Взгляни на дом свой, демон

Нагие и одинокие приходим мы в изгнание. В темной утробе нашей матери мы не знаем её лица; из тюрьмы её плоти выходим мы в невыразимую глухую тюрьму мира. Кто из нас знал своего брата? Кто из нас заглядывал в сердце своего отца? Кто из нас не заперт навеки в тюрьме? Кто из нас не остаётся навеки чужим и одиноким? © "Взгляни на дом свой, ангел" Томас Вульф              Ломкие лучи луны чуть ощутимо отражались от белизны скорлупы, опасаясь её хрупкости. Они разбегались по пустоте холодной комнаты блеклыми бликами, робко касались нескончаемых букетов цветов, выстилающих чуть ли не весь пол и давно завявших, и испуганно гасли по темным углам. В кромешной тишине ничто не мешало заглядывавшему в окно полному месяцу слышать всё крепчающее под тонкой оболочкой яйца биение новой жизни, готовящейся выбраться на свет из своей предродовой кельи. В сонном безразличии и одиночестве этой ночи, казалось, одна луна ждала появления новорожденной души, и не было для крошечного существа под скорлупой другой повитухи, кроме луны.       Яйцо покоилось в корзине, устланной многочисленными тканями, долженствуюшими дарить теплящейся жизни свое искусственное тепло. От золы в угасшем камине совсем не исходило тепла, и скользкие шелка с колючей парчой беспощадно морозили тонкие яичные стенки. Дряхлые няньки за стеной грелись своим храпом, томные вельможи в своих покоях - стегаными простынями, и холод, всеми забытый, найдя себе жертву в еле живой душе под скорлупой, накинулся на нее со всей своей неудовлетворённой алчностью. Яйцо стало остывать.       Тогда заключённое в нем существо, впервые откликнувшись на мирскую несправедливость, протестующие закопошилось. Хлипкие коготки забились о скорлупу, стремясь разбить её тонкостенные оковы. С тихим треском поползли трещины, пугая тотчас разбежавшиеся лунные блики, новорожденное существо напрягло непослушные ещё плечики, и последняя преграда между птенцом и миром наконец рухнула. Стало ещё холоднее.       Мальчик родился лицом к окну, и первое, что увидели его открывшиеся глаза, была луна. Единственная свидетельница рождения много принца, она мерцала перед ним во всей своей неброской прелести, оглаживая тихими лучами хрупкое, бесперое тельце. Эта бледная тень материнской ласки встретила младенца наравне с холодом, исходящим от остывших каменных стен комнаты, и новорожденный Гоэтия впервые предпочел дворцовым сквознякам лунный свет, не отводя от ночного светила мутных ещё глаз. В слабом розовом свечении зрачков птенца луна плыла по застывшему ночному воздуху, среди послушного ей звёздного стада, продираясь сквозь шершавые космы облаков, оставаясь для юного принца единственным живым существом в темной, промозглой пустоте мира, открывшейся ему. Тишина укрывала его дрожащую плоть, луна бережно касалась распахнутых глаз, и ребенок, самим своим закованным в скорлупу путём рождения лишенный тепла материнской утробы, заснул в объятьях одиночества.

***

      Пеймон проснулся возмутительно рано - пол первого дня. Да и не то чтобы проснулся, при полном согласии и с несказанной радостью вверяя себя новому дню, а был беспардонно разбужен колошматеньем в дверь своей спальни, набатом разносившемся в похмельной голове. Промелькнувшая в растомленном мозгу мысль, уж не горит ли ко всем чертям дворец, раз слуги позволяют себе выкидывать подобные финты, быстро была спугнута подступающей головной болью при очередной трели ударов в дверь, так что демон твердо решил в назидание дерзким побудчикам оставаться в постели. Гаркнув пару ругательств загадочным мерзавцам за дверью и услышав, как стук стыдливо утих, Пеймон перевернулся на другой бок и уже собирался благополучно доспать до положенных двух часов по полудни, как в дверь просунулась гаденькая голова санитарки, выписанной из круга уныния его ныне, хвала Сатане, покойной супругой ради ухода за яйцом. Акушерка уверенно раскрыла то, чем всевышний наградил ее вместо рта, и приготовилась ректи что-нибудь знаменательное, но внеочередное ругательство из уст сонного Гоэтии заставило это жалкое существо отправиться восвояси. Пеймон сладко потянулся и, обездвиженный жаркой тяжестью парчевых одеял, наконец заснул. Но спустя час безмятежный и, насколько позволял богатый жизненный опыт, невинный сон демона был потревожен личным камердинером, замершим над Пеймоном в позе услужливого надгробия. - Ваше темнейшество, ваш сын... - Который из? У меня их, башка дырявая, штук двадцать... Или семнадцать? Или двадцать пять?... Нет, все таки двадца... - возмущённо прогундело в подушку его темнейшество - Да какая разница, бес их еби, какой бы то ни было сын, какого рода ты будишь меня ни свет ни заря ради моих собственных детей? Я не для этого нянькам плачу... - Ваш новорожденный сын, ваше те... - Да какая разница, пусть хоть новоумерший, мне то что до него? - Но он родился, ва... - А МНЕ КАКОЕ ДЕЛО?! Если он, рождаясь, не спалил мне пол дворца, меня это как касается? - Как скажете, ваше темнейшество, я тогда, с вашего позволения, уда... - Пиздуй отсюда.       Камердинер послушно прошаркал до дверей и скрылся за ними, оставляя Пеймона наедине с его сонливостью, чем демон не пременул воспользоваться.

***

      Няньки обнаружили вылупившегося наследничков уже в полдень, вдоволь набив животы и черепные коробки свежими сплетнями и не очень свежими тостами в комнате для прислуги. Эта незначительная отлучка в несколько часов длиной должна была скрашивать акушеркам муки отлыниванья от работы, поэтому, очнувшись после добросовестного девятичасового сна, почтенные изголодавшиеся кумушки не откладывая на потом и не обращая внимания на мелочные преграды вроде выполнения своих обязанностей, отправились завтракать, не удосужившись заглянуть в комнату, где держали яйцо.       По возвращении и захождении в будущие покои юного принца, няньки с удивлением обнаружили этого самого юного принца вполне вылупившимся и свернувшийся в комок среди ошметков скорлупы. Юный Гоэтия особо величия и страха своим внешним видом не внушал, отнюдь, щупленькое лысенькое тельце с непомерно большой головой на жибленькой шейке, грозившеся переломиться под несоразмерной тяжестью, вызывало жалость, граничущую со страхом ща жизнеспособность подобного существа. Кроме того новорожденный лежал, даже не пытаясь подавать хотя бы подобия признаков жизни, отчего милейшие нянечки взволновались за сохранность своих собственных жизней под рукой Гоэтии с умершим на их руках его сыном, и обеспокоенно закудахтали вокруг птенца. Нащупав под впалой грудкой биение сердечка и трепетание лёгких, дамы вздохнули с облегчением. Наследничек же наоборот, испуганно пропищал и вылупился на пришедших всеми четырьмя светящимися розовыми глазищами, чем изрядно напугал своих самоотверженных патронш, никогда не видевших на чьём-либо лице больше пары глаз. Удостоившись таковой краткой аудиенцией у юного принца, и сочтя его про себя маленьким уродцем, нянюшки, что есть мочи галдя, понеслись докладывать счастливому родителю о пополнении в семье.

***

      Вплоть до сегодняшнего вечера Пеймона мало заботил его очередной народившийся отпрыск. В день когда благородныц принц, наконец , вылез на свет чёртий из-под своих скорлупок, его достопочтенный папаша, доспав свои кровные полтора часа, нехотя перетёк из своей расфуфыренной постели в обеденную залу, попутно втекя в свой камзол, отзавтракал, как полагается, чин-чином, не торопясь и с расстановкой, после чего наконец решил явить родительский лик пред невинные сыновьи очи. Прошествовав в покои новорожденного принца, которого няньки уже успели слегка притопить во время купания, стянуть до слабого удушья пелёнками и уронить в резную люльку с бантиком, Пеймон потискал наследничка в когтях, повертел во все стороны, для порядка показал козу и, потеряв к родительству всякий интерес, благополучно отбыл навстречу тяготам праздного дня.       Теперь же достославный Гоэтия вынужден был чахнуть над выбором имени для приплода, что, впрочем, много времени не отняло. Вняв мольбам несчастной матери принца, на смертном одре молившей наречь милое дитя Столасом, Пеймон присвоил названное имечко своему отпрыску и направил шаги в сторону бального зала, где вовсю шла подготовка к балу в честь рождения нового Гоэтии.       Несмотря на будущую нелюбовь к мероприятиям подобного рода, возможно, именно балам принц Столас обязан появлению своего имени. Зная нрав Пеймона, можно было с лёгкостью предположить, более того, даже поставить на это предположение последнюю рубашку, что если бы не повод кутнуть, обязывающий дать таки имя своему ребенку, неизвестно какое и ,скорее всего, долгое время маленький филин ходил бы безымянным. Кстати об этом поводе кутнуть - грядущее мероприятие обещало быть на редкость грандиозным, толпливым, разряженным и раздушенным, музыкальным до звона в голове. Впрочем, как и любой бал, даваемый Пеймоном. И, здесь, мой милый читатель, долженствует отдать этому уважаемому Гоэтии должное - он был знатоком всевозможных светских раутов, салонов, вечеринок обедов и et cetera. Высшие силы потея над созданием этого существа, бесспорно, предусмотрительно обделили его всеми прелестями респектабельного семьянина, добросердечно покровителя слуг своих, сметливого финансиста и иже с ними, дабы освободить место под небывало щедрую порцию качеств непревзойдённого светского человека. Здесь было всё - ум прогицательный, но достаточно ленивый, чтобы не колебать отсветом снующих мыслей фарфоровую маску лица в ненужный момент, и само лицо это, малейшая мышца которого как по команде занимало нужное хозяину положение без оглядки на какие бы то ни было внутренние бурления, и растомленные, притупленные нервы, и с ювелирной точностью повешенный язык, и очарование манер, и безгрешное чувство вкуса во всем, и многое, и многое другое, что позволяло столасову пареньке блистать в демонской свете, наповал отсвечивая всех своих соперников. Все почести, которые мог поднести ему свет, были у его ног.       И по высшему обществу не столько пополз, сколько показательно прогарцевал слух о намечающеймся торжестве, и все вдруг словно пришло в движение: мерные ленты засвистели вокруг талий, тонких и не очень, фамильные брильянты забряцали вокруг разномастных телесных сочленений, ароматные склянки зазвенели на туалетных столиках, языки зачесались сплетнями, ломбарды заполнились безделками разорившихся дворян. Каждый готовился попышнее распустить хвост, желательно, попутно случайным движением крепких маховых перьев выбить ближнестоящему парочку жемчужных зубок.       А вот где слух пополз, сродни эдемскому змею, так там, куда пеймоновский взгляд опускался количество раз, почти переходящих границу избыточного здесь наречия "редко". В классах пониже шумной демонской знати. И только здесь, как не странно, пеклись о юном принце. Деловитые бесы с куревом в зубах рассаживались вечерами по пивным, бизнес - залам, гостиным и дворовым скамейкам, в зависимости от уровня достатка, и принимались гадать, чего стоило ждать от нового вельможи. Бесовские социалисты и разномастные либералы под звон особо противного жестяного колокольчика особо геусавыми голосами вещали об необходимости особо радикальных мер, указывая на плакаты с особо карткатурными изображениями знати (все "особо" следует воспринимать как своеобразную дань внимания рождению принца). Шустрое гувернанстко-учительское сословие приободрилось в предвкушении свободных вакансий. А мелкие бесята... Впрочем, мелкие бесята как ни в чем не бывало с дикими визгами носились везде, где было дозволено и нет. Так и юный наследник, причина торжественного ажиотажа в высшем свете и пересудов в нижнем, не подозревая о безмерной важности своей персоны, одиноко пускал слюни на подушку в своей колыбельке, мирно посапывая мягким ещё клювиком. Здесь мы и оставим его на время.