Секс и минор

Сегодня должен быть их совместный концерт. Оба были этому рады: не было в мире большего удовольствия, чем петь вместе общие песни, получать ярую отдачу от фанатов. Правда сегодня случилось то, что совсем не входило в планы Глеба: он расстался с девушкой. Не сказать, что у них была Шекспировская любовь, но чувства явно чувствовали оба, так что решение расстаться стало ударом под дых, к которому Викторов готов не был. Конечно, отменять концерт из-за очередной депрессии Глеба никто бы не стал, так что он даже не удосужился сказать об изменении в личной жизни друзьям, выйдя на сцену с ощущением брошенности. Вначале он спел свои песни, выкрикивая все эмоции, что бурно появлялись у него в душе, а потом на сцену вышел Серафим. Зал взорвался еще больше, и когда Сима подошел к нему, последний сказал не в микрофон: — Мы расстались. Лицо Серафима тогда надо было видеть. Столько эмоций в один момент. Даже не успев ничего сказать и как-то отреагировать, пришлось петь новую песню, ведь Глеб даже не дал шанса на это. После выступления Серафим сразу пошел за другом, который, как всегда, очень удачно испарился, да так, что никто его не заметил. — Глеб, ты где, твою мать? — Я у себя. — Всмысле? Ты, блять, как доехал? — На такси. — Я приеду. Где ты? — На крыше. — Сука, — выругался Серафим, выходя из здания. — Сиди и не смей ничего с собой делать, идиот. Заводя машину, Сидорин мысленно молился всем богам, чтоб в эту прекрасную кудрявую голову не залезли темные мысли, хотя казалось, будто светлые туда залезают слишком редко. Сжимая руль, Серафим обдумывал все, что произошло и произойдет. Приехав к месту, он сразу пошел туда, где его ждали: на крышу. И обнаружил там его: Глеб стоял и пил 3 банку пива, остальные две стояли на полу. — Глеб, объясни, блять, что произошло. Нельзя так изчезать, я умру так от страха за тебя. — Она со мной рассталась. Опять со мной что-то не так. Они не сказала, что я, блять, сделал. Видимо, родился, — говорил он, ухмыльнувшись на последней фразе. — Глебыч, успокойся. Сейчас главное — не натворить хуйни. Все в порядке. Ты же понимаешь, что все исправимо. — Серафим, ничего не исправимо нахуй! Ничего! Я обложался! Это пиздец! — ответил Глеб, пиная пустую банку из-под пива, после чего она покатилась по крыше. — Я понял. Глеб, послушай, бля, меня, внимательно. Вот сейчас, ты ни в чем не виноват. Вообще. Ни смей себя мучать. Это не твоя вина, — говорил Серафим, тыкая другу пальцем в грудь. — Так произошло, это не твоя вина, ты меня слышишь? — Я не знаю. Сима, а что тогда? Из-за чего это? Что со мной не так? Почему я не заслуживаю этого? — ответил он, зачесывая волосы назад. Под конец Серафим увидел, как глаза Глеба наполнились солеными слезами, а рот приоткрылся от невысказанных вопросов. На это Сидорин закусил нижнюю губу, думая о том, как успокоить метавшуюся душу. Он чувствовал, что Глеб рвется на части от боли, как он мучается, пытаясь хоть как-то себе помочь, чтоб не чувствовать и капельку кошмара, который заставила его пережить судьба. Серафим решил, что первое, что он должен был сделать это увести Викторова с крыши. Он знал, что друг не навредит себе, по крайней мере не спрыгнет, как минимум в присутствии любимого человека, но все равно не был точно уверен, поэтому начал действовать. — Глеб, солнце, пошли домой. Я заварю тебе чай и мы поговорим. Я, блять, что-нибудь придумаю. — Я не хочу никуда идти и не хочу никакой чай! Блять, я ничего на хочу! Я хочу, чтоб от меня отъебались! — почти кричал в ответ названный, еле сдерживая слезы от боли, которую он переживал. Серафим, стиснув зубы, схватил Глеба за руку и потащил к двери, ведущей внутрь дома. — Я не хочу! — противился Викторов, но был не настолько силен, чтоб вырвать руку из сильной хватки, поэтому ему пришлось волочится за другом. Быстро заводя Глеба опять в подъезд, Серафима начал спускаться в подьезд, слыша за собой все более тихие протесты и все более громкие хлюпанья носом и всхлипы. Он старался их игнорировать, чтоб как можно быстрее оказаться в квартире, тогда кудрявый будет в безопасности. Но планы у судьбы были другие: через несколько мгновений, Глеб, не сумевший справиться с нахлынувшими эмоциями, резко освободился от крепкой руки на своей, практически упал на корточки и разревелся, заставив Серафима быстро повернуться назад. Он скрывал лицо в подрагивающих ладонях и издавал такие душераздирающие рыдания, что другу почти самому стало также больно, как и ему. Сима, пару-тройку секунд оценивая ситуацию, быстро отреагировал: он подбежал к дрожащему комочку, опустился тоже на корточки и обхватил руками его голову, затрагивая руки и волосы. — Мой хороший, — сказал он, прижимая его голову к груди, позволяя Глебу реветь у него на руках, мочить его кофту своими слезами, надеясь, что облегчит хоть немного его боль. Не самая удачная поза для успокоения была выбрана, так что Серафим сел на ближайшую ступеньку и потянул Глеба на себя. — Иди сюда, тебе надо прореветься, — говорил он, обнимая его двумя руками так, что Глеб практически висел на нем. Серафим гладил его по голове, спине, говорил о том, что они справятся и переживут это, обматерил всех, кто заставил его любовь так себя чувствовать, и Глебу вроде стало легче. Спустя пять минут, он уже лежал на головой на чужой груди, слезы все так же сочились из его глаз, но истерика уже отступила, оставив лишь чувство опустошения. — Успокоился? — спросил Сидорин, все еще гладя парня по спине. Глеб промычал в ответ что-то невнятное, на что Серафим уточнил: — Хочешь еще так посидеть? — в ответ он получил кивок и немного улыбнулся, крепче прижимая кудрявого к себе. Всё таки это было не совсем этично, сидеть так в подъезде, так что уже скоро им пришлось переместиться, наконец, в квартиру, куда зашел Глеб, потирая опухшие глаза. — Хочешь есть? — Хочу лечь. — Хорошо, пойдем полежим. Зайдя в гостиную, Серафим сел на диван, Глеб, переодевшийся в огромную толстовку Сидорина, пришел позже и лег на колени парня, подтягивая ноги к себе. Сима, в ответ, начал перебирать его волосы. — Глеб, забей хуй. Это не стоит твоих, мать его, драгоценных нервов. Моя любовь, у тебя и так их мало, побереги на моменты, когда я буду на тебя ругаться, там они больше пригодятся. — Иди нахуй, — ответил Глеб, но все-таки немного улыбнулся. Серафим был доволен. — Все будет ахуенно у нас. Мы вместе, это главное. — Да, — сказал тихо кудрявый, беря в руку чужую, сжимая.