такая же тонкая, как и куртка Фушигуро, нихуя здесь особенно не поможет – а под ней у Сукуны только форменная рубашка. И он бы, конечно, без проблем ее отдал бы Фушигуро. Ну а толку-то, а? Ломиться в дверь – бессмысленно, орать – бессмысленно, пытаться поймать сеть на телефоне – бес-нахрен-смысленно. Куда только Сукуна мысленно не пытается направиться – везде утыкается в гребаный тупик. Блядь! В конце концов, у него остается только один вариант. И прежде, чем Фушигуро начнет спорить и возражать, прежде чем сам Сукуна успеет струсить и передумать, отступить – сейчас явно нихрена не до трусости, а ничего другого, что еще можно сделать, придумать не выходит, – он тихо говорит: – Можно тебя обнять? – и тут же спешно добавляет: – Ну знаешь, чтобы согреться. Исключительно рациональные причины. Ничего такого. Ощущая при этом незнакомую то ли неловкость, то ли даже ебаное смущение. Ни к чему из подобной херни Сукуна не привык. А сейчас вот вообще не время впервые что-то такое ощущать, и тем более привыкать к этому, блядь – здесь действительно вопрос выживания, вообще-то! Вполне буквально! Но неловкость-смущение довольно быстро вымывает мрачным осознанием – это же Фушигуро, да он скорее и впрямь сдохнет, чем позволит Сукуне себя обнять. Блядь. Несколько секунд Сукуна напряженно ждет, думая, что ему нахуй делать-то, если Фушигуро сейчас как раз нахуй и пошлет – потому что просто молчаливо наблюдать за тем, как тот здесь живьем замерзает, он уж точно не собирается. А у Фушигуро глаза, хоть и чернюущие – но вновь сфокусированные, собранные, внимательные, кажется, до костей Сукуне препарирующие. А у Фушигуро хоть губы уже совсем синющие, хоть его и бьет мелкая дрожь – от него силой все равно фонит, во взгляде, в крепкой стойке, в гордо вздернутом подбородке. И почему Сукуна вообще его не послушал? Почему, блядь?! Он ведь лишь снова и снова доказывал, демонстрировал, что ему можно доверять, что все его слова и поступки обоснованы и логичны, что всего его приказы всегда по делу и ослушиваться их самый хреновый вариант! Так какого черт Сукуна такой еблан? Какого черта привел их в здесь и сейчас?! Сейчас совершенно не время об этом думать – для ебучей, такой непривычной, но абсолютной заслуженной, чтоб ее, вины, время будет потом. Ведь будет же, да? Они не выберутся отсюда?.. Нет, не так. Фушигуро же выберется отсюда? Вот, что на самом деле важнее всего. Вот на самом деле единственное, что беспокоит Сукуну. А тем временем Фушигуро делает шаг вперед, еще один, выбивая его из этого уже почти панического вороха мыслей. У Сукуны в голове мелькает догадка о том, уж не врежут ли ему сейчас – и отстраненное, что это тоже вполне себе неплохой способ согреться. Сойдет. Он не станет сопротивляться. Он позволит из себя гребаную боксерскую грушу сделать, если это хоть немного согреет Фушигуро. Он, черт возьми, в принципе по роже получить заслужил – на самом деле, заслужил еще за тот случай, когда проверку свою ебучую устроил, когда план тот идиотский придумал. А уж тем более заслужил за сегодня. …но, совершенно неожиданно – руки Фушигуро вместо того, чтобы в кулаки сжаться, вдруг обвиваются вокруг его талии, заставляя Сукуну ошарашенно, оторопело моргнуть. Из реальности выпасть. И крепкое, сильное тело Фушигуро вдруг прижимается к нему, и на ухо Сукуне вдруг прилетает его низкое, сипловатое, опаляющее ушную раковину и швыряющее в день их знакомства: – Но куртку свою ебаную забери, или я тебе по яйцам врежу. Еще секунда-другая ступора. А затем смысл фразы заставляет Сукуну вернуться в реальность – предельно хуевую реальность, – но он все же быстро, хрипло и рвано, пусть и не особенно весело смеется; сухое и мрачноватое чувство юмора Фушигуро остается уморительным, даже когда они в таком пиздеце. После чего Сукуна наконец обнимает его в ответ. Прижимая стройную, но сильную фигуру к себе так близко и так крепко, как может, забираясь под обе куртки руками и принимаясь ладонями растирать эту стальную спину. Ощущая легкое непроизвольное благоговение от самого факта того, что держит Фушигуро в своих руках – что тот это позволяет; Сукуна понимает – определенно наслаждался бы моментом, если бы не ебаная ситуация. Если бы не осознание – Фушигуро бы и не позволил, если бы не эта ебаная, чтоб ее, ситуация. Блядь. Отвечает Сукуна так же тихо: – Я знаю, ты можешь. Врежь, если хочешь – но куртку не заберу. Готов подчиниться вам в чем угодно, Фушигуро, но не в этом. И трется своей, более теплой, щекой о чужую ледяную щеку, надеясь и так немного согреть. Тогда Фушигуро вдруг тяжело вздыхает и чуть отстраняется, выпуская из объятий и выпутываясь сам из чужих рук – из-за этого Сукуна недовольно хмурится. Но, конечно же, отпускает. Что ж, он только надеется, что после того, как Фушигуро по роже, по яйцам, по чему только захочет – ему все можно – Сукуне наконец врежет. То позволит вновь себя обнять… Но тот лишь продевает руки в рукава второй куртки– из-за чего Сукуна выдыхает с облегчением. Вот только затем Фушигуро расстегивает собственную, берется за полы обеих, разводя их широко в стороны, делает шаг обратно к Сукуне и… …и вновь его обнимает. Но теперь укутывая и его в обе, довольно широкие, свободно сидящие куртки. Конечно, их не хватает на них обоих, и часть спины Сукуны остается открытой в одной рубашке – но Фушигуро обнимает его так крепко и прижимается так близко, как только может. Блядь. Если бы не ситуация – Сукуна бы определенно происходящим наслаждался бы. Но он настойчиво напоминает себе о гребаной ситуации – и… Смесь из чувства вины, отчаяния и беспокойства надежно наслаждение отгоняют. Хотя Сукуна ничего не может поделать с тем, что все же ощущает прилив тепла из-за действий Фушигуро, никак с тонкими куртками не связанного. Но надежно отгоняющего холод. Вновь ответно и крепко прижав к себе Фушигуро, и опять начав растирать ладонями ему спину – Сукуна зарывается носом в темноволосый висок. Не может удержаться от того, чтобы вдохнуть так глубоко, как сейчас может. И теперь, когда Сукуна держит его в своих руках – то ощущает дрожь Фушигуро отчетливее, и даже несмотря на разделяющую их ткань также отчетливее ощущает, какой же он холодный, ледяной, и опять принимается тереться о щеку Фушигуро своей, и чувство вины становится настойчивее, колется сильнее. И ладони его, находящиеся сейчас на спине Сукуны – тоже ощущаются как чертовы куски льда, и хочется сжать их в собственных руках, хочется дышать, дышать и дышать на них, пока наконец не получится отогреть. Но для этого ему придется из объятий Фушигуро выпустить – а это точно не вариант. Ну, на секунду Сукуна все же выпускает, когда в голову приходит другая идея – но при этом ни на дюйм не отодвигается, лишь выдергивает собственную рубашку из брюк. Да, отдавать ее Фушигуро бессмысленно – просто гребаная тонкая бесполезная тряпка, – так что вместо этого Сукуна обхватывает его руки у себя за спиной. И направляет их под рубашку. Из него вырывается непроизвольный шумный выдох, когда холод касается непосредственно кожи – черт, какие же все-таки ледяные руки у Фушигуро! Тот, явно позволивший это только из-за неожиданности и охуевания от происходящего – тут же пытается руки выдернуть. – Какого черта ты… – шипит Фушигуро, явно пытаясь звучать разозленно – но пытается у него разве что обеспокоенно. При этом явно не за себя. Вот черт. Ощущая, как странно сжимается сердечная мышца – Сукуна удерживает его руки под свой рубашкой и говорит: – Эй. Со мной все нормально – а тебе так будет теплее. Я просто сниму к чертям эту рубашку и останусь так, если опять попытаешься руки убрать, – фыркает Сукуна, абсолютно уверенный, что уж на такой вариант Фушигуро точно не согласится. Тот простреливает его взглядом. Интересуется хмуро, твердо: – Как насчет слов о том, чтобы выполнять все мои приказы, Рёмен? Тут же Сукуна моментально серьезнеет, ощущая чужую предельную, стальную серьезность – и тоже отвечает хмуро, твердо: – Любые приказы – пока они не вредят тебе. На секунду-другую они сталкиваются взглядами – и Сукуна поражается тому, как Фушигуро даже в такой ситуации, когда ему очевидно куда хреновее, умудряется смотреть с таким упрямством и такой силой. Наконец, он говорит безапелляционным голосом: – Я не собираюсь жертвовать твоим теплом, чтобы согреться самому. Хватит и того, что ты куртку свою на меня нацепил. Тем более, я так как раз не могу куртки держать, – после чего начинает руки убирать… А Сукуна, вновь ощущая прилив отчаяния – уже куда менее твердым, почти умоляющим голосом говорит: – Хотя бы пять минут подержи руки под моей рубашкой. Пусть немного согреются. Обычно Сукуна не просит. Обычно Сукуна не умоляет. Не просто обычно. Никогда. Никого. Но прямо сейчас, ощущая на своей, куда более теплой коже, лед рук Фушигуро – у него нет никаких проблем с тем, чтобы умолять. Тот еще секунду-другую внимательно в него вглядывается. А затем, кажется, находит что-то такое или в выражении лица Сукуны, или в его взгляде, из-за чего Фушигуро вздыхает – и уступает, твердо говоря: – Только пять минут. Этого, конечно, катастрофически мало – но это хотя бы что-то, и Сукуна, понимая, что дальше спорить бессмысленно лишь прижимает его ближе в ответ. И опять он не может не задуматься – в какой-то другой ситуации определенно наслаждался бы касанием рук Фушигуро к собственной спине, к собственной коже… Но прямо сейчас может думать лишь о том, хватит ли гребаных пяти минут, чтобы эти руки хоть немного согрелись. Сколько именно времени проходит, Сукуна не уверен – но, зная Фушиуро, наверняка ровно пять гребаных минут, – когда он все же наконец убирает руки, осторожно заправляет чужую рубашку обратно в брюки и вновь укутывает их обоих в куртки, как может. Сукуна ворчит – но все же не спорит. Знает – бесполезно, да. На какое-то время они так и замирают, и он ощущает, как чувство вины все сильнее скручивает внутренности, все настойчивее царапает изнанку. Да, оно у Сукуны не предусмотрено – но Фушигуро, очевидно, будит внутри него даже то, что в нем не предусмотрено. Потому что это из-за Сукуны они оказались здесь. Потому что, если бы Сукуна не был ебланом, если бы просто подчинился, если бы не приревновал… …а он приревновал? Блядь. Да. Да, прямо сейчас, когда мыслей, мыслей, мыслей ничего больше не остается, он осознает, что, кажется, и впрямь приревновал к тому сопляку, с которым Фушигуро разговаривал так расслабленно, как никогда не разговаривает с Сукуной. И никогда не будет. Хотя более чем очевидно, что эти двое – просто друзья и ничего большего между ними нет, но… у этого сопляка есть дружба Фушигуро. Есть осознанное доверие Фушигуро. Есть улыбки и смех Фушигуро. А это уже так пиздецки много – едва ли когда-нибудь хоть что-то из этого будет у Сукуны. Вот только прямо сейчас последнее кажется совершенно неважным. Да какая вообще, нахрен, разница-то? Сопляк, Годжо, кто угодно еще – пусть Фушигуро будет открытым с ними, расслабленным с ними: с первым, как с другом, со вторым, как с родителем. Пусть всегда, до самого финала гребаной вечности будет простреливать Сукуну лишь холодом и безразличием. Пусть. Все, что угодно, на самом деле, пока он живой и в порядке, а не замерзает в ебаном морозильнике из-за Сукуны. На себя-то уже давным-давно похуй. Будь Сукуна здесь и сейчас один – конечно же, не стал бы так просто сдаваться, боролся бы до последнего, но больше по привычке, из упрямства. А не из реального желания жить. Но Фушигуро… У Фушигуро, смелого, сильного и восхищающего должна быть целая гребаная жизнь впереди; эту жизнь не может отобрать у него просто потому. Что Сукуна – еблан. И он ощущает, что Фушигуро в его руках становится все более вялым, что ему все сложнее стоять на ногах. И Сукуна обнимает крепче, и растирает спину яростнее, и рычит ему в ухо: – Не смей отключаться, – получается отчаяние вместо ярости. Фушигуро бурчит в ответ немного вяло, но упрямо: – Не отключаюсь. И какой же пиздец, и в этот пиздец привел их Сукуна, привел их своим долбоебизм, своим неподчинение логичному и правильному приказу, и… В конце концов, Сукуна не выдерживает. В конце концов, Сукуна хрипит Фушигуро в ухо: – Прости меня, – и тут же, следом, еще сильнее прижимая его к себе. – Прости меня, Мегуми. Только краем сознания Сукуна понимает, что впервые назвал его по имени – но сейчас совершенно не до того, чтобы об этом задумываться. Еще один момент, которым он мог бы наслаждаться – произносить это имя впервые, пробуя его на вкус, – но привел их в такую ситуацию, когда ну какое, к чертям, наслаждение. И обычно Сукуна не просит прощения – никогда не просит, ни у кого. А сейчас, когда эти горькие, бесполезные слова вырываются без каких-либо проблем, пусть и царапают по пути изнанку до кровавых ошметков виной – он вдруг не понимает, какого хуя. Какого хуя у него были такие проблемы с тем, чтобы попросить у Фушигуро прощения раньше. За тот идиотский план с проверкой, из-за которого они так по-мудацки познакомились. Прямо сейчас это кажется таким, черт возьми, простым. Извиниться перед Фушигуро. Прямо сейчас, когда Сукуну топит осознанием того, что среди всех его проебов этот, сегодняшний – самый масштабный и самый ублюдский. Потому что задел Фушигуро. Да еще и задел так. Что никакие гребаные извинения не исправят. И Фушигуро ведь нихрена не хрупкий – никогда не был хрупким, не хрупкий он и сейчас. Тело под руками Сукуны – сильное, жилистое, накаченное. И заключенная в этом теле душа – тоже сильная, как ничья другая, в этом Сукуна убеждался уже столько раз. Фушигуро ни за что так просто не сдастся. Сукуна знает. Знает… …и все равно вдруг осознает, что ему страшно. Так пиздецки страшно, как давно уже не было. Может, как не было никогда. Сукуна думал – у него страх атрофировало много лет назад, отправило его туда же, к чувству вины. Но – вот же. Он держит Фушигуро – и до пиздеца страшно, что тот, совсем не хрупкий, вот-вот рассыплется в руках Сукуны. И нихрена не выйдет удержать. И Сукуна, конечно, осознает, что его слова ни черта не изменят – но и сдохнуть здесь, так ничего и не сказав, не может. И то, что это едва ли не первый раз за всю ебаную жизнь, когда он извиняется. Сейчас тоже нихрена неважно. И Сукуна хочет продолжить. Хочет сказать, что он еблан, хочет сказать, что Фушигуро был прав, должен сказать, как ему жаль, жаль, жаль… Но Фушигуро вдруг чуть отстраняется – хотя не выпутываясь из рук Сукуны и не выпуская его из своих рук. Ровно настолько, чтобы вновь заглянуть ему в глаза своими, все еще удивительно ясными, уверенными глазами. И голос его вдруг звучит куда тверже, когда Фушигуро говорит: – Мы не умрем здесь, – и как только догадался, о чем Сукуна думал? Хотя, наверное, не так уж это и сложно… но Фушигуро уже продолжает: – Сато... то есть, Годжо-сан поймет, что что-то пошло не так. Он всегда понимает. И либо пришлет кого-нибудь, либо сам явится. Я знаю это. Мы не умрем здесь, Сукуна. Краем сознания Сукуна понимает, что теперь уже Фушигуро назвал его по имени – и ничего не может поделать с тем, что в этот раз все же позволяет себе немного, совсем чуть-чуть насладиться звучанием собственного имени этим низким, сипловатым голосом. Но также он ощущает, как непоколебимая уверенность Фушигуро впрыскивается ему в вены. Это не звучит, как попытки успокоить Сукуну лживыми заверениями – чего, он знает, тот в принципе никогда не стал бы делать, лишком честный, слишком благородный, слишком принципиальный, слишком-слишком-слишком… …прекрасный. Черт. Зато это звучит, как непоколебимая вера, абсолютное знание. И Сукуна ничего не может поделать с тем, что немного завидует Годжо – и этой нерушимой вере Фушигуро в него. Ничего не может поделать с тем, что думает. Если они отсюда выберутся… Нет, не так. Когда они отсюда выберутся. Он хочет сделать все, все, что угодно, абсолютно все, лишь бы заслужить хотя бы тень вот такой веры Фушигуро… Веры Мегуми в него, в Сукуну. Но сейчас он лишь вновь притягивает Фушигуро к себе ближе, трется виском о его висок и ворчит беззлобно: – Ну, до тех пор нам надо позаботиться о том, чтобы не превратился в сосульку. – Не только я, – хмыкает Фушигуро. Опять вместе с собой укутывая Сукуну в куртки, как может.

***

А Сукуна молчит о том, что, на самом деле, легко согласился бы никогда отсюда не выбраться, если бы это гарантировало, что Фушигуро – точно выберется. Живым и невредимым. Сукуна не собирается разбираться в том, что это значит.

***

Уж точно не сейчас.

***

И Фушигуро, в общем-то, оказывается прав. Так уж выходит, что Годжо действительно очень скоро является. С широкой улыбкой и, кажется, с целой ебаной армией за плечами. Когда он видит Фушигуро – на секунду Сукуна успевает уловить, как в глазах Годжо мелькают страх и беспокойство. А потом он притягивает Фушигуро к себе, обнимает так крепко, так судорожно, будто пытается то ли удержать его, то ли сам не упасть, то ли все это разом. Момент кажется слишком личным – и Сукуна тут же отводит взгляд. Даже для него, у которого нормальной семьи никогда не было – этот момент ощущается концентрированно семейным, искренним и настоящим. И сам он ощущает себя лишним.

***

И сам Сукуна отчаянно пытается не скучать по ощущению Фушигуро в своих руках теперь, когда они выбрались, когда можно выдохнуть, когда можно уже начать отпускать беспокойство, ужас, панику, отчаяние. Когда от этого больше не зависит жизнь Фушигуро.

***

Черт.

***

Но позже, когда Годжо отходит, чтобы разобраться с делами, и отдает Фушигуро в руки медикам – Сукуна раздраженно отмахивается от тех, которые обследуют его самого, раздраженно цедя что-то о том, что он в полном ебаном порядке. И, наконец освободившись, спешит к Фушигуро, уже обследованному и в одиночестве сидящему на ступеньке машины скорой. А подойдя ближе, Сукуна видит, что он все еще слишком бледный, и губы у него все еще синеватые, и тут же опускается перед ним на колени. Сдергивает со своих плеч одеяло, накинутое на него медиками – и набрасывает его на Фушигуро, поверх такого же, уже лежащего на его плечах. Только после этого Фушигуро, до этого смотревший куда-то в сторону – наконец замечает присутствие Сукуны, переводя на него немного рассеянный взгляд, из-за чего беспокойство становится лишь сильнее. Фушигуро всегда замечает чужое приближение и присутствие. Всегда, блядь. Так что Сукуна безумно, инстинктивно – так же, как и там, в ебаной морозилке – тянется к Фушигуро и берет его лицо в свои ладони. Все еще слишком, слишком холодное. Блядь. Но он не успевает ничего спросить, не успевает протолкнуть слова через плотный ком в глотке. На улицы уже рухнула ночь и в свете машин и уличных фонарей Сукуне кажется, что взгляд Фушигуро совсем немного смягчается, когда он говорит: – Я в порядке. Всего лишь легкое переохлаждение, мы не так уж долго так пробыли. Несколько секунд Сукуна внимательно в него вглядывается, отыскивая какие-нибудь признаки лжи – и в конце концов наконец медленно выдыхает. Кажется, впервые с тех пор, как увидел посиневшие губы Фушигуро. Выдыхает. – Всего лишь легкое переохлаждение, – передразнивает он недовольно, одновременно раздраженный таким отношением Фушигуро к самому себе, но все же ощущая, как что-то внутри расслабляется. – А можно поменьше похуизма по отношению к себе, а, Фушигуро? – Ну кто бы говорил, Рёмен, – закатывает глаза Фушигуро… То есть, действительно закатывает глаза, впервые закатывает глаза из-за Сукуны, и это не должно наполнять его грудную клетку таким трепетом, но все же наполняет. А Фушигуро уже продолжает: – Не думай, что я не заметил, насколько тебе было плевать на себя сегодня. Сукуна открывает рот… …и закрывает рот. На самом деле, ему даже приходится прикусить язык, чтобы с него не сорвалась какая-нибудь ерунда. Ну, что-нибудь о том, насколько жизнь Фушигуро ценнее, чем его собственная, о том, что он в принципе все сделал бы, чтобы спасти Фушигуро вместо самого себя, или еще какое соплежуйное дерьмо, которое он и сам не знает, откуда берется. Но есть и то, что Сукуна сказать должен – и хочет. Теперь, когда они все же спасены, а он вспоминает и свое бессмысленное, ничего не меняющее извинение, и то, как думал, что хотел бы завоевать то же доверие Фушигуро, которое есть у Годжо. Так что Сукуна говорит так твердо и уверенно, как может: – Я не должен был ослушиваться тебя сегодня, Фушигуро. Такого больше не повторится. Клянусь. – Такое уже повторилось, когда ты отказался забирать свою дурацкую куртку обратно, – парирует Фушигуро, но при этом он не звучит и не выглядит по-настоящему осуждающим из-за этого, не выглядит привычно для него холодным и равнодушным. Напротив, он, кажется, звучит будто… дразнящим Подтрунивающим? Но Сукуна решает, что ему наверняка кажется – и, не позволяя себе надумывать лишнего и в это проваливаться, теперь уже сам закатывает глаза и говорит: – Ладно, Фушигуро. Вот тебе приписка мелким шрифтом – если ты опять будешь близок к тому, чтобы превратиться в сосульку, и начнешь упрямиться, пытаясь вернуть мне куртку, то я оставляю за собой право не подчиниться тебе. Доволен? – Вполне, – предельно серьезно кивает Фушигуро, но уголки губ у него чуть вздрагивают, а в глазах что-то вспыхивает. И Сукуна абсолютно, нахрен, уверен, что в этот раз нихуя ему не мерещится. Из-за чего не может удержаться от того, чтобы все же залипнуть. Наверное, все дело просто в том, что Фушигуро еще не до конца пришел в себя, поэтому он такой – чуть более открытый, чуть более дразнящий, чуть более дружелюбный. И хотя Сукуна ненавидит то, что к этому привело… Он. Не может. Не наслаждаться. И зачарованно в глаза Фушигуро смотреть теперь, когда жизни того больше уже ничего не угрожает, черт возьми. Но затем Сукуна замечает, как в ярких и пронзительных глазах напротив мелькает что-то острее, как взгляд Фушигуро становится более серьезным, твердым и даже немного стальным прежде, чем он говорит спокойным и уверенным голосом: – Но, Сукуна, если ты все же не готов подчиняться моим приказам – то лучше скажи это сейчас. В таком случае напарниками нам лучше не быть. Ты же понимаешь это. При одной только мысли о том, чтобы перестать быть напарниками с Фушигуро – что-то внутри Сукуны обрывается. И даже факт того, что тот опять называет его по имени – теперь вот так, когда они больше не на гребаной грани между жизнью и смертью – отходит на второй план перед ужасом. И Сукуна вспоминает, насколько слаженно они двое работали, даже когда продолжали сраться. Вспоминает все то инстинктивное доверие, которого ни к кому раньше не испытывал. Вспоминает, насколько легко и правильно это ощущалось – работать бок о бок с Фушигуро. Вспоминает. И осознает целиком и полностью, что лучшего напарника у него не было – и не будет, случай же явно один как минимум на миллион. Осознает целиком и полностью, что потерять это… Не готов. Не может. – Я сказал именно то, что имел в виду. Я больше не ослушаюсь тебя, Мегуми. Вас, Фушигуро Мегуми. Никогда. Клянусь. Я мудак и сволочь, но все же умею учиться на своих ебланских ошибках – и определенно научился на сегодняшней, – твердо и уверенно припечатывает Сукуна. Да, такой херни, как сегодня – он никогда и ни за что больше не повторит. Одна только мысль о том, к чему все могло бы прийти, если бы не вовремя подоспевший Годжо. Одна только мысль о Фушигуро – о Мегуми Мегуми Мегуми – в собственных руках, с посиневшими губами, с закрытыми глазами, с мраморно-белой кожей, с дыханием, которое больше не вырывается даже хрипами… Этой чертовой мысли достаточно, чтобы привести Сукуну в ужас и твердо решить. Никогда. Никогда больше он приказов Фушигуро Мегуми не ослушается, черт возьми. А тот еще секунду-другую внимательно в него вглядывается, будто отыскивает подтверждение тому, что слова Сукуны не пустые, что он действительно имеет в это в виду и слово свое сдержит. Так что Сукуна смотрит в ответ предельно уверенно, как никогда твердо знающий – уж это слово точно сдержит. Наконец, сталь из пронзительных и ярких глаз Фушигуро уходит, те вновь становятся знакомо непроницаемыми и спокойными, когда он кивает: – Хорошо. И только тогда Сукуна выдыхает. И только тогда ужас отпускает – он не знает, что делал бы, если бы Фушигуро все же отказался и дальше его напарником быть. Хотя у него есть на это полнейшее право, черт возьми. Уж после сегодняшнего-то, черт возьми. Еще секунду-другую они просто друг на друга смотрят, и есть в это моменте что-то правильное, от чего легче дышится, и Сукуна, возможно, немного залипает на ярких и сильных глазах напротив, и Сукуна думает об том, как эти глаза смотрели там, в морозильной камере, как оставались все такими же сильными и пронзительных, когда Фушигуро становилось все хуже и хуже. А он все равно продолжал быть уверенным и спокойным. И Сукуна материт себя мысленно, вспоминая, как сомневался в нем поначалу, как какую-то ебучую проверку устроил, идиот – и сомнений, на самом деле, не осталось уже давно. А уж после сегодняшнего… Сильный, смелый, решительный, умный. Тот, кому Сукуна готов подчиняться без вопросов, беспрекословно – точно зная, что любой приказ будет оправдан, по делу, определенно приведет их к успеху. Впервые – готов так легко подчиняться. Ох. Но затем до Сукуны наконец доходит, что он так и держит чужое лицо в своих ладонях – и он моргает немного оторопело, возвращаясь в реальность. И это неплохо так приводит в себя: – Э-э-э… – нелепо тянет он и пытается руки убрать, хотя меньше всего этого хочет. Но, совершенно неожиданно, ему сделать это не позволяют ладони Фушигуро, ложащиеся поверх. – Ты сам, как печка. Лучше любых курток, – тихо говорит он своим низким голосом, который ощущается едва уловимо мягким. Сукуна ощущает, как немного рушится. Как его колотящееся куда-то в кадык сердце – тоже немного рушится. – Для тебя – в любое время, – шепчет он в ответ бессильно. У Фушигуро опять уголок губ дергается – пиздец, – после чего он все же отпускает руки Сукуны, и ему ничего не остается, кроме как их убрать. Сукуне вдруг становится так холодно, как не было в ебаной морозилке. Ох.

***

Ох.

***

Кажется, Сукуна вляпался. Так, так сильно вляпался.

***

После этого что-то между ними меняется. То есть, на первый взгляд кажется, что не меняется абсолютно нихуя – они все так же срутся в отделении, все так же слаженно работают в поле. Все те проблемы в их работе, которые появились, когда Сукуна начал совсем уж ебланить и как мудак себя вести – ту же исчезают, когда он, ну. Перестает себя вести как мудак, ага. Но. Сукуна ощущает изменения. Ощущает, как из их перепалок уходит яд и колкость, ощущает как они становятся беззлобными и даже дружескими, ощущает, как Фушигуро перестает обдавать его той тонной холода, которая была раньше. То есть, конечно же, это все еще Фушигуро – невозмутимый, непроницаемый, непрошибаемо спокойный. Но теперь он может закатить глаза, когда Сукуна говорит какую-нибудь глупость, или раздраженно на него зыркнуть, или приняться ворчать вместо того, чтобы холодно чеканить слова, как раньше. И взгляд этих ярких пронзительных глаз… Они перестают так остро, так прицельно резать Сукуну холодом. Перестают прошибать до позвонков безразличием. Теперь Фушигуро смотрит на него обычным спокойным уверенным взглядом – иногда более острым, иногда более твердым, иногда даже немного холодным. Но никогда – безразличным. Но никогда – насквозь-и-мимо, как по гребаному предмету интерьера. Казалось бы, просто делать, незначительная ерунда – но такая бесценная деталь и вовсе, абсолютно не ерунда. И в глазах эти теперь провалиться хочется все сильнее, все сложнее взгляд от них отвести. Черт. Черт. Черт. А еще – еще – появляется то, о чем Сукуна так давно думал, чего так давно хочет. Появляются разговоры – самые обычные разговоры обо всем и ни о чем с Фушигуро, которые все еще включают в себя обмен сухим сарказмом и некоторую едкость, которые вписываются абсолютно идеально. И просто говорить с ним и впрямь оказывается так прекрасно, как Сукуне и казалось – еще прекраснее, чем казалось, на самом деле. И их перепалки теперь, когда в них нет злобы, нет попыток по-настоящему задеть, уколоть, действительно ядом швырнуть – приносят только еще больше удовольствия, превращаются в дискуссии, в шутливые, несерьезные споры. И даже, черт возьми, то, как Фушигуро теперь здоровается с ним – вроде бы, все та же официальная фраза, вроде бы, все тот же короткий кивок… Но ощущается совершенно иначе. Лучше. Светлее. Прекраснее. И от всех этих изменений Сукуна в восторге. И каждое из этих изменений он выхватывает едва не с трепетом. И теперь он никогда больше не ослушивается приказов Фушигуро – даже об этом не задумывается, черт возьми. Никогда.

***

Кроме одного раза.

***

Но Сукуна, на самом деле, не жалеет об этом разе – потому что он действовал на чистых инстинктах. Да, Фушигуро приказал ему не лезть – но в него летела ебаная пуля, что ему нужно было делать?! Сукуна, опять же, бросился вперед на чистых долбаных инстинктах. Сбил с ног. Выстрелил в стрелявшего ублюдка сам – в ногу, хотя хотелось пристрелить его к чертям. – Ты не можешь требовать, чтобы я оставался в стороне, когда тебя могут прикончить, Фушигуро, – разъяренно рычит Сукуна – на что Фушигуро в противовес ему холодно, ровно отвечает: – Могу и буду, Рёмен. Именно так работает подчинение приказам. А ты опять меня ослушался! – Это не… – пытается Сукуна. – Но… Блядь! Что он должен сказать?! Что это не то же самое? Что он не мог просто стоять и смотреть, как Фушигуро прикончат? Что он гребаный эгоист и знал – если прикончат Фушигуро, то сам сдохнет тут же, на месте? По какой бы то ни было ебаной причине?! Никакой из этих ответов Фушигуро не устроит – некоторые из этих ответов Сукуна нихуя не готов озвучивать. Поэтому он только рычит. И разъяренно выносится оттуда, напоследок хлопнув дверью. В следующие дни атмосфера в отделении стоит такая, что даже те, первые недели, когда они с Фушигуро только начали работать вместе, ни в какое сравнение не идут. Все пытаются держаться подальше и от Фушигуро, один взгляд которого может, кажется, заморозить, и от Сукуны, один взгляд которого может, кажется, испепелить. Все. Кроме Годжо. Который сияет широкой улыбкой и выглядит так, будто занятнее шоу в жизни не наблюдал. – Ах, как же хорошо, что в отделении одновременно воцарилась и Арктика, и пустыня! Одно другое уравновешивает, не находите? Когда Сукуна с Фушигуро одновременно бросают раздраженные взгляды на весело провозгласившего это Годжо, впервые за последние несколько дней сходясь в чем-то – сам Годжо только громогласно хохочет. Вот же сволочь, ну.

***

Мирятся они с Фушигуро самым неожиданным образом. Потому что на следующий после комментария Годжо день, когда они сидят в одной из этих засад, которые одновременно заставляют Сукуну выкручивать инстинкты на максимум, и остаются невероятно скучными – он вдруг ловит себя на том, что говорит, на Фушигуро не глядя: – Знаешь, а ты же никогда не спрашивал. – О чем? – переспрашивает внимательно оглядывающий окрестности Фушигуро, и Сукуна передергивает плечами. Блядь. Ну начал, теперь продолжай уже, черт возьми. – О том, почему меня понизили и перевели в другой отдел. Я знаю, что в моем деле об этом ни слова, – но тут в его голове вспыхивает догадка, и он хмыкает: – Или тебе Годжо рассказал? – Он хотел, – признает Фушигуро, и теперь, хоть Сукуна все еще не смотрит на него – ощущает на себе внимательный взгляд. – Но я отказался. Предпочел бы, чтобы ты рассказал сам, если однажды захочешь. Дерьмо. Вот как Фушигуро умудряется из колеи выбить всего несколькими словами? Медленно выдохнув, Сукуна наконец оборачивается, чтобы заглянуть в серьезные, внимательные глаза Фушигуро. Наконец признает. – Я избил задержанного до полусмерти, – и внимательно в эти глаза вглядывается, ища осуждения, презрения, отвращения… Но Фушигуро смотрит все так же спокойно, ни единой чертой, ни единой мышцей не дрогнув. И хотя Сукуна знает, насколько непроницаемым он может быть, внутри все равно что-то отпускает от того, что Фушигуро просто ждет дальнейших объяснений, а не тут же выписывает приговор. Так что Сукуна принимается эта объяснения озвучивать: – Он был серийным насильником, и я видел, что он делал со своими жертвами, – а вот в голос Сукуны презрение, отвращение неконтролируемо пробиваются. За годы своей работы он видел много, гребаные тонны дерьма – но это, те жертвы, с которыми ему пришлось пообщаться, их безжизненные голоса, мертвые глаза и равнодушные слова о том, что они предпочли бы умереть, ужас, который он с ними сотворил… Сукуна выплевывает: – Я много что в этой жизни могу понять. Я могу понять, когда некоторые воруют и даже убивают, потому что их загнали в угол, из желания защитить и защититься, даже из гребаного животного страха. Я сам был по ту сторону – так что я, блядь, могу понять. Это не значит, что я их буду жалеть или давать послабление – точно так же, как никогда не жалел и себя. Преступление остается преступлением, и я делаю для них то, что могу и чего они заслуживают – честное расследование. Разбираюсь в деталях, пытаюсь понять, имела ли место самозащита или состояние аффекта, или человек просто ублюдок. Но это… – Сукуна зло скрипит зубами. – Есть вещи, которые я не могу понять, блядь. Которые я отказываюсь понимать. И когда этот ублюдок начал смеяться и радостно смаковать то, что он делал – я, блядь, не выдержал. Ни о чем не жалею, – напоследок жестко припечатывает он. И он ждет, что вот теперь Фушигуро отреагирует. Ждет, что вот теперь будет и презрение, и отвращение, и осуждение… Но ничего из этого не получает, когда Фушигуро спокойно кивает: – Теперь ясно. Это заставляет Сукуну удивленно моргнуть. – И все? – неверяще переспрашивает он – и затем добавляет чуть едко: – Ты же весь такой правильный, Фушигуро. И никакого осуждения, а? Получается куда грубее, чем Сукуна планировал. Это заставляет его мысленно выматериться – у них только начало все налаживаться, какого хуя надо все портить?! И он уже хочет как-то все исправить, что-то добавить в более ровных, спокойных интонациях, хотя хер же знает, что… Но Фушигуро вдруг морщится и отводит взгляд, тихо говоря: – Не такой уж я правильный. Секунду-другую он молчит, глядя на мир за окнами машины – но Сукуна нутром чует, что он решает, стоит ли что-то говорить, так что не мешает ему, ждет, боясь даже вдохнуть, чтобы не склонить случайно чашу весов к «не говорить нихуя». В конце концов, Фушигуро вновь оборачивается к нему, внимательно смотрит своими непроницаемыми глазами и ничего не выражающим говорит: – Когда я был подростком, лет двенадцать-тринадцать, у меня была привычка поколачивать всяких мудаков в моей школе. Сатору тогда обрабатывал мои раны и, делая вид, что совершенно не обеспокоен, весело говорил, что однажды из меня выйдет отличный полицейский, – хмыкает он напоследок, и голос его, как и глаза, едва уловимо смягчаются при упоминании Годжо. Пару секунд Сукуна просто пораженно на него смотрит – а затем тихо говорит: – Когда я однажды попался и мне начал грозить реальный срок, потому что к тому моменту я уже был совершеннолетним – ко мне в камеру пришел Годжо и, широко скалясь, дал мне выбор. Либо реальный срок – либо условный, но если я буду содействовать полиции, выдам своих подельников, нигде не облажаюсь и не попытаюсь их наебать. И с определенными перспективами на будущее, если я вдруг втянусь. Я согласился, выдать всех этих ублюдков мне было только в радость, а тут еще и бонус в виде отсутствия реального срока. Но, конечно, был уверен, что нихрена не втянусь и свалю оттуда, как только смогу – и вот мы здесь, – тоже хмыкает он напоследок. Это, в общем-то, причина, почему Сукуна, хоть Годжо его и бесит – не сопротивлялся, когда его перевели именно в это отделение. Почему сам сюда попросился, хотя в жизни этого вслух не признает – пусть Годжо наверняка и так знает. Эта сволочь всегда и все знает. Почему хорошо понимает, насколько хорошо и без сбоев работает интуиция Годжо – и насколько по-еблански то, что хотелось думать, будто в случае Фушигуро она дала сбой. Почему, хоть Годжо и бесит. Сукуна все же знает, что в своем деле он хорош, и в некоторой степени ему доверят – хотя по пальцам одной руки можно пересчитать тех, кому в своей жизни Сукуна когда-либо хоть немного доверял, да и тех будет мало. А такого инстинктивного доверия, как к Фушигуро во время их заданий – а чем дальше, чем больше и более осознанного, повседневного доверия. Он и вовсе раньше представить себе не мог. Секунду-другую Фушигуро лишь смотрит на него с непроницамым выражением лица – но затем уголки его губ дергаются, а изо рта вырываются несколько тихих, сиплых смешков. И Сукуна оцепенело на него смотрит, оцепенело его слушает. И это не первый раз, когда он слышит смех Фушигуро – но первый, когда тот смеется из-за него, для него. И это меняет все. И это заставляет Сукуну благоговеть. Но затем Фушигуро говорит: – А сатору знал, что делает, когда делал нас напарниками, правда? Сукуна моргает. А в следующую секунду смеются они уже оба.

***

Да уж. Эта сволочь всегда и все знает.

***

Очень скоро их короткая вспышка веселья прекращается вместе с засадой, сменяясь мрачной готовностью.

***

Но смех Фушигуро оседает далеко и надежно за ребрами Сукуны. Но смех Фушигуро заставляет Сукуна окончательно признать.

***

Что он. Блядь. Вляпался.

***

В свой выходной Сукуна вызванивает Кугисаки – и они идут бухать. Когда Сукуна наебенивается достаточно, чтобы его язык развязался – для чего приходится нехерово так в себя влить, кто-нибудь другой и откинулся бы. Он наконец признает, пытаясь определиться, в какое из лиц двух сидящих перед ним Кугисаки смотреть. – Думаю, я вляпался в Фушигуро, – заявляется Сукуна громким шепотом, будто самый большой ебаный секрет – и обе Кугисаки начинают выглядеть так, будто очень пытаются не заржать, когда заявляют: – Думаю, я знаю. – Да я сам только недавно узнал! – возмущенно вскидывается Сукуна, едва не падает – и обе Кугисаки закатывают глаза. – Да все было очевидно с тех пор, как ты смотрел в его удаляющуюся спину, как влюбленный щеночек, пока пытался избавиться от наручников, которые он на тебя надел. Уверена, ты те наручники до сих пор хранишь, – напоследок добавляет она ехидно, и Сукуна открывает рот. И тут же закрывает рот.

***

Ну да. Он хранит.

***

Блядство.

***

Когда утром Сукуна просыпается с пустыней во рту и грохотом барабанов в голове – он отправляется в ванную, заглядывает в зеркало. После чего он звонит Кугисаки и заявляет: – Ленивая ты пизда, – глядя на надпись на своем лбу… Я *сердечко* Фуши. – Что, даже полностью написать было влом? – У тебя не настолько большой лоб, чтобы писать на нем поэмы, вялый ты хер, – после чего она задумчиво добавляет: – Хотя, надеюсь, все же не совсем вялый. Все-таки, Мегуми заслуживает самого луч… Сукуна бросает трубку. Но все равно слышит ее стервозный смех.

***

Почти сразу ему на телефон сыпятся несколько сообщений – Сукуна догадывается, что там хуета какая-нибудь, но все же открывает, читает. Просто попытайся быть чуть меньшим мудаком, чем обычно, и завоюй себе мужика. Хотя Фушигуро и полный уровень твоего мудачизма выдержит и пиздюлей тебе выпишет. Очень надеюсь, что он выпишит тебе пиздюлей. И не в сексуальном смысле! Хватит там фантазировать, гребаный ты извращенец! Сукуна хмыкает – все-таки, Кугисаки хорошо его знает. А раз хорошо знает – то и нечего такие фразы вбрасывать, а потом еще жаловаться. И способы поддержки у этой сучки, конечно, своеобразные… Но Сукуна не может сказать, что не ценит.

***

Ценить он перестает в тот момент, когда на работу ему приходится тащиться в шапке, низко натянутой на лоб, в которой он ходит весь день – потому что Кугисаки, опять же, сучка, а маркер был перманентным. А Фушигуро весь день поглядывает на него с чем-то, похожим на веселящихся чертей в глазах. А Сукуна настолько заворожен этим зрелищем, что даже не может разозлиться на Кугисаки, которая не стала бы рассказывать Фушигуро то, что он ей по пьяни рассказал – но вполне могла сказать, что нарисовала ему на лбу какую-нибудь срань. Но. Опять же. Пока Фушигуро смотрит вот так – Сукуна не против.

***

На самом деле, уже после того, как между ними все вновь приходит в норму – Сукуна, теперь достаточно остывший для этого, осознает и признает, что ощущает отголосок вины. Все-таки, он ведь обещал, клялся, черт возьми, что никогда больше приказов Фушигуро не ослушается. А на деле взял… Да и ослушался, ага. Безусловно, Сукуна все еще не жалеет о том, что сделал – не может пожалеть, черт возьми. Отлично знает, что, будто у него шанс вернуться во времени и поступить иначе – абсолютно ничего менять не стал бы. Все равно ослушался бы. Все равно полез бы отталкивать Фушигуро с траектории полета пули. Теперь-то Сукуна осознает, что Годжо подразумевал, когда говори, что Фушигуро совершенно не умеет ценить собственную жизнь и вечно на рожон лезет – и до этого, конечно, замечал, что тот постоянно в самый ад шагает без сомнений, но у них ведь в принципе работа такая. Совсем без этого никак. Но в этот раз… в этот раз было несколько иначе. В этот раз Фушигуро буквально подставился, черт возьми, явно осознавая, что делает – при этом приказав Сукуне уходить. Совершенно, ни единой долбаной секунды о себе и о собственном спасении не думая. И именно где-то здесь, в этой точке, Сукуна осознает, что готов доверить Фушигуро абсолютно все, в том числе собственную гребаную жизнь – без какого-либо намека на сомнения. Исключение из этой аксиомы лишь одно. Собственная жизнь Фушигуро. Вот ее Сукуна, похоже, самому Фушигуро доверить не может. И все-таки… он ведь помнит, помнит, черт возьми, как тогда, после гребаной морозильной камеры, сидя на ступеньке скорой – на Сукуну внимательно, цепком смотрели эти яркие и пронзительные глаза, а низкий, спокойный голос спрашивал, готов ли он выполнять приказы Фушигуро. Потому что, если иначе… …в таком случае напарниками нам лучше не быть. В случае, если Сукуна подчиняться приказам Фушигуро не готов. И что теперь? Не решит ли Фушигуро теперь, что к черту такого напарника? Не отправиться ли к Годжо попросить себе в напарники кого-то нового? От одной мысли об этом Сукуна ощущает тошноту. Но – нет. Такое точно на Фушигур не похоже. Он бы высказал все Сукуне в лицо для начала – а уже потом отправился бы о таком просить. А прошло уже несколько дней – и все еще ничего, они взаимно друг на друга злились, но о том, чтобы перестать напарниками быть, речи так и не зашло. То есть… Сукуна ведь об этом даже не задумался, черт возьми! В такой ярости был – хотя на самом-то деле в ужасе, который лишь прятал за яростью, ­– что мыслей на что-то еще, паники на что-то попросту не хватило. Не хватил – потому что воображение снова, и снова, подкидывало картинки окровавленного, бездыханного тела Фушигуро на асфальте, если бы Сукуна только не успел, если бы гребаного приказа не ослушался… Блядь! И только сильнее злился, потому что Фушигуро продолжал настаивать, продолжал рычать и спорить, говоря, что Сукуна должен был, черт возьми, уйти. Да как он мог уйти?! Зато паника приходит сейчас, когда ярость притихает – а если и Фушигуро раньше о смене напарника не задумался только потому, что был слишком занят злостью на Сукуну? А если Фушигуро задумается об этом сейчас? А если… Черт возьми! Нет уж! К такому Сукуна нихуя не готов. Конечно, если Фушигуро и впрямь примет такое решение – у Сукуны нет права его останавливать; да и не смог бы он остановить, даже если бы попытался – Фушигуро же упрямец тот еще, если уж решит что-то, остановить его не сможет, черт возьми, никто. Но как минимум Сукуна задолжал ему извинения. Нет, о своем поступке он не жалеет – но все же обещание свое нарушил, доверие Фушигуро подорвал, и гребаную вину за это ощущает. Ведь тот предоставил ему шанс даже после случая с морозильной камерой, когда Сукуна так сильно проебался. А теперь – это.

***

Черт.

***

Так что, когда они выходит вместе из отделения однажды вечером, после того как их общение пришло в относительную норму, и собираются уже разойтись каждый в свою стороны – Сукуна шумно выдыхает. Есть часть его, которая совершено не хочет инициировать этот разговор, не хочет рисковать. Ведь только же, вроде бы, все опять хорошо стало, да и о новом напарнике Фушигуро не заговаривает… Но нет. Нет. И так Сукуне несколько дней понадобилось, чтобы отыскать свои гребные яйца и решиться этот разговор начал – так что он не может отступить и струсить. Поэтому перед тем, как Фушигуро, уже явно готовый попрощаться, развернуться и уйти, успеет это сделать – Сукуна заговаривает первым. Смотрит в эти пронзительные, яркие глаза, которые в свете уличных фонарей горят как-то особенно завораживающе – и заставляет себя сказать: – Мы можем поговорить. В ответ на это в первую секунду Фушигуро моргает с явным удивлением – но затем его лицо вновь становится привычно непроницаемым, и он просто кивает. А Сукуна колеблется. Они, конечно, могут поговорить и на улице, лишь отойти чуть в сторону, чтобы никому не мешать – но сегодня довольно холодно, эти их тонкие форменные куртки абсолютно в таких случаях бесполезны, а Сукуна ведь отлично помнит, насколько Фушигуро плохо холод переносит. А их разговор может либо быстро оборваться после извинений – либо очень, очень затянуться, и черт знает, к чему приведет. Последняя мысль несколько пугает. Да и… Ну, Сукуна солгал бы, если бы сказал, что перспектива пригласить Фушигуро посидеть в какой-нибудь кофейне после работы ему не нравится. Очень даже нравится. Пусть повод и… Дерьмовый повод, чего уж там. Так что Сукуна, после некоторого колебания – все же говорит: – Может, заглянем в кофейню неподалеку? Угощу тебя кофе, раз уж задерживаю после работы. Секунду-другую Фушигуро смотрит на него чуть прищурившись, без подозрения – но внимательно и цепко, будто пытается понять, что вообще происходит. А в это время Сукуна едва удерживается от того, чтобы начать совершенно несвойственно самому себе беспокойно переступать с ноги на ногу – от чего-то мысль о том, что Фушигуро может ему отказать, горько и неприятно садит. Да бля, отчего-то. Знает Сукуна прекрасно, от чего! Пора бы уже перестать притворяться, будто не понимает – вляпался же, вляпался по самую гребаную свою макушку в долбаного Фушигуро, но храбрости на то, чтобы просто так его куда-то пригласить, не хватает. Слишком страшно получить отказ – и вспомнить не может, чтобы когда-нибудь так страшно было. А тут – повод. И можно сделать вид, будто это ничего не значит, если Фушигуро все же откажется. Но, сколько ни убеждай себя в этом – а внутри что-то все равно сбоит и треморит беспокойно. Черт. Но, наконец, Фушигуро все же кивает с абсолютно невозмутимым лицом. – Ладно. И лишь тогда Сукуна наконец выдыхает. И лишь тогда Сукуна осознает, что, пока ждал гребаного ответа, вовсе ни черта не дышал.

***

Они действительно идут в ближайшую кофейню, устраиваются за угловым столиком, подальше ото всех – Сукуна знает, что Фушигуро не то чтобы не переносит толпу, но все же предпочитает держаться в отдалении от нее, в тени. Глядя в свой гребаный кофе, Сукуна судорожно пытается подобрать слова, ощущая горечь во рту – вызванную явно совсем не этим кофе, ни глотка которого он еще сделать не успел. Ему всего-то нужно извиниться, ничего при этом не испортив и нигде не проебавшись. Звучит в теории просто, а? Тогда какого хуя на практике так, сука, сложно?! – Так о чем таком важном ты хотел поговорить? – доносится до Сукуны спокойный и ровный голос Фушигуро, когда проходит несколько минут, а он так нихуя и не говорит. Бля. Ну, хорошо, что все-таки решился пригласить в кофейню – а то вот и стояли бы неловко на улице, Фушигуро мерз бы на ветру, а Сукуна все пытался бы долбаные слова отыскать. Охуительно. Заставив себя взгляд от кофе оторвать – Сукуна смотрит на Фушигуро, как всегда спокойного, как всегда непроницаемого, с уймой чертовых вселенных, виднеющихся в его глазах. Шумно втянув носом воздух, Сукуна наконец говорит: – Прости меня. За то, что ослушался твоего приказа, – вот оно, наконец, вслух произнесенное – но тут же Сукуна морщится и добавляет, потому что без продолжения это все же не будет полноценная правда, а он уж точно узнал, как Фушигуро ценит честность: – То есть, я все еще не жалею о том, что сделал и все еще поступил бы также, если бы ситуация повторилась. Но я клялся тебе, что больше не ослушаюсь твоего приказа – и нарушил эту клятву. Так что… да, прости, ­– комкано договаривает он. После чего со странно, незнакомо замершим сердцем ждет ответа – ощущая себя так, будто на самом деле ждет приговора. Фушигуро же в ответ морщится – явно плохой знак, из-за которого сердечная мышца Сукуны беспокойно сжимается – после чего прикрывает на секунду на глаза. В нем, обычно непроницаемом и нечитаемом, начинает что-то проглядывать, что-то, похожее на… разочарование? Беспокойство Сукуны разгорается сильнее – он пиздецки, пиздецки надеется, что не так понял. Но вот Фушигуро уже глаза открывает. Но вот Фушигуро уже смотрит странным, одновременно решительным и каким-то чуть мрачным взглядом, когда тихо говорит: – Ну и за что ты тогда извиняешься, если даже не жалеешь? Теперь морщится уже сам Сукуна – ну, справедливый, в общем-то, вопрос. – За то, что нарушил твое доверие, – все также честно говорит он. – Я никогда этого не хотел. И… – зарывшись пальцами в волосы, Сукуна вновь колеблется мгновение-другое, но затем все же говорит тише, вновь ощутив эту горечь в горле: – Ну, я, вроде как, испугался, что ты можешь захотеть сменить напарника. Бля. Только запоздало до Сукуны доходит, что, возможно, не следовало этого говорить – и подбрасывать тем самым Фушигуро идею. Потому что в ответ тот вновь моргает с неприкрытым удивлением и тут же отвечает: – У меня и в мысли такой не было, – но, не успевает Сукуна с облегчением выдохнуть, не успевает полноценно ощутить, как отпускает напряжение, как исчезает давление на ребра, грозящее их к чертям сломить – как Фушигуро вдруг опять мрачнеет и добавляет: – Но… И Сукуна же напрягается вновь – едва ли не сильнее прежнего. Ебучее «но». За ним никогда ничего хорошего не следует. Тем временем Фушигуро чуть подается вперед, смотрит на Сукуну пристально, изучающе, так, будто до самых гребаных костей препарирует – и наконец продолжает ничего не выражающим голосом: – Ты не доверяешь, Рёмен? – Конечно же, доверяю! – тут же отвечает Сукуна без единого сомнения – и, решив, что этого недостаточно, твердо добавляет: – Я без сомнений тебе свою жизнь доверю. Потому что так оно и есть. Но взгляд Фушигуро от такого ответа почему-то мрачнеет лишь сильнее, становится лишь еще более внимательным и цепким, когда он спрашивает: – Тогда в чем проблема? Почему ты ослушался приказа? А затем, к ужасу Сукуны, в глазах Фушигуро вдруг появляется что-то, похожее на ту горечь, которую ощущает он сам. Может быть, даже на боль. – Я мог понять тот случай с морозильной камерой, – продолжает говорить он. – Тогда мы с тобой были мало знакомы, постоянно срались, ты не доверял мне. Наверное, были причины, да. Но в чем дело сейчас? Если ты говоришь, что доверяешь, я совсем не понимаю… И в голос его, привычно спокойный и ровный, тоже явно неконтролируемо пробиваются эти нотки горечи – а Сукуна попросту не вывозит. Попросту ловит себя на том, что не в состоянии, сука, вывезти осознание того, что это он сам. Источник этой горечи. Так что Сукуна спешит прояснить. – Я всегда тебе доверят, – честно говорит он. – На инстинктивном уровне – всегда, даже когда мы только злобно срались с тобой. Теперь к этому прибавилось и осознанное абсолютное доверие. Тогда дело было не в недоверии, понимаешь? Вначале я злился, потому что меня понизили в должности, перевели в другое отделение, заставляют подчиняться какому-то зеленому пацану младше тебя – каким я тебя тогда считал. Но с тех пор я уйму раз убеждался, что ты никакой не зеленый пацан, – твердо поясняет он. – Что ты более чем заслуживаешь доверия, а твоим приказам легко подчиняться – потому что они всегда толковые, по делу и лучшее решение в ситуации. Я никому в жизни так просто не подчинялся, как тебе, Мегуми. Это признание дается Сукуне удивительно легко – ведь правда же, абсолютная и непоколебимая. И он редко называет Мегуми по имени – хотя хочется до пиздеца, но не уверен, есть у него на это право. Но прямо сейчас оно вырывается само собой. И так приятно, так правильно срывается с языка. Поняв, что мысленно отвлекся на это – Сукуна внутренне встряхивается и продолжает: – Я давно осознал, насколько был несправедлив к тебе из-за своей злости. И та моя идиотская проверка перед тем, как мы начали работать вместе, – он непроизвольно морщится, вспомнив, каким ебланом был. – Я же и за это тебе извинение задолжал, верно? Прости. Хотя ты меня тогда отлично поставил на место, – чуть повеселев, произносит Сукуна немного дразняще – и Фушигуро на это хмыкает. Но тут же серьезнеет и говорит задумчиво: – Из-за этого я думал тогда, что мы точно не сработаешься, раз ты вот так с самого начала ни во что меня не ставишь. – Ну, да, я был ебланом, – недовольный самим собой, ворчит Сукуна, теперь целиком и полностью понимая, что заслужил весь тот холод и безразличие – но тут же вновь встряхивается и чуть ухмыляется, говоря: – Но все же было немного весело в тот день, согласись, а? Секунду-другую Фушигуро смотрит на него с ничего не выражающим лицом, и Сукуна уже думает, что тот сейчас пошлет его с таким ебланским весельем. Вот только Фушигуро вдруг, все с тем же каменным лицом, говорит: – Ладно, заковать тебя в наручники и оставить самого с ними разбираться – возможно, действительно было немного весело. В ответ на это Сукуна тут же принимается громогласно ржать, и мимо его внимания не проходит, как каменное выражение лица Фушигуро разбивается о его дернувшиеся уголки губ – дурное сердце на этом движении отчего-то спотыкается. – Хотя я уверен, что тебе понадобилось не больше пятнадцати минут, чтобы избавиться от них, – ворчит Фушигуро тут же, следом. А ухмылка Сукуны становится чуть шире, когда он не без самодовольства говорит: – Десять. И это я не старался. – Выпендрежник, – фыркает в ответ на это Фушигуро, но вместо раздражения в его глазах далекими и прекрасными искрами вспыхивает что-то весело, и Сукуна секунду-другую ощущает себя завороженным. Но затем он вспоминает, о чем говорил изначально – и тут же это отлично приводит его в себя, возвращает в реальность. Раз уж начал говорить и объяснять… Ну, нужно уже разобраться со всем разом. – И в прошлый раз, когда я ослушался твоего приказа, дело было не в недоверии, – серьезнее произносит Сукуна. – Дело было в… – и он морщится, затыкаясь. Осознает, что, хоть и пытается быть сейчас честным – не хочет признавать то, насколько его задевал холод и равнодушие Фушигуро, а уж тем более не хочет признавать, что попросту приревновал к тому сопляку Итадори. Черт. – В общем, я просто ебланил и вел себя, как мудак. Выебывался, – вместо этого говорит Сукуна сжато. – Я доверял тебе, я доверял твоему приказу, все мои инстинкты вопили, что ты прав – но я поступил назло и тебе, и самому себе. Потому что еблан, ага, – хмыкает он напоследок, но тут же серьезнеет и говорит: – И мне очень жаль, что мой идиотизм привел к тому, к чему привел. Что-то внутри него сжимается в ужасе, остро колет виной, стоит только вспомнить Фушигуро – с посиневшими губами, дрожащего, но все равно такого упрямо сильного. – Это уже в прошлом, – легко отмахивается тот Фушигуро, который сейчас перед Сукуной – живой, настоящий, дышащий, и этот подтверждение медленно выдохнуть, отгоняя воспоминания. – Ну, или я думал, что в прошлом, что это пройденный этап и больше ослушиваться приказов ты не будет, – хмыкает Фушигуро следом, явно пытаясь звучать небрежно – но вот она, вновь эта горечь в его голосе. Черт. – В этот раз, Мегуми, – вновь непроизвольно называет Сукуна его по имени, серьезно глядя при этом Фушигуро – Мегуми Мегуми Мегуми – в глаза и твердо продолжая: – Я просто не мог стоять в стороне и смотреть, как ты получаешь пулю. Да, я готов подчиниться абсолютно любому твоему приказу – но это явное исключение. О таком не проси. И, хотя Сукуна продолжает ощущать вину за неподчинение – он смотрит упрямо и уверенно. все еще уступать отказываясь. У Фушигуро же брови хмуро сходятся к переносице, и он говорит: – Я не планировал умирать там, Сукуна, – твердо и серьезно. – Скорее всего, со мной бы ничего серьезного не произошло. Да, увернуться от пули полностью я не мог – зато мог сгруппироваться и пуля не задела бы ничего жизненно важного. Я знаю, что делаю, Сукуна. – «Скорее всего», «не задела бы ничего жизненно важного», – не удержавшись, передразнивает Сукуна чуть едко, игнорируя то, как подпрыгивает сердечная мышца от этого сиплого и уверенного «Сукуна» и ощущая, как опять начинает злиться. – Ты все же совершенно не умеешь беспокоиться о своей собственной жизни, а? – Кто бы говорил. Я-то, скорее всего, по итогу был бы в порядке – но ты подставился под пулю и мог умереть, – теперь Сукуна отчетливо слышит, как в голос Фушигуро прорывается что-то злое, пробирается в прорехи его спокойствия. И рычит ответно. – Я был ровно настолько же в опасности, как и ты. Но о собственной безопасности ты совсем забываешь, а? – договаривает он не без яда, острого и ядовитого. – Если ты так думаешь – значит, все же не доверяешь мне, и, может, все же нужно пересмотреть решение о том, стоит ли нам быть напарниками, – отрезает в ответ Фушигуро с ответной яростной сталью, мелькнувшей в глазах и чуть шипящими интонациями. Это отрезвляет Сукуну лучше хука по роже. Вся его злость моментально улетучивается, сменяясь приливом ужаса. Медленно вдохнув-выдохнув, он заставляет себя сосредоточиться, сконцентрироваться, чтобы не поддаться вновь накатившей панике – ну молодец, бля! Хотел убедиться, что Фушигуро не потребует себе нового напарника – а в результате привел к тому, что как раз об этом он теперь и задумался. Охуительно просто! – Послушай, Мегуми, – произносит Сукуна уже куда более спокойным голосом, таким твердым и уверенным, как только может, пристально глядя при этом в его глаза. – Ты – лучший напарник, который у меня когда-либо был. Я доверяю тебе, и инстинктивно, и осознанно, так, как не доверял никому и никогда. Возможно, именно поэтому напарники у меня никогда долго и не задерживались – никому из них я не доверял, предпочитая работать в одиночку. Ни одного из них я не уважал достаточно, чтобы хотя бы попытаться довериться. Но тебе я доверяю. И тебя я уважаю – за силу, за стойкость, за ум, за уйму всего. Все это – абсолютная правда, которую, как Сукуна теперь понимает, ему оказывается совсем несложно, даже приятно озвучить. Потому что Фушигуро заслуживает знать. Потому что самому хочется все это сказать. И Сукна почти до отчаяния надеется, что тот услышит его, что поверит, что поймет – и, судя по тому, как сталь в ярких глазах Фушигуро чуть смягчается, кажется, он все-таки хоть немного верит. Но… Гребаное, чтоб его, но. – Но, – озвучивает Сукуна, недовольно скрипнув зубами – и тут же замолкает, пытаясь подобрать слова. – Ты не можешь вот так разбрасываться своей жизнью… – Я и не разбрасывался, – прерывает его Фушигуро тоже уже куда более спокойным, ровным голосом, с хмуро сведенными к переносице бровями, а затем твердо, упрямо продолжает. – У меня был выбор – рискнуть либо тобой, либо мной. И я выбрал. А Сукуна пораженно в ответ на это моргает. Ох. Ох, черт. Во внутренностях у него прилив одновременно тепла и ужаса. С такой точки зрения он на ситуацию совершенно не смотрел – но, очевидно, именно так на нее смотрел Фушигуро. Тепло, вызванное мыслью о том, что ему на Сукуне не плевать, быстро вымывает. Очевидно, что не плевать, черт, Фушигиуро же не равнодушный мудак! Остается лишь ужас. Потому что Сукуна совершенно определенно не хотел бы, чтобы ему в принципе приходилось делать такой выбор – но с их работой бывает всякое, да. Но уж совсем он в ужасе от того, какой именно выбор Фушигуро сделал – точно не в пользу себя. Черт! Судорожно размышляя, Сукуна пытается подобрать гребаные правильные слова. Он отлично осознает – бесполезно пытаться доказать Фушигуро, что нужно было сделать другой выбор, что нужно было позволить Сукуне подставиться. Тот не согласится. Точно не согласится, и они опять лишь поссорятся и нарычат друг на друга – а этого Сукуна совершенно не хочет. Но тут ему в голову вдруг приходит одна мысль, и он говорит осторожно: – Действительно ли тебе нужно было выбирать? – тут же спешно Сукуна продолжает, когда видит, как Фушигуро хмурится лишь сильнее, явно готовый поспорить и непонимающий: – Я хочу сказать… Может быть, в этом случае дело не в моем доверии к тебе и не в твоем доверии – а дело в доверии к нам, как к команде. Мы ведь должны прикрывать друг другу спины, в этом вся суть. Да, прикажи ты мне остаться и делать именно это, прикрывать тебе спину – под возможностью удара оказались бы мы оба, но и вероятность того, что мы пострадаем, снизилась бы. Наша работа – это в принципе всегда риск. Может быть, нам вовсе удалось бы найти вместе такой вариант, где под ударом не оказался бы ни один из нас. Только сейчас до Сукуны доходит, что, на самом деле, до сих пор им в их совместной работе, конечно, опасность уже угрожала, конечно, спины они друг другу уже прикрывали – но вот такой, непосредственной опасности, еще не было. Вот такого выбора для Фушигуро – подставиться самому, подставить напарника или подставиться обоим. Еще не было. И у Сукуны болит сердце от того, как легко Фушигуро этот выбор сделал, как упрямо его отстаивает, как не понимает, в чем вообще гребаная проблема. Как легко ему собой жертвовать. Бля. А затем Сукуна подается чуть вперед, и, глядя в пасмурные, серьезные и такие прекрасные – вот черт – глаза Фушигуро говорит тише и мягче. Но предельно уверенно: – Ты не можешь всегда выбирать жертвовать собой, Мегуми, и не можешь ждать, что я буду просто за этим наблюдать. После этих слов у Фушигуро появляется какое-то совсем уж сложное выражение лица, одновременно нечитаемое и хмурое, совершенно непроницаемое и наполненное какой-то эмоцией, отображающейся в его ярких глазах, которую Сукуна не может понять. Может только чуть завороженно пялиться. – Дело не в том, что я не доверяю нам, как команде, – наконец, говорит Фушигуро. – Просто… – и тут он прерывает сам себя, морщится, будто не может отыскать правильных слов. Поэтому Сукуна осторожно продолжает вместо него: – Просто собой тебе пожертвовать проще, чем допустить вероятность, что из-за твоего решения может пострадать кто-то еще? – а затем, тише и уязвимее, продолжает: – Что из-за твоего решения могу пострадать я? На это Фушигуро ничего не отвечает – но его взгляд, одновременно упрямый и тоже будто бы уязвимый, само его молчание говорит все без слов. Бля. – Но тогда ты должен понять, почему я не могу просто смотреть, как ты подставляешься под удар, – сипло отвечает на это Сукуна. На секунду-другую Фушигуро прикрывает глаза. Шумно выдыхает. А когда вновь открывает – смотрит уже куда более знакомым, спокойным и уверенным взглядом, и вдруг, неожиданно говорит: – У нас с моим предыдущим напарником была довольно неплохая команда. Он к нам в отделение как-то забегал поздороваться и поговорить, может, ты замечал и знаешь его. Зовут Итадори Юджи. Ха. Да уж, Сукуна замечал и едва удерживается от того, чтобы поморщиться. Замечал, приревновал, повел себя, как еблан – из-за чего они с Фушигуро застряли в морозильной камере и тот чуть не погиб… Нет уж. Этого Фушигуро лучше не знать. Впрочем, ответ он и не ждет, уже продолжая: – Но поначалу команда из нас совершенно не выходила, мы разные и попросту друг друга не понимали. Понадобилось время, чтобы притереться друг к другу, чтобы лучше друг друга узнать и понять – вот после этого да, из нас и впрямь неплохая команда вышла. Но с тобой… – и Фушигуро чуть склоняет голову на бок, в глазах его что-то завораживающе вспыхивает, когда он говорит: – С тобой все выходит само собой, на каком-то инстинктивном уровне. Даже когда мы сраемся, злится друг на друга, рычит – команда из нас все равно отличная. По крайней мере, мне так кажется. – Да, мне тоже, – говорит Сукуна, ощущая, как на губы сама собой наползает улыбка. Он-то уже с тошнотой ждал, что Фушигуро сейчас ему расскажет, насколько идеальным напарником был тот сопляк и как сильно Сукуна ему уступает… Но нет. Совсем нет. За ребрами растекается тепло – а затем и вовсе становится такой мощи, что грозит проломить ребра, когда Фушигуро говорит: – И я тоже не хотел бы это потерять, – но затем он вновь хмурится, серьзнеет и припечатывает: – Ты все еще не должен ослушиваться моих приказов, Сукуна. Из нашей работы ни черта не выйдет, если так продолжится. – Да, знаю, – морщится Сукуна. – Прости. – Но ты все еще не жалеешь, – вздыхает Фушигуро проницательно. И Сукуне, в общем-то, ничего больше не остается, кроме как виновато подтвердить: – Не жалею, – но тут же он тверже продолжает: – Но в любой другой ситуации я никогда тебя не ослушаюсь. Никогда, Мегуми. Секунду-другую тот внимательно, пристально на Сукуну смотрит, дотягиваясь взглядом до самых позвонков – затем что-то в его глазах вдруг, совершенно неожиданно, едва уловимо смягчается, когда он ворчит: – Ладно, может быть, в чем-то ты прав и мой приказ в этот раз был… не самым рациональным. Из-за чего Сукуна совершенно пораженно моргает. Из-за чего Сукуна также пораженно выдыхает: – Ух ты. Не ожидал услышать от тебя что-то такое, – правда ведь не ожидал, даже не надеялся, черт возьми – просто Сукуна нихрена не мог смириться с тем, что Фушигуро так легко, так бездумно собой жертвует. А тут вдруг… Это. Вау. – Только не надейся теперь, что подобное вдруг станет частым явлением, – хмыкает Фушигуро в ответ, и Сукуна выпадет из ступора, коротко смеется. – И в мыслях не было, – фыркает он в ответ – но затем серьезнеет и добавляет тише, внимательно в глаза напротив глядя: – Просто хотя бы постарайся думать и беспокоиться о себе немного больше, а? – Ничего не могу обещать, – отвечает на это Фушигуро – и Сукуна догадывается, что это должно было быть шуткой. Но выходит слишком честно и серьезно для шутки. Из-за чего Сукуна ощущает, как собственные губы избигаются в каком-то грустном подобии улыбки – ну, он и не ждал, что из-за одного разговора Фушигуро вдруг перестанет так наплевательски к себе относиться. Что ж. Ладно. Тогда для того, чтобы подумать о Фушигуро – у него будет Сукуна. Обещание, которое Сукуна озвучивает сам себе – но вслух не говорит, уверенный, что Фушигуро такое не понравится. Уж точно не с его гребаной жертвенностью, чтоб ее.

***

И это обещание Сукуна твердо намерен. Черт возьми. Сдержать.

***

– Но не рассчитывай, что я не заметил, как ты ловко увернулся от тебя того, что вообще-то сам бросился летевшей в меня пуле на перерез. Когда эти твердые, серьезные слова прилетает Сукуне под дых – он едва не воет от разчарования. Черт. Все-таки Фушигуро заметил, да? Да на что он вообще рассчитывал, если и впрямь думал, будто не заметит?! Каким образом на это ответить, Сукуна не знает – потому что он все еще ни о чем не жалеет и все еще поступил бы точно также, будто у него возможность что-либо изменить. И снова поступит, если придется. Но такой ответ Фушигуро определенно не понравится, и Сукуна понимает, что так просто тот эту тему не оставит – и все же… Все же прямо сейчас Сукуна подается вперед. Смотрит в яркие, серьезные и пасмурные, такие прекрасные глаза Фушигуро – тоже предельно серьезно, и также серьезно говорит вместо прямого ответа: – Думаю, ты и так уже догадался – но у меня всегда были проблемы с подчинением. С тобой их нет. С тобой я готов подчиняться любому твоему приказу, Мегуми. Абсолютно любому – кроме того, который причинит тебе вред. Да, такой ответ тоже Фушигуро не понравится – Сукуна прекрасно это осознает. Зато он предельно честный. А Фушигуро ведь ценит честность, а? И Сукуна видит, как брови того сильнее сходятся к переносице, завороженно наблюдает за тем, как в ярких радужках появляется что-то мрачное, очевидно – и ожидаемо – недовольное. Но вместе с тем там появляется и что-то более мягкое, почти теплое – как пробивающийся сквозь тучи солнечный свет. Ох. От этого у Сукуны сердечная мышца принимается в ребра въебываться, как оголтелая, совсем обезумевшая, и, понимая, что попросту на глаза Фушигуро залип, на самого Фушигуро залип, что ощущение, будто оторвать от него взгляд – словно вырвать себе половину внутренностей. Сукуна резко заставляет себя отвернуться. Бля. И правда – будто половину внутренностей вырвал. Прежде, чем Фушигуро успевает ответить и начать спорить – и он наверняка начнет, наверняка, опять же, так просто не оставит тему того, что Сукуна бросился пуле наперерез. Сам Сукуна вскакивает на ноги, бормочет что-то о том, чтобы сделать еще заказ. И, возможно, сбегает.

***

Точно сбегает.

***

Вот только от самого себя и от глаз Фушигуро, восхитительно и разрушительно отпечатавшихся у него под веками. Сукуне уже явно не сбежать.

***

Когда ему в напарники назначают какого-то совсем еще зеленого пацана – конечно же, от восторга Сукуна максимально далек. Но это только поначалу. Очень скоро он уже в абсолютном восторге.

***

Как и сейчас. В восторге – и в ужасе от собственного восторга.

***

Вот черт.

***

После этого их перепалки становятся еще мягче, их яд становится совсем беззлобным. Даже в те моменты, кода они друг на друга по-настоящему злятся – хотя такое случается все реже, и реже, и реже, – в спорах и ссорах больше никогда не появляется реального желания уязвить, задеть, причинить боль. Во фразах Сукуны, обращенных к Фушигуро – больше никогда, никогда, черт возьми. Нет реального желания боль причины. Вот только он все еще остается отбитым мудаком – и иногда это попросту происходит случайно. Но Сукуна постепенно начинает распознавать подобные моменты. Постепенно у него выходит останавливать себя раньше, чем какое-нибудь действительно, по-настоящему ядовитое дерьмо – которого он даже, черт возьми, на самом деле не думает – сорвется с его идиотского языка в адрес Фушигуро. А если все же срывается… Ну, теперь проблем с тем, чтобы попросить прощения, у Сукуны больше нет – но только если дело касается Фушигуро. Ни с кем больше. Никогда. Они двое все чаще просто разговаривают – все больше в их разговорах мелькает не только всяких деталей, кажущихся неважными, но на деле бесценных. Также там начинает мелькать и что-то личное, что-то об их прошлом. О рубцах и кровоточащих ранах у них внутри. И Сукуна отчаянно ловит каждую деталь, которой Фушигуро готов с ним поделиться – понимая, какой это огромный уровень теперь уже осознанного доверия для него. Этот факт заставляет Сукуну все сильнее благоговеть. А доверие это так сильно хочется уберечь, заслужить, защитить от собственных же возможных проебов. В это время самому Сукуне оказывается куда легче делиться с Фушигуро чем-то личным, чем казалось, что должно быть – он ведь в принципе не привык к тому, чтобы душу там изливать или прочему подобному дерьму. Но ведь это же Фушигуро – он всегда уверенный и спокойный, внимательный и проницательный, выслушивает все до последнего слова прежде, чем что-либо сказать. Прежде, чем сказать честно все, что думает – это Сукуна пиздецки ценит. Но в то же время не проходясь ржавым гвоздем по ментальных рубцам на внутренностях – что, как выяснилось, Сукуна ценит тоже. Ценит эту способность Фушигуро быть предельно честным. И одновременно с этим – тактичным и вежливым, когда это действительно нужно. Абсолютно точно Сукуна знает – ни с кем больше в принципе не получилось бы личным и болезненным делиться. Это только Фушигуро. Это всегда – Фушигуро . И Сукуна все отчетливее и отчетливее понимает, что разговоры с Фушигуро действительно оказываются невероятно увлекательны, впрочем, и их как перепалки, теперь совсем дружелюбные, какие-то теплые. А еще в их рутину постепенно вплетаются вот такие походы вдвоем в кофейню, если найдется на это время – иногда в обед, но на такое редко выпадает возможность. Чаще – после работы. Когда у них свободные вечера. Только теперь – без сопровождающих их тяжелых разговоров, и они говорят обо всем и ни о чем, у них появляется все больше общих, принадлежащих только им двоим, шуток, Сукуна все больше узнает о Фушигуро, с восторгом продолжая выхватывать каждую деталь. И это так чертовски ему нравится. И так чертовски сильно ему хочется, чтобы Фушигуро превратился в Мегуми, Мегуми, Мегуми. И так чертовски сильно ему хочется надеяться, что их уже можно называть не просто напарниками, не просто коллегами. А друзьями. Но еще…

***

…еще, может, Сукуне это только кажется, может, он настолько этого хочет, что начинает себе надумывать – но он ощущает, как воздух между ними все отчетливее электризуется. Как нарастает напряжение, приятно давящее Сукуне на ребра. Как между ними иногда возникают вот эти моменты, когда они пересекаются взглядами – и почему-то не отводят их тут же, и смотрят друг на друга, и Сукуна в ярких и пронзительных глазах Фушигуро пропадет до тех пор, пока их что-то не отвлекает. Пока что-то не заставляет их друг от друга взгляд оторвать. Как иногда, когда они случайно соприкасаются руками – ни один из них не спешит тут же касание прерывать, и оно длится, и длится, и длится… длится какие-то считанные секунды, на самом деле, пока они все же друг от друга не отстраняются. А Сукуне кажется – растягивается на вечность. И в то же время обрывается так отчаянно, так страшно быстро. А Сукуне кажется – направленный на него самого взгляд Фушигуро будто все сильнее оттаивает, будто все чаще мелькает в нем отголосками что-то теплое, что-то ласковое, что-то, черт возьми, даже нежное, от чего идиотская сердечная мышца стопорит стук так, как ни с кем и никогда до него не было. Как ни с кем и никогда не могло бы быть. Кроме Фушигуро. А Сукуне кажется – тот факт, что он в принципе может все это увидеть, что ему позволено это увидеть, это тоже как следы все увеличивающегося, бесценного доверия Фушигуро к нему. Как будто тот сам все сильнее перед ним открывается. А Сукуна кажется – кажется, кажется, черт возьми, кажется – что там, за тонами непроницаемости, за отголосками ласки и нежности, за тенью мягкости и тепла, иногда, до крайности редко, и все же чаще и чаще, можно увидеть и что-то более темное в этих удивительных глазами со всеми их галактиками. Что-то более мрачное, что-то более жадное. Что-то бесовское, что-то, тянущиеся из тщательно контролируемых преисподних, которые там, бок о бок с галактиками. Что-то более голодное и более жаждущее. Что-то абсолютно завораживающее и прекрасное. Что-то, резонирующее с собственным голодом Сукуны, который внутри него все нарастает и нарастает к Фушигуро там, бок о бок с нежностью – и который он так тщательно подавляет, рычит на него, не позволяет на первый план выступить. Ведь так дохрена страшно все испортить. Испортить то, что только начинает отстраиваться. Испортить что-то невероятно ценное, важное и все еще кажущееся таким хрупким между ними. Испортить – потому что слишком жадный, слишком много хочет. Хочет всего, чего только захотел бы от него сам Фушигуро – вот только в том-то и дело, чтобы он захотел хоть чего-то Сукуны. А Сукуна совсем на это не рассчитывает – потому пытается наслаждаться тем, что у них уж есть. Этой бесценной дружбой, этим бесценным доверием. Но затем во взгляде Фушигуро, обращенном на него, в его пронзительных глазах с их галактиками и их преисподними, с их ласковыми бесами, с их светом и их тьмой – вдруг мелькает вот этот отголосок голода, отголосок жажды, от которого у Сукуны сбивается сердечный ритм, сбивается дыхание, сбивается весь гребаный мир. И ему начинает казаться, как будто. Будто…

***

…будто шанс все же есть. Шанс на что-то большее, чем дружба. Шанс на то, что и Фушигуро тоже может хоть чего-то от Сукуны хотеть – а тот ведь все, абсолютно все ему отдаст. Лишь одно слово. Лишь один взгляд. Сердце из грудной клетки вырвет, ему протянет – и ни секунды об этом не пожалеет, даже если оно ту же окажется комком гнили на полу. Уже ведь вырвал, на самом деле. Уже ведь протянул. Теперь же стоит, как дурак, ждет – отшвырнет Фушигуро или все-таки примет.

***

Вот только заслужил ли Сукуна, чтобы принял-то, а?

***

Да и вообще – наверняка ему все это просто кажется. Кажется. Кажется…

***

А потом выясняется, что нет, не казалось. А потом это напряжение взрывается.

***

…и все ломается.

***

На самом деле, все начинается довольно неплохо. Все начинается охуенно, если уж честно. Потому что однажды, во время ночного дежурства Фушигуро, когда Сукуне не спится – он решает прийти в отделение и поприседать тому на уши. Ну, или же он делает это просто потому, что хочет и может. Ну, или же не спалось Сукуне как раз по той простой причине, что он снова, и снова, и снова думал об этом – о том, чтобы прийти к Фушигуро и провести эту ночь там, с ним, на дежурстве, за разговорами, и едой, и вызовами, если не повезет. Совсем неважно. Кого волнуют детали? Но вот, казалось бы – от дежурств ебучих наоборот бежать надо, от ебучей работы бежать надо, выхватывая любою возможность отдохнуть от всего этого. А Сукуна – вот, обратно в отделение добровольно бежит. И причина тому, конечно же, лишь одна. Фушигуро-гребаный-Мегуми. Черт. Суть в том, что Сукуна все же приходит – и притаскивает с собой несколько контейнеров с едой, потому что Фушигуро, этот придурок, вечно забывает пожрать, в принципе вечно о себе забывает, ну а ему самому нравится готовить. И еще сильнее Сукуне нравится наблюдать, как Фушигуро ест то, что он приготовит. И вот они едят, шутливо переругиваясь. И все идет, в общем-то, очень даже неплохо – никаких сложностей пока не возникло, ночь выдалась тихая и спокойная, а Сукуне уже удалось несколько раз заставить уголок губ Фушигуро дернуться в намеке на улыбку, что он считает невъебенным успехом. И прячет каждый из моментов бережно себе за ребра. И в какой-то момент Фушигуро, отставляя уже пустевший контейнер – вдруг качает головой, и, глядя на Сукуну с ничего не выражающим лицом говорит таким же ничего не выражающим голосом: – Странный ты все-таки. Все от ночных дежурств бегут – а ты, наоборот, в отделение прибежал добровольно. Но при этом в глазах у него, там, в этих ярких, обычно непроницаемых радужках – искрит что-то веселое, что-то бесовское, что-то дразнящее, что-то абсолютно завораживающее и Сукуну к себе приковывающее. И все же он заставляет себя внутренне встряхнуться, заставляет себя не замирать, как еблан, а на Фушигуро по-еблански не пялится. Обдумывает только что услышанные слова. Осознает их, моргает оторопело… А затем начинает ржать. – Я и сам об этом думал, пока в отделение собирался, – весело фыркает Сукуна, отсмеявшись, и поражаясь тому, как они с Фушигуро иногда в одном направлении мыслят. Хотя, наверное, пора бы перестать поражаться. Учитывая их интуитивное доверие и абсолютную слаженность там, в поле, на заданиях; учитывая, насколько отличная из них команда. Но Сукуна все равно приятно поражается каждый раз – и, может быть, никогда не перестанет. Не хочет переставать. Правда, тут же он серьезнеет, заглядывает в глазах Фушигуро – одновременно серьезные и дразнящие, веселые и уверенные, сосредоточенные, вроде бы, на Сукуне, но тот прекрасно знает, что ни на единую секунду он о работе не забывает. Наверное, это должно хоть немного раздражать – все-таки, жадная, мудацкая часть Сукуны хочет все внимание Фушигуро лишь себе одному. Но вместо этого – вызывает уважение. Восхищение. И Сукуна смотрит на него, и смотрит, и смотрит, и смотрит – никогда не может насмотреться, значит, что за тысячу лет не смог бы. И вдруг он сам серьезнеет, и говорит уже тише, уже как-то более хрипло и абсолютно неконтролируемо, не успевая себя остановить. Хотя не уверен, что стал бы останавливать, даже если бы мог: – Но есть одна очень важная причина. И вот это, весело-дразнящее, искрящееся во взгляде Фушигуро – вдруг темнеет до чего-то более твердого, жадного, от чего у Сукуны вдох в трахее застревает. И атмосфера вдруг меняется, из легкой, дразняще-веселой – становится более густой и тяжелой. Но не в плохом смысле. В том смысле, что воздух вдруг начинает ощущаться предгрозовым, статичны, шибающим по венам током. И Фушигуро спрашивает в ответ своим обычным, спокойным голосом: – И что же это за причина такая? А Сукуна, завороженный, плененный, абсолютно в Фушигуро пропадающий. Пропадающий в его потемневших, но все таких же ярких радужках, пропадающий в его низком, уверенном голосе, пропадающих в его длинных ресницах, и в его взъерошенных волосах, и в выемке его острой ключицы, едва проглядывающей из-за ворота расстегнутой форменной рубашки. Пропадающий. Пропадающий… Выдыхает совершенно сбитым, осипшим голосом: – Очень красивая причина. Проходит секунда. Еще одна. Сукуна восторженно наблюдает за тем, как взгляд Фушигуро темнеет еще сильнее, как проглядывают его преисподние, его бесы, его голод, его контролируемая прекрасная тьма. И сердце – в кадык. И в глотке – пустыня. И атмосфера – густая и плотная, током по жилам шибает. И взгляд – на тонкие, восхитительные губы, которые Сукуна так сильно, так отчаянно на вкус попробовать хочется, но ведь нельзя же, нельзя, нельзя… Вот только он по периферии зрения замечает, как в тот же миг взгляд Фушигуро. Опускается на его собственные губы. А в следующую секунду они вновь смотрят друг другу в глаза. Смотрят – и кажется, проваливаются обоюдно, будто не одни только Сукуна к хуям здесь пропадает. Проходит секунда. Еще одна. Где-то призрачным эхом отдается гром. Где-то призрачным блеском молния раскалывает небеса – и внутренности Сукуны – надвое. Где-то…

***

…здесь, между ними.

***

Что-то взрывается.

***

А затем, знакомо синхронного, без единого слова, не сговариваясь, интуитивно ощущая друг друга, интуитивно друг другу доверяя. Они навстречу друг другу движутся.

***

…и вот они жадно, голодно целуются. И Сукуна не уверен, как это случилось. Не уверен, почему это случилось. Не уверен, почему именно сейчас, каким гребаным образом ему так повезло, ведь не рассчитывал, не надеялся даже, черт возьми! Не уверен, не снится ли ему происходящее – может, на самом деле он так и отрубился, лишь собираясь в отделение к Фушигуро, а теперь видит такой охуенный, прекрасный сон. От которого уж точно никогда не хочется просыпаться. Но затем Фушигуро прикусывает его губу, будто считывает мысли, будто знает – Сукуне нужно заземление, будто доказательство реальности происходящего. И это оказывается больно. Идеально больно. Восхитительно больно. Боль – как доказательство реальности. Нет, все же не гребаный сон, все же просыпаться ото сна, разочарованным и отчаянным, жаждущим вернуться обратно – не придется. Черт. Черт. Черт. Из горла Сукуны в ответ на этот укус вырывается звук – довольный, рычащий, нуждающийся звук, за который должно быть стыдно. Но нихуя не стыдно. Особенно, когда Фушигуро в ответ вжимает его в стол и набрасывается еще более голодно, жадно, абсолютно идеально. И губы его на вкус – как свет, как тьма, как жизнь, как долбаное совершенство. А Сукуна не уверен уже в том, что же такого великого он сделал в прошлой жизни. Раз в этой заслужил такое. И Фушигуро, жадный, горячий и охуенный, целует его так, будто тоже ебаными месяцами этого жаждал. И вот Сукуна меняет их местами, подхватывает его бедра, усаживает на стол – и что-то с грохотом падает. Но кому не похуй вообще? И вот Фушигуро обхватывает его торс своими длинными сильными ногами, и вот Фушигуро кусает его под линией челюсти, и вот Сукуна слышит долгий гортанный стон, вырывающийся из его собственного горла. И он столько гребаных раз представлял себе это – так, черт возьми, пытался не представлять, но раз за разом срывался, бля. Но реальность все равно оказалась несоизмеримо круче любых снов. И они принимаются тереться друг о друга, лихорадочно и идеально, жадно глотая выдохи друг друга, забираясь друг другу под одежду ладонями – и как же охренительно, как же совершенно Сукуну клеймят касания Фушигуро на его коже. И у него самого уже стоит пиздец как – и не без удовольствия, пиздецки огромного удовольствия, он бедром ощущает чужой стояк. И Сукуна не уверен, чего именно он хочет. Он хочет втрахать Фушигуро в этот стол и довести его до звезд перед глазами. Он хочет, чтобы Фушигуро заковал ему руки в наручники – те самые долбаные наручники, чтоб их, которые Сукуна до сих пор с собой носит, до сих пор так и не вернул, – вжал носом в стену, как тогда, в день их знакомства, и выебал из него все дерьмо, заставив стонать и подмахивать. Он хочет рухнуть перед Фушигуро на колени – где ему самое место – и глубоко заглотить его член. Он хочет грести Фушигуро в охапку, наплевав на дежурство, на весь ебаный мир, и отвести его в свою квартиру, и разложить его на кровати, и свети его от удовольствия с ума – а попутно сойти с ума самому. С Фушигуро он всего, блядь, хочет. Всего.

***

Всего – чего только тот захочет в ответ.

***

Но затем идеальный момент обрывается, к чертям обрывается – потому что они слышат какой-то шум в коридоре. И Фушигуро тут же замирает под руками и губами Сукуны, выцеловывающего ему шею. – Подожди. Нужно проверить, – хрипит Фушигуро. Раздраженно зарычав в ответ – Сукуна все же останавливается. Потому что слово Фушигуро, приказ Фушигуро. Закон для него. Ему приходится встряхнуться, чтобы немного прийти в себя. Чтобы напоминать себе – да, точно, они ведь в отделении, у Фушигуро ведь ночное дежурство, это ведь гребаная работа, на которую попросту нельзя вот так просто забить. Ладно. Ладно, блядь. Но, когда Сукуна видит, как Фушигуро пытается соскользнуть со стола и пройти мимо него, чтобы явно проверить самому. То припечатывает: – Я сам проверю. Подожди меня. Не уходи никуда. Вообще не шевелись. Будь таким же восхитительным, как всегда. В ответ Фушигуро мягко фыркает. А Сукуны от этого звука, от этого вида, подпрыгивает сердце, подпрыгивает мир и дергается член. Еще раз зарычав, он поспешно выносится из кабинета, попутно поправляя рубашку – лишь бы побыстрее со всем разобраться. Уговаривая себя никого, черт возьми, не убивать. Ну, это точно к херам испортит им ночь. Ночь, которая вдруг начала маячить такими любопытными – попросту охуенными, черт воьми – перспективами… От этой мысли Сукуна тут же ускоряется.

***

Бля.

***

Все действительно не занимает много времени – это оказывается всего лишь случайный прохожий, который хочет узнать дорогу. А Сукуна очень, очень старается быть вежливым и не сорваться к чертям. Судя по тому, каким пиздецки испуганным выглядит человек напротив – получается у него до крайности хуево. Ну да и похер.

***

Разобравшись, Сукуна тут же поспешно возвращается, чтобы попусту не терять ни единой долбаной секунды… И застает Фушигуро, который, очевидно, не собирался не-шевелиться-и-ждать. Потому что он, вновь собранный и спокойный, выглядящий привычно невозмутимо и так, будто и не было никакого восхитительного безумия считанные минуты назад – бросает на вошедшего Сукуны ровный, непроницаемый взгляд. Из-за чего Сукуна моментально ощущает, как какое-то чувство у него за ребрами, успевшее за эти минуты промедления превратиться из голодного и жадного. Во что-то яркое, счастливое и светлое. Тут же моментально темнеет. Тут же моментально мрачнеет. Дурное предчувствие неприятно зажимает тисками ему грудину – но он все равно пытается. Криво ухмыляется. Скользит ближе. Мурлычет: – Ну так что, продолжим с того месте, где остановились, а, Фушигуро? – Не думаю, что это хорошая идея, Рёмен, – тут же следует привычной спокойный ответ абсолютно ровными интонациями. Что-то внутри, зажатое в тиски – обрушивается. Ухмылка медленно стекает с губ. Есть часть Сукуны, которая подсказывает тихо и здраво, рационально и логично. Возможно, Фушигуро имеет в виду – не очень хорошая идея только здесь и сейчас, в отделении, во время дежурства. Есть часть Сукуны, которая подсказывает тихо и здраво, рационально и логично. Возможно, тебе следует использоваться слова, те самые, которыми говорят через рот, и спросить, убедиться, что именно он подразумевал. Есть часть Сукуны, тихая и здравая, рациональная и логичная… Которую он по-еблански отказывается, нахрен, слушать. Потому что Фушигуро опять такой отстраненный. Такой холодный. В последний раз Фушигуро был с ним таким холодным, когда Сукуна бросился наперерез пуле, летевшей в него. Дурное предчувствие трансформируется в ужас. В горечь. В боль. Боль. Боль. Вот только что все было хорошо. Вот только что были обжигающе горячие поцелуи Фушигуро, и его клеймящие касания, и его сбитое дыхание. Вот только что. А теперь осталась лишь боль. И боль прячется за яростью, которую Сукуна тут же вновь привычно разжигает в себе, чтобы не было, сука, больно. Его знакомый мудацкий защитный механизм, от которого так старался себя отучить. По крайней мере, когда дело касается Фушигуро. От которого только один гребаный пиздец и проебы – когда дело касается того, что единственно важное, что самое ценное. Фушигуро-гребаного-Мегуми. Но Сукуне уже начинает нести. Сукуна уже нихрена не успевает себя остановить, за гребаный внутренний поводок одернуть. В этот раз его губы расплываются больше не в ухмылке – а в ядовитом, жестком оскале, а изо рта вдруг неконтролируемо, неожиданно для него самого вырывается: – Значит, не очень хорошая идея, да, Фушигуро? А что, по-твоему, хорошая идея, а? Ты вообще чувствовать-то умеешь? А желать чего-нибудь? За этой холодной, стальной оболочкой робота душа-то скрывается? Или ты просто какой-то ебучий механизм, существующий на одном только подчинении правилам? Не выражающий эмоций, вечно отстраненный и равнодушный? Как тебе вообще живется так, а, Фушигуро? Ты в принципе живешь-то хоть сколько-нибудь?.. …речь Сукуны резко обрывается. Резко обрывается, когда он видит, как за непроницаемостью в глазах Фушигуро мелькает боль. Когда замечает, как Фушигуро дергается так, будто Сукуна его ударил – въебал со всей мощи под дых. Когда ощущает, как любой намек на ярость тут же схлопывается, сходит на нет – и остается только сожаление, только вина, только боль. Боль. Боль. И лишь постфактум он наконец осознает, что именно сейчас сказал. Какую невозможную, невообразимую херню нес. Теперь к сожалению, к вине, к боли. Присоединяется ужас. Присоединяется желание – гребаная потребность – самому себе по идиотской роже въебать. Тут же Сукуне отчаянно хочется откатить все назад, вернуться во времени, исправить, остановить себя до того, как все это сказал – да попросту вырубить, блядь! Все, что угодно, лишь бы всей этой лживой херни не говорить. Лишь бы не стать источником этой боли в удивительных и прекрасных глазах напротив. Он же на самом деле так даже не думает, черт возьми! Он же прекрасно знает, что Фушигуро – это не только холод и непроницаемое лицо. Видел, каким открытым и теплым тот может становиться рядом с Годжо, который ему, как родитель, или тем сопляком, который был его напарником раньше, с которым они теперь друзья – и фамилию которого Сукуна уже нахуй забыл. Видел, по крупицам собирал, как Фушигуро за последние месяцы медленно оттаивал перед самим Сукуной. Медленно открывался, доверял все сильнее и сильнее. Все осознаннее и осознаннее. Знает, что внутри у него – галактики и галактики, тонны смелости, безмерные залежи силы, сердце огромное за всех этой холодной и непроницаемой маской. Просто Сукуна… Ну, он мудак. И когда ему больно – он включает мудака. А только что, от этого «не думаю, что это хорошая идея» ему было больно – вот только теперь, когда он получил ответную боль Фушигуро, самому стало лишь стократно больнее. И Сукуна, ощущая, как внутри все рушится. Рушится. Рушится. Но гораздо сильнее боясь того, что своими словами разрушил что-то внутри Фушигуро, заставил что-то внутри него вспыхнуть гребаной болью – отчаянно хочет все исправить. Да, он не может вернуться во времени, не может прошлому себе врезать. Но может что-то, хоть что-то, сука, сделать здесь и сейчас! И хотя Фушигуро уже наглухо закрылся, опять холодную маску нацепил – Сукуна знает, что эта маска скрывает гребаную боль. Возможно, боли намного больше, чем тот отголосок, что ему удалось увидеть. Боли, которую отчаянно хочется вытравить, залечить. И Сукуна даже делает шаг вперед. И рот открывает…

***

…а затем поступает вызов. Ебучий вызов, блядь.

***

И, естественно, становится не до того, чтобы объясняться. И Сукуна, раз уж он здесь – конечно же, отправляется следом за Фушигуро. Тот не спорит дальше, уже знакомо собранный и спокойный, сосредоточенный на деле – и Сукуна с беспокойством на него поглядывает. Чтобы Фушигуро – и спокойно разрешил ему тоже отправиться на вызов, когда даже не его смена? Возможно, ему просто не хватает сил на спор. Возможно, ему тошно даже смотреть теперь на Сукуну – не то, чтобы спорить с ним или даже просто говорить. Возможно, Сукуна что-то непоправимо сломал. Блядь. Но сейчас – все-таки определенно не время пытаться что-либо исправлять. Не время для разговоров. Не время для объяснений и исцелений. Потом. Все потом. Когда они разберутся с ебаным вызовом, когда вернутся, когда выдохнут. Все потом, потом, потом…

***

…потом не наступает. Потому что Сукуна еблан.

***

Потому что Сукуне нельзя было на вызов отправляться, блядь. Он все пытается собраться, сосредоточиться – но то и дело ловит себя на том, что поглядывает на Фушигуро; что мысли его на Фушигуро то и дело срываются. Что находится он где-то не здесь. А там, в отделении. В том моменте, когда взгляд Фушигуро от его мудацких, лживых слов – болью и осколками. Разрухой и пеплом. В том моменте, который так отчаянно хочется исправить. За который так сильно хочется себе въебать. В том моменте, который, возможно, разрушил к хуям абсолютно все – не только вероятность того, что у них с Фушигуро могло быть что-то большее. Но и то хрупкое, ценное, что им удалось за месяцы совместной работы отстроить. Что так до пиздеца страшно потерять.

***

Впервые, находясь на работе, на вызове – на самом деле Сукуна, изнутри к чертям осыпающийся, совсем не здесь. И, конечно же, ничем хорошим это не заканчивается.

***

Конечно же, Сукуна попадает под ебаную пулю.

***

…то есть, нет, не попадет. Потому что Фушигуро успевает вовремя его прикрыть собой – но не успевает убраться из-под ее траектории сам.

***

А дальше события вливаются в один тошнотворный ком.

***

Сукуна помнит кровь на своих руках. Помнит ужас, забивающийся в глотку. Помнит бледное, безжизненное лицо Фушигуро. Помнит, как вызывал скорую. Помнит тело Фушигуро в своих руках – такое страшно-легкое, несмотря на все эти мышцы и внутреннюю сталь. Легкое настолько, что казалось – в любую секунду испарится. Также Сукуна помнит, как мерил шагами коридор перед палатой, как в отчаянии запускал руки в волосы, едва замечая, что пачкает их все так и оставшейся на нем кровью Фушигуро. Помнит непривычно мрачное, серьезное лицо Годжо, и его крепко стиснутые челюсти. Помнит привкус пепла и крови на языке – то ли фантомное, то ли настоящее, не поебать ли. Помнит ощущение, что сейчас провалится под пол, под магму, куда-то туда в преисподнюю – чтобы выгрызать, выдирать себе когтями оттуда путь прямиком в рай, если только Фушигуро, если он… …тогда ведь и Сукуне тоже туда, в летальный исход. Других вариантов попросту нет – и быть не может. А если вся эта хуйня с раем и адом все-таки существует, то Фушигуро место – уж точно исключительно в раю, тогда как Сукуне туда путь определенно заказан. Но он же упрямый, отбитый мудак. Ублюдок же совсем ебанутый. Он же все равно Фушигуро отыщет – в долбаный рай ради этого проберется. Но не позволит ему вот так… Не позволит… Помнит, как отгонял от себя эти мысли – потому что нет уж, потому что Фушигуро и сам упрямый мудак, потому что Фушигуро так просто не сдастся, потому что Фушигуро будет бороться, бороться, бороться до последнего. Помнит, как пялился на свои окровавленные руки – на крови Фушигуро пялился. И ощущал, как внутри стелется разруха. И ощущал, что вот сейчас, еще секунда, другая – развалится на уродливые кровавые куски. Помнит, как врач ему что-то говорил – и помнит одновременно прилив топящего облегчения и еще большей острой боли, потому что там было что-то о «состояние стабильно», но «это еще не гарантия». Помнит, как их с Годжо наконец впустили в палату. Помнит пальцы Фушигуро в своих руках, такие страшно, страшно, страшно холодные – почти, как тогда, в морозилке. Помнит, как дышал на них, отчаянно пытаясь отогреть. Вдохнуть в них жизнь…

***

…а затем он вдруг ощущает ласковое, отчетливо-знакомое касание немного шершавых пальцев к своему виску, к скуле – и оно почти его будит. Лишь почти, потому что вместе с тем и убаюкивает. Успокаивает тревогу, поселившуюся в костях; животный ужас, свернувшийся и скалящийся где-то в солнышке. Он не уверен, сколько времени вот так качается на волнах где-то между сном и явью, не помня даже своего имени, ощущая лишь касание этих пальцев, которое, кажется, стоит больше, чем целого мира. Но затем он вспоминает свое имя – Сукуна. Но затем в его ушах разносится громкий, приходящий из воспоминаний звук – стрельба. Но затем ему мерещится алое на пальцах – и ужас заново просыпается, вгрызается во внутренности, и тревога изнутри ломает кости. И он вспоминает. И он резко распахивает глаза, выпрямляется на стуле. С сожалением ощущает, как пальцы выскальзывают из его волос – но тут же забывает об этом, когда его глаза встречаются с чужими. Знакомо проницательными, внимательными, такими живыми. Живыми. Живыми, чтоб их. – Я тебя разбудил? Прости, – морщится Фушигуро с отголоском вины в этих своих прекрасных глазах, на которые попросту невозможно насмотреться – и какого хуя. Какого хуя. Что это за ебаный сюрреал, где Фушигуро, побывав на пороге смерти, первое, что делает, наконец очнувшись – это извиняется перед Сукуной за то, что разбудил его, черт возьми? С другой стороны – это как раз очень даже реально. Потому что так похоже на ебаного Фушигуро. И Сукуна мог бы решить, что это долбаный сон, что, может быть, он все же провалился в свой летальный исход – и вот, каким-то гребаным образом без усилий угодил в рай. По ошибке, видимо. Но Фушигуро, который, черт возьми, первыми словами извиняется – это настолько, нахрен, в его духе и по-настоящему, что отбивает все мысли и о сне, и о рае. Нет, точно реальность. Точно долбаная реальность, где Фушигуро очнулся, наконец, чтоб его, наконец наконец наконец… – Я сейчас так, так пиздецки на тебя зол, – хрипит Сукуна севшим голосом, в котором на самом деле ни следа злости – зато тонны облегчения, которые мешаются с еще не успокоившейся болью. С еще не осевшим отчаянием. И он тянется вперед, и берет в свои руки ту ладонь Фушигуро, которая, видимо, до этого гладила его по виску, зарывшись в волосы, чтобы получить еще одно, вещественное доказательство – да, вот же он, реален, жив. Не в порядке – но, черт возьми, будет. Потому что действительно упрямый восхитительный мудак, который отказался так просто сдаваться, который боролся, боролся, боролся даже там, на грани между – и выгрыз себе вновь право на жизнь. И ладонь у Фушигуро уже не такая мертвенно-ледяная – от не нее тянет теплом, тянет жизнью, и еще одна толика облегчения из-за этого струится по венам. Но все же руки у него остаются слишком уж холодными. Вот только Сукуна догадывается, что так у Фушигуро, видимо, попросту всегда. И вдруг хочется, так отчаянно хочется, всю жизнь провести за тем, чтобы эти руки отогревать – отличная ведь была бы жизнь. Охуенная просто. И Сукуна отчаянно прижимается его ладонь к своим губам, бережно и ласково, как невероятную ценностью, потому что невероятной ценностью сам Фушигуро, кадая его часть – и есть. И Сукуна отчаянно вглядывается, вглядывается, вглядывается в Фушигуро, все еще подсознательно пытаясь убедиться, что все-таки это не сон, что он и впрямь проснулся. Что Фушигуро здесь, дышащий, очнувшийся, живой, живой. Живой. Еще не в порядке – но будет. От мощи облегчения появляется характерное жжение в глазах – такое, какое в глазах Сукуны не появлялось уже долбаными годами. Будто теперь, когда все то напряжение, которое давило на ребра гребаным небом, начинает растворяться и получается понемногу вдохнуть. Вот это – жжение облегчения просто не может не прийти вместо него. Но как-то похуй. Абсолютно похуй. И если уж ради кого из глаз Сукуны и может пролиться соль – то это только Фушигуро, его смысл, его суть, самое прекрасное, что в его жизни есть и вновь к нему вернувшееся. То, без чего Сукуны попросту нет. Тот, без кого Сукуны попросту нет – и быть не может. – Знаю, – лишь мягко отвечает Фушигуро, не споря, не отрицая – лишь чуть сжимая руку Сукуны в ответ, ответно ласково и бережно. Сердечная мышца от этого страшно и прекрасно сжимается. Сердечная мышца от этого оживает – и вновь из мертвого, осыпающегося камня обрастает пусть кровоточащей и пока что изрубцованной, но все же плотью, пульсирует, в ребра ломится, в руки напротив начинает проситься. Привычно, знакомо. Так, что хочется ту же вырвать – и в эти самые руки, надежные, сильные, идеальные, преданно впихнуть и сказать делать с ним, с этим ебучим сердцем, все, что только захочет. Вот только Фушигуро такой херни уж точно не оценит. Поэтому Сукуна лишь продолжает хрипеть, отчаянно и безнадежно, сбито и сорванно. Касаясь его пальцев губами. – Ты не имел ебаного права читать мне лекции о том, что я не могу бросаться тебя спасать, когда сам собираешься творить такое. – Знаю. – Ты гребаный лицемер, и ты меня пиздецки бесишь. – Знаю. – Я бы тебе врезал сейчас, если бы не лежал на гребаной больничной койке. – Знаю. – На самом деле нихрена я тебе не врезал бы, не смог бы. – Знаю. – А еще я тебя люблю. – Зна… – вот тут Фушигуро наконец запинается на половине слова, ошарашенно моргает – и губы Сукуны дергаются в нервной ухмылке. Да уж. Удивить Фушигуро – то еще достижение, вот только Сукуна сказал это не для того. Самому ему казалось до последних событий, будто он и так уже осознает всю мощь того, что у него к Фушигуро – а выяснилось, что нихуя ведь подобного. А выяснилось, что за ним – хоть в рай, даже если придется выгрызать себе ради этого дорогу из ада. А выяснилось, что без него – нет ничего, и смысла нет, и сути, и небо пеплом осыпается, и мир рушится в серость, в безликость, в пустоту. А выяснилось, что с ним – мир засиял, заискрил, залился красками. И Сукуна ведь даже не заметил. Не заметил, как дышать по-настоящему начал, когда в его повседневности появился Фушигуро; не заметил, как начал по-настоящему жить, а не существовать, когда в его повседневности появился Фушигуро; не заметил, как каждый вдох-выдох, каждый стук сердца, каждая долбаная секунда к одному лишь Фушигуро свелись. Лишь в нем одном смысл отыскали тогда, когда до него смысла не было вовсе. И теперь, когда Сукуна чуть его не потерял – чуть не потерял смысл, ценность, суть, весь свой долбаный мир. Чуть не потерял Фушигуро. Он осознал. И вот эти три слова, которых до этого даже мысленно не произносит – сейчас они вырываются легко, правильно, вырываются свободой и нежностью, искренностью и уязвимостью, абсолютной потребностью. Сукуна чуть не потерял свою жизнь, свое сердце, свою душу. Настоящие жизнь, сердце и душу. А не те, что заключены в его собственном теле. Так хули ему в принципе теперь бояться-то каких-то там долбаных слов? Воспоминание обо всем случившемся, о крови, о боли, об ужасе, о разрухе, о разломанном небе – заставляют Сукуну тут же опять посерьезнеть. Он не видит смысла молчать дальше. Если Фушигуро отошьет его – ладно, пусть так. Будет больно, конечно – но Сукуна не станет ни к чему его принуждать, никогда и ни за что не стал бы, и если Фушигуро не оттолкнет его полностью, если не отвернется от него, Сукуна сможет с этим жить. Если они смогут остаться смогут остаться хотя бы друзьями, если Фушигуро все еще будет в его существовании – Сукуна сможет с этим, черт возьми, жить. А он почти уверен – Фушигуро не оттолкнет, если только Сукуна не захочет этого сам. Не такой он человек. А сам Сукуна, конечно же, ничего подобного не захочет. Какое, к чертям, оттолкнуть, если одна мысль о полном отсутствии Фушигуро в своей жизни – пеплом, разрухой и ужасом? Но для начала Сукуна должен исправит ту херню, которую натворил, наговорил еще до гребаного вызова; ту, что занимала его ебаные мысли – и тем самым чуть не убила Фушигуро, когда Сукуна, как долбаный мудак, под пулю по-идиостки подставился. – Прости меня, – хрипит Сукуна сдавленно, но так искренне и уверенно, как может. – За всю ту херню, что я наговорил тебе тогда. Мне так, так жаль. Да, извинения все еще нихрена не исправляют и не решают – но начать все же нужно с них. Вот только этого оказывается достаточно, чтобы между бровей Фушигуро появилась складка, его губы поджались в стальную линию, а ладонь в руках Сукуны напряглась. – Тебе не нужно извиняться. Ты просто сказал то, что думал… – Конечно же, нет! – тут же вскидывается Сукуна. От одной мысли о том, что Фушигуро действительно поверил в его слова – появляется тошнота. От одной мысли о том, что это могло стать последним, что Сукуна сказал бы ему; что Фушигуро, в его слова веря, мог… Мог… Притихший было ужас возвращается – и Сукуна продолжает поспешно, вдруг испугавшись того, что на землю упадет какой-нибудь ебучий метеорит. А он так и не успеет договорить. – Нет, Мегуми, нет. Я просто наговорил херни, потому что мне было больно – а когда мне больно, я включаю мудака. Вот все было хорошо, вот ты целовал меня так, будто тоже хотел этого месяцами, будто то, что я чувствую, взаимно. А вот ты меня уже отталкиваешь, говоришь, что это плохая идея… – Я имел в виду – плохая идея делать что-то такое во время дежурства, – мягко вклинивается Фушигуро, и Сукуне опять хочется себе врезать. – Блядь, – хрипит он, ненадолго прикрывая глаза и скрипя зубами. – Я же понял – но потом боль заглушила рациональную часть, ты опять стал такой отстраненный и холодный, и я просто… – он шумно выдыхает, пытаясь не дать дрожи пробиться в голос. Затем глаза открывает и тверже продолжает: – Я вовсе не считаю тебя холодным или равнодушным, Мегуми. Я знаю, что ты не такой. Я видел доказательства этому снова и снова. Я видел, каким открытым и теплым ты становишься с Годжо и с тем сопляком, с которым раньше работал. Я на себе это ощущал, когда ты оттаивал рядом со мной день за днем, хотя я нихрена этого не заслужил – что доказал сейчас. Горько ухмыляется Сукуна, ощущая, как виной и отвращением к себе скручивает горло – вот только сейчас явно не время стопориться из-за этого. Сейчас он тут же продолжает с отчаянным пылом: – Но ты восхитительный, Мегуми. Любой ты. Холодный, отстраненный, теплый, сильный, улыбчивый и хмурый, мягкий и стальной. Любая часть тебя абсолютно прекрасна, а я просто мудак. Мне было больно – я захотел сделать больно в ответ. Но я знаю, что у тебя огромное, совсем не равнодушное сердце, Мегуми. Я повел себя, как мудак, когда мы познакомились – понимаю, почему ты на меня злился. Я хотел проверить, что тот, с кем мне предстоит работать, кому придется подчиняться – а я ведь ненавижу подчиняться – действительно того стоит. Но ты оказался стоящим абсолютно всего. Поразил с первой встречи – а дальше поражал все прицельнее и глубже. Я в абсолютном восторге от тебя. И я так сильно тебя люблю. После этого Сукуна замолкает, тяжело дыша, с сердцем, въебывающимся в ребра, с ощущением, будто пробежал ебаный марафон, ощущая одновременно ужас, и облегчение, и тепло, и правильность. Потому что, даже если пиздец страшно – нет ничего правильнее, чем рассказывать Фушигуро Мегуми о своей любви. Нет ничего прекраснее. Разве что сам Фушигуро Мегуми. И Сукуна грустно ему улыбается – но все же заставляет себя продолжить прежде, чем Фушигуро, глядящий на него странными и восхитительными, искристыми глазами успевает среагировать. – Но ничего страшного, если ты не любишь меня в ответ. Только не отталкивай меня, ладно? Все в порядке, если мы будет только друзьями – это больше, чем заслужил. Я просто хотел, чтобы ты знал. После всего – хотел. Говорить это – страшно, но, в то же время… Все еще – правильно. Просто любить Фушигуро Мегуми – уже невероятно восхитительно. Хочет ли Сукуна большего? Конечно. Но теперь он чуть не… Чуть… И Сукуна отчетливо осознает – просто того, что Фушигуро Мегуми дышит, черт возьми, одним воздухом с ним, уже достаточно. Быть с ним друзьями? Почти предел мечтаний. Пусть и лишь почти. – Ты идиот, – врывается в поток его мыслей голос Фушигуро – и Сукуна удивленно моргает. Не то чтобы он не заслужил это – просто… – Я тоже тебя люблю. Сукуна моргает. Моргает еще раз. А потом ударяется ногой о стул, на котором сидит – специально, потому что выпускать руку Фушигуро из своих, чтобы оттянуть себе кожу на предплечье, не хочется, а нужно проверить как-нибудь, не спит ли все же. Больно. Не спит. – Ты только что сказал… – сбивчиво хрипит Сукуна, желая убедиться, может, померещилось, может, слуховые галлюцинации, может… Фушигуро закатывает глаза – а затем вытягивает вперед вторую руку, и требует: – Иди сюда. Сукуна, конечно же, подчиняется. Сукуна, конечно же, идет. Когда его лицо оказывается в дюймах от лица Фушигуро – тот мягко берет его в свои ладони и, уверенно глядя в глаза Сукуне, твердо, раздельно произносит: – Я. Тебя. Люблю. Придурок. И Сукуна ощущает, как, пока он смотрит в глаза Фушигуро – в глаза Мегуми-Мегуми-Мегуми – в которых нежность мешается с легким, беззлобным раздражением, в которых тонны тепла и уверенности, в которых ни следа холода, ни следа отстраненности и равнодушия. В которых жизни столько, что до края и за край. И Сукуна ощущает. Ощущает, как его сердце оголтело колотится и вперед просится. Ощущает, как у него в грудине подреберным океаном растекаются нежности и тепло. Ощущает, как на его губах расплывается пришибленная, счастливая улыбка. Ощущает, как что-то в этом долбаном мире со щелчком оказывается на своем месте – и тот вдруг становится ярче, и прекраснее, и весь помещается в одних лишь прекрасных и яркими глазах Мегуми. Бок о бок со всеми заключенными в них галактиками, вселенными и преисподними. А затем они целуются. Целуются контрастно мягко и медленно на фоне их предыдущего, голодного и жадного поцелуя. Но не менее восхитительно.

***

Но так, что мир к чертям исчезает. И остается лишь Мегуми. Мегуми. Мегуми. Мегуми.

***

Ччуть позже, когда Сукуна, которого тотально глушит счастьем, немного приходит в себя – он вспоминает о существовании Годжо. И лениво спрашивает, трясь носом о руку Мегуми и даже не пытаясь скрыть улыбку, которая не желает сходит с губ: – А где Годжо? Он же здесь все время сидел вместе со мной. – Когда я очнулся – он не спал. Так что мы с ним поговорили, – легко отвечает Фушигуро, не раскрывая подробности. Но Сукуна помнит, как Годжо реагировал, когда они с Фушигуро застряли в морозильнике, так что доказывается, что там была еще одна личная семейная сцена, не предназначенная для чужих, в том числе и его глаз. Поэтому не допытывается, когда Фушигуро продолжает: – А потом он ушел, очень уж многозначительно ухмыльнувшись и сказав, что нам определенно понадобиться разговор наедине, – и хмыкает. Не удержавшись, Сукуна закатывает глаза. – Вот вечно он все знает. Прям бесит, – ворчит он, и когда Фушигуро хрипло, коротко смеется в ответ, завороженно его слушает, завороженно на него смотрит, и не может удержаться: – Я люблю тебя. Просто потому, что он теперь может. Просто потому, что это правда. Просто потому, что слов прекраснее он никогда не произносил, что чувств прекраснее в нем никогда не было. В нем никогда не было в принципе ничего прекраснее, чем любовь к Фушигуро Мегуми – и быть не может. Так что Сукуна повторяет. И повторяет. И повторяет. – Я люблю тебя. Люблю. Люблю. Люблю. И пока глаза Мегуми горят жизнью и счастьем ярче солнца. Все хорошо.