взрослые травмы

Иногда я просыпаюсь среди ночи и долго лежу, уставившись в тьму. В комнате тихо, только доносится шум далёких машин. Я думаю о том, что день прошёл, и в целом ничего не случилось. А ведь что-то должно было. Я даже не знаю, что именно, но должно было. Внутри меня живёт это ощущение. Я чувствую себя, как будто меня кто-то построил из конструктора, а потом забыл, зачем. Вроде всё работает: я хожу на работу, говорю нужные слова, даже умею улыбаться тогда, когда нужно. Но стоит остаться одному — и весь этот пластик начинает трещать. Я не уверен, что хочу быть собой, но и другим быть уже поздно. Иногда я думаю, что всё пошло не так где-то в четырнадцать. Именно тогда я впервые столкнулся с тем, что любовь может быть не доброй, не мягкой, не возвышенной. Она может быть резкой, пугающей, неуместной. Тогда мне казалось, что это какой-то дар — любить кого-то настолько, что от этого болят кости. Что ты словно нашёл в человеке своё отражение, только чище, правильнее, надёжнее. Но никто не предупреждал, что ты можешь влюбиться в человека, который этого никогда не примет. Которому ты будешь противен просто по факту своего существования. Это не трагедия, Но мне понадобились годы, чтобы понять это. И ещё больше времени, чтобы перестать с этим бороться. Фэнг… я не думаю о нём каждый день. Иногда — да, когда идёшь мимо знакомого перекрёстка или слышишь, как кто-то говорит его имя в толпе, не к месту. Тогда внутри что-то щёлкает, как старая зажигалка: искра, но без пламени. Не тоска — нет. Это как слабый электрический разряд, короткий и резкий. Я почти его забыл. Почти. Как забывают лицо учительницы из младших классов. А иногда память подбрасывает образ: как он стоял, держал руки в карманах, как говорил, не глядя в глаза. Как будто часть меня застряла где-то в том времени — маленькая, растерянная, ещё не сломанная. И теперь я ищу его в других людях. В их жестах, голосах, словах. Иногда мне кажется, что я специально выбираю тех, кто холоден, кто не умеет любить, кто избегает прямоты. Мне нужно это отторжение. Я сам в него лезу. Потому что хочу снова быть отвергнутым, снова почувствовать себя неуместным Иногда я виню его. Честно. За то, что он не увидел меня, когда должен был. За то, что сделал вид, будто ничего не происходит. За то, что молчал, когда я умирал от желания услышать хоть слово. Я думаю: может, если бы он просто сказал мне, что всё нормально, может, я бы не стал таким. Не стал бы сомневаться в каждом своём движении, не боялся бы близости, не считал, что любовь — это заведомо унижение. Может, я бы не научился отступать ещё до того, как сделал шаг. Мне хочется, чтобы он извинился. Просто встал передо мной, посмотрел прямо в глаза и сказал: «Извини, я всё видел. Я знал. И мне не хватило смелости». И тогда я бы послал его нахуй. Потому что всё, что я хотел услышать, давно стало мне не нужно. Но я всё ещё хочу, чтобы он сказал это. Хочу, чтобы он признал, что сломал во мне что-то.Иногда я думаю: может, я просто не умею прощать. Или не хочу. Потому что пока я держу в себе этот укол — он остаётся живым. А если я отпущу — он исчезнет совсем. И я не уверен, что готов к этому. Я не уверен, что смогу больше чувствовать хоть что-то, если его не останется даже в остатках моей боли. Теперь я с G. Я не знаю, можно ли сказать, что мы вместе. Она смеётся, когда я шучу. Я киваю, когда она жалуется. Я не позволяю ей приблизиться. Я держу её на расстоянии вытянутой руки. Не потому, что она мне не нравится. Напротив — мне нравится, как она говорит, как морщит нос, когда злится, как у неё дрожит голос, когда она пытается быть серьёзной. Мне хочется, чтобы она была рядом. Просто рядом. Иногда мне кажется, что если она прикоснётся ко мне я просто исчезну. Растворюсь, как сахар в горячем чае. я думаю, что она чувствует это — мою пустоту. Но делает вид, что не замечает. Может, ей так легче. Она ничего обо мне не знает. Она знает только то, что я ей показываю: саркастичного, лёгкого, уверенного. Того, кто всегда знает, что сказать, и кому ничего не страшно. Ей нравится этот образ. Он — безопасный. Удобный. Иногда я думаю, что, может, и мне стоило бы его полюбить. Было бы проще. Но он мне чужой. Мне с ней хорошо. Спокойно. Уютно даже, если не думать слишком долго. Я могу говорить с ней обо всём и ни о чём, могу молчать, могу даже смеяться. Но всё это как будто снаружи. Как будто есть стекло между нами, и я боюсь, что если оно треснет — она увидит, что там, внутри, под этой вежливой поверхностью, — мрак. Старый, липкий. Мне стыдно. По-настоящему стыдно. Потому что если она когда-нибудь узнает, что я… ну, не тот, кем кажусь — я не знаю, что она с этим сделает. Не то чтобы я собираюсь ей всё рассказывать. Но вдруг — когда-нибудь — вырвется. В ссоре. В пьяном разговоре. Что тогда? Она засмеётся? Скажет, что знала с самого начала? Уйдёт? Или — ещё хуже — останется. И начнёт меня жалеть. Смотрит так, как будто я не человек, а что-то сломанное, над чем можно склониться и попытаться починить. А я не хочу, чтобы меня чинили. Я хочу, чтобы меня оставили в покое. И в то же время — чтобы кто-то остался рядом. Просто сидел. Просто молчал. знал. Всё знал — и всё равно был. Но Так не бывает. Так никто не делает. Поэтому я молчу. И улыбаюсь. И говорю ей то, что она хочет услышать. А может, я просто боюсь. Потому что мне и самому противно. Не от неё — от самого себя. От идеи, что кто-то может войти в мою жизнь настолько близко, что придётся что-то чувствовать. Я не хочу чувствовать. Не умею. Не умею — это, наверное, точнее. Потому что когда-то чувствовал, сильно, беспомощно, как болеют в детстве — всей кожей, с температурой, с бредом. А потом стало ясно, что это неправильно. Что ты — неправильный. Что твоя любовь — это ошибка. Педик. Извращенец. Не тот. Вот и всё. От этого не отмоешься, не переделаешь себя. И теперь, когда кто-то просто смотрит слишком долго, мне хочется спрятаться. Иногда я представляю, что сказал бы ей правду. Что мне страшно. Что я боюсь прикосновений. Что секс вызывает у меня отвращение — не потому, что она некрасивая, а потому что я не могу быть с кем-то без страха, без ненависти к себе. Но я молчу. Потому что, может быть, если я расскажу, она не уйдёт — она останется. А я не выдержу. Мне будет стыдно. Очень стыдно. До тошноты. Я и сам не знаю, чего хочу от неё. Может быть, мне просто страшно остаться одному. Хотя, если быть честным, я и не был по-настоящему с кем-то. Меня разрывает. Когда я думаю о будущем, я не вижу ничего. Только серый туман. Ни надежды, ни страха, ни воодушевления. Просто пустота, в которую я двигаюсь изо дня в день. В такие ночи, как эта, я включаю музыку, стараюсь не думать, просто лежу и слушаю, как сердце стучит где-то внутри. А сердце… оно бьётся, потому что не умеет иначе. Даже если ему нечего чувствовать. *** Моё утро всегда одинаковое. Чёрный кофе — горький, без сахара. Я люблю сидеть у окна и смотреть, как за стеклом проносятся мёртвые кварталы, граффити, мокрые от дождя улицы. А вечером — работа. Лицемерные улыбки, фальшивые разговоры о вещах, которые не имеют ко мне никакого отношения. И возвращение домой, где всё под контролем. Ни запаха чужого тела, ни ненужных вопросов. Но G стала ближе. Она как-то тихо, почти беззвучно, встроилась в мой замкнутый круг. Я сам не заметил, как это произошло. Она сидела напротив в кафе, говорила о каких-то фильмах, смеялась странно — будто запиналась на каждом втором слове. Я слушал её, кивал, делал вид, что мне интересно. И вдруг она предложила пойти в кино. — Пошли со мной Я не знал, что ответить. Я не люблю кино. Там темно, там люди сидят слишком близко, там пахнет попкорном и чужими духами. — Можно, — сказал я, сам удивляясь своей реакции. Она посмотрела на меня так, будто это было признанием в любви. Когда пришло время идти в кино, я заметил за собой странную вещь. Я стоял перед зеркалом дольше, чем обычно. Сначала надел обычную чёрную футболку и серую толстовку, но потом зачем-то снял. Нашёл старую рубашку — тёмно-синюю, почти чёрную, с немного потертыми манжетами. Натянул её, разгладил ладонями складки. Посмотрел в зеркало и подумал, что выгляжу, как человек, который идёт не в кино, а на собеседование. Или на похороны. Мне стало стыдно за себя. Но я всё равно оставил рубашку. Даже надел часы, которые давно не носил. Когда я встретил её у входа, она посмотрела на меня так, будто хотела сказать что-то смешное, но Всё равно не выдержала. — Ты чего такой серьёзный? В театр собрался? — Она засмеялась, легко, беззлобно, но у меня внутри всё сжалось. Я пожал плечами, сделал вид, что не понял намёк. Но она вдруг взяла меня под руку. Мы долго выбирали попкорн. Я терпеть не мог попкорн. От него липнут руки, а запах воняет дешёвой карамелью. Но она долго рассматривала витрину, читала вкусы вслух, как будто это имело значение. Солёный, карамельный, сырный, с каким-то острым соусом. Она щурилась, будто выбирала вино в ресторане. — Давай этот, — наконец ткнула она пальцем в самый обычный солёный. Я кивнул, как будто это было важное решение. На самом деле — нет. Но в её глазах всё, даже заказ газировки, обретало какую-то особую важность. — Мне колу. Безо льда, — сказал я, опуская глаза к кассе. — Тебе опять безо льда? — Угу — Ну ты и старичок, — сказала она, подмигивая кассиру. — Моя бабушка тоже всегда так делает. Говорит, лёд разбавляет вкус. Или, может, что у неё «печень слабая». Ты тоже боишься за свою печень? Я пожал плечами. — Спрайт с лимоном, пожалуйста, — добавила она. — С кусочками. Не жалейте. Мы шли к залу молча. У неё в руках стакан поблёскивал каплями, как будто его только что вынули из дождя. Мои пальцы были липкими от сиропа, и я никак не мог устроить колу так, чтобы не пролить ещё больше. Она обернулась: — Только не скажи, что у тебя ещё и салфетки с собой — Есть. — Я вынул сложенный вчетверо бумажный платок из кармана джинсов. — Ты непоправим. Вот почему ты мне нравишься. Когда мы вошли в зал, меня сразу накрыло. Как будто невидимая влажная плёнка села на кожу. Воздух был тяжёлым — смесь попкорна, дезинфектора и чужих духов, каких-то сладко-горьких, вызывающих воспоминания, которых, казалось, не было. — Давай сюда, в середину, — сказала она, указывая на ряд. — Я бы лучше у края, — пробормотал я. — Ну нет. У края сидят только те, кто сбежать хочет. Она уселась, а Я пошёл за ней. Стулья были чуть липкими, и спинка казалась слишком прямой. Фильм начался. Что-то про исчезнувшую девушку, загадочного мужчину в плаще, дождь, который не прекращался, и неоновую вывеску, мигающую в ночи. Всё это я уже где-то видел, в другом фильме, Диалоги были пустыми, актёры будто играли через силу. Я ловил себя на том, что больше смотрю на отражение экрана в её зрачках, чем на сам экран. — Он врёт, — вдруг прошептала она, наклонившись ко мне. — Видишь, как у него дергается уголок губ? Я кивнул. На самом деле, не видел. Я просто слушал её голос. Он напоминал мне голос моей мамы, когда она рассказывала сказки в детстве. Тихий, почти неуловимый, но с какой-то внутренней уверенностью. Как будто даже самые скучные фильмы с её комментариями могли стать значимыми. Я сделал глоток колы. Она уже была тёплой, но вкус вдруг показался насыщеннее. Может, из-за мягкого света, что исходил от экрана, или потому что я чувствовал: она рядом. Улыбается. Смотрит на меня. И не отводит взгляда. Я сидел, будто прибитый к креслу, глядя на экран, где мелькали лица, сцены, музыка. Всё внутри меня было пронизано другим: её дыханием, почти неслышным, но тёплым, у самого плеча. Лёгким движением руки, которую она будто невзначай положила между нами — не прямо ко мне, но достаточно близко, чтобы я мог коснуться. Если захочу. Если наберусь храбрости. Я решился. Коснулся. Осторожно, кончиками пальцев — словно дотрагивался до чего-то хрупкого, эфемерного. Её кожа была тёплая, шелковистая, и такая реальная, что я даже на миг задержал дыхание. Она не отдёрнула руку. Напротив — переплела пальцы с моими. Я повернулся к ней. В полутьме зала её лицо светилось голубоватым отсветом от экрана, и в этом неровном свете она казалась почти нереальной — как персонаж сна, возникший только для меня. Но она была настоящей. И смотрела прямо на меня — без стеснения, Как будто знала обо мне всё и это её не испугало. — Можно? — спросила она. Её голос был тише дыхания, хрупкий, как лепесток. Я не смог ответить словами — только кивнул. Едва заметно. Но она поняла. G наклонилась и коснулась моих губ своими. Не торопливо, неуверенно. Её губы были мягкие, податливые, чуть влажные, и на них остался сладковатый вкус блеска для губ — липкий, с клубничным привкусом, как жвачка из детства. Эта сладость неожиданно ударила в самое сердце. Как будто я одновременно целовал девочку из школьного двора и женщину, в чьих глазах пряталась целая жизнь. Я на мгновение растерялся, но она коснулась меня снова — чуть глубже, чуть смелее, и я ответил. Чувствуя, как в груди поднимается что-то горячее, тихое, почти благодарное. Поцелуй стал медленнее, мягче, внимательнее. В нём не было поспешности — только тёплое, почти невесомое прикосновение. Я чувствовал, как дрожит её дыхание, как трепещут ресницы у меня у щеки — с мелкими комочками туши, неряшливыми, трогательными. Она явно красилась в спешке. Возможно, в автобусе. Возможно, не глядя в зеркало. И именно это в ней было самым красивым. Мне на удивление не хотелось отрываться. Не хотелось думать, говорить, объяснять. Я чувствовал, как мои губы скользят по её, осторожно, почти благоговейно. Щека слегка коснулась моей, и я вспомнил, что не брился с утра — может, и с вечера тоже. Щетина, короткая, жёсткая, наверняка колола её кожу. Мне стало немного стыдно. Но она не отстранилась. Только чуть вздохнула, и я почувствовал, как этот вздох прошёл сквозь меня, как ток — быстрый и ласковый. Поцелуй был долгим, но не томительным. В нём было что-то тихое, настоящее, как будто мы оба хотели не потерять этот момент — ни на секунду. Но всё заканчивается. И это — тоже. Мы разом оторвались друг от друга. Она первой отвела взгляд. Неловко заправила волосы за ухо — чуть дрожащими пальцами. Прямая прядь не слушалась, и ей пришлось повторить движение. В свете голубоватого прожектора, падавшего с экрана, было видно, как её щёки порозовели — едва заметно, сквозь слой румян. Но я видел. И это почему-то растрогало меня до мурашек. Я улыбнулся. Неуверенно, чуть виновато — и в то же время по-настоящему, широко, как улыбаются только подростки после первого поцелуя, когда в голове гул, а в груди что-то странное и расплывчатое, как солнечное пятно. А был ли это мой первый поцелуй? Да. И первый — вот такой. Этот был… правильным. Тем, который остаётся в теле даже спустя годы. Когда то я хотел отдать этот поцелуй другому человеку, но судьба решила иначе, и я даже не против. На экране уже шли титры. Музыка была тихая, медленная. Люди начали вставать с мест, кто-то потянулся, кто-то чихнул. Мир снова зашевелился. А я всё ещё держал её за руку. И не хотел отпускать. — Ну… — тихо сказала она, — фильм, кажется, закончился. — Похоже на то, — ответил я, хрипловато. Голос меня слегка подвёл — будто горло пересохло. Она слабо улыбнулась, не глядя прямо, а где-то мимо — в пространство между нами. Аккуратно высвободила пальцы, но не спеша. Мы пошли к выходу, шаг в шаг. В зале остались лишь редкие пары и человек в углу, досматривающий титры. В коридоре кинотеатра свет был мягкий, рассеянный, но даже в нём её щёки всё ещё оставались розовыми, — Прости, — сказала она вдруг, почти шёпотом, — если что то не так… — Нет, — перебил я, чуть растерянно. — Всё… всё было так. Она снова улыбнулась. На этот раз чуть увереннее. Мы стояли перед стеклянной дверью, за которой уже начиналась ночь. Сквозь стекло доносился шум улицы, свет фонарей дрожал на лужах. Небо было густым, синим, почти чернильным, и казалось, что за ним — другая реальность, в которой всё ещё можно остаться вдвоём, держась за руки. — Пойдём? — спросила она. — Пойдём. Я открыл ей дверь, и она вышла первой, и Уже на улице, в жёлтом свете фонаря Посмотрела через плечо. Я подошёл ближе, остановился перед ней. — У тебя тут, — я чуть коснулся её скулы, стирая несуществующую пылинку. — Остался след от слёз. Она улыбнулась, чуть опустив глаза. — Уже всё в порядке. Правда. Я посмотрел на неё долго, всматриваясь в мелочи — как дрожит её нижняя губа, как ресницы отбрасывают тени на щеки. И медленно наклонился. Поцеловал в лоб. Кожа её была тёплой, чуть влажной от дождя. На губах остался лёгкий след тонального крема и запах её духов — что-то с ванилью и зелёным чаем. Она не отстранилась. Только закрыла глаза на миг. — Спасибо, — прошептала. — За что? — За то, что не отвернулся. *** Это произошло посреди обеденного перерыва, в душноватом офисе. Сотрудники были погружены в свои привычные дела, кто-то жевал булочку, кто-то проклинал Excel, а кто-то уже строил планы, как сбежать пораньше. В этот самый момент, на фоне общего гула, G встала из-за своего стола и позвала всех: — Коллеги… можно буквально на минутку вашего внимания? Голоса постепенно стихли, кто-то даже поставил чашку кофе обратно на блюдце. G стояла посреди комнаты. На ней было темно-синее платье, аккуратно уложенные волосы, лёгкий румянец — и тот особый блеск в глазах, который редко кто умеет подделать. Она повернулась ко мне стоящему чуть позади, улыбнувшись, сказала: — Я хотела просто… официально сообщить: мы с Эдгаром теперь встречаемся. Повисла тишина. На какие-то доли секунды офис будто замер. А потом всё взорвалось аплодисментами, смехом, выкриками и пересудами. — Ничего себе, G! — засмеялась Q из бухгалтерии. — Как ты его охмурила-то? — Да я думала, он вообще ни с кем не встречается, — пробормотала W, широко распахнув глаза. — Серьёзно? G лишь усмехнулась и чуть пожала плечами, будто всё это ей совершенно не в новинку, а Я — так, мелочь приятная. Она явно наслаждалась моментом, при этом умудряясь оставаться чуть отстранённой — будто бы и правда делала одолжение, рассказывая о своих отношениях. А я стоял рядом, спокойный и уверенный, с той самой тихой, но искренней улыбкой, которую до этого на мне видели, пожалуй, только на корпоративных фотографиях — да и то не всегда. Я был не просто рад, я будто бы гордился. Я принимал поздравления с невозмутимым лицом, но каждый, кто подходил ко мне, замечал, как на долю секунды у меня дрожит уголок губ — не от смущения, а от какой-то внутренней гордости, может быть даже счастья. — Поздравляю, Эдгар, — пожал ему руку Z. — Никогда бы не подумал… Но, знаешь, вы классно смотритесь. — Спасибо, — просто кивнул Я, при этом даже не взглянув на собеседника — Мой взгляд всё время был устремлён на G. — G, ты волшебница, — пробормотала мимо проходящая Y. — Серьёзно. Он же как ледяная глыба был… А теперь посмотри на него. — Я всегда знала, что лёд — это просто вода, которую нужно согреть, — бросила G, глядя в сторону, будто бы вовсе и не хотела хвастаться, но не смогла удержаться. Где-то сзади снова кто-то воскликнул: — Так что, когда свадьба-то? Или вы уже кольца заказали? — Дайте людям хоть месяц спокойно повстречаться, — хохотнул R — Хотя, глядя на вас, такое ощущение, что вы уже ипотеку вместе оформили. Смех продолжался ещё долго. Кто-то предлагал отметить всё это шампанским после работы, кто-то начал вспоминать, как впервые заметил, что между ними «что-то было». Сам офис в этот день будто ожил — как после громкой новости или долгожданного события. Люди смотрели на меня и G с неподдельным интересом, перемешанным с лёгкой завистью. Смех продолжался ещё долго. Кто-то смеялся искренне, кто-то — чуть натянуто, пряча за улыбками горечь удивления. И пока G, как ни в чём не бывало, разговаривала с поздравляющими, чуть тряхивая волосами и отвечая на вопросы с притворной скромностью, в глубине офиса уже начинались шепотки. — Я просто не понимаю… — склонившись к уху Q, прошипела E, одна из тех, кто вечно с идеальной укладкой и ногтями, будто сошла с глянца. — Он мог выбрать любую. Хоть S, хоть Y. Хоть меня, в конце концов. А он — её? — Я думала, он вообще на «невидимок» не смотрит, — вторила Q, — Слушай, ну она даже не красивая… — Y опустила голос. — Я не злая, но, честно, ну вот просто… серая. Никогда бы не подумала. — Да у неё, может, магия какая-то. Гипноз, феромоны. Всё, что угодно, — добавила S с хрипловатым смешком. Они смотрели на меня, пока стоял рядом с G, пока я легко коснулся её руки и что-то сказал, от чего она, чуть склонив голову, засмеялась — негромко, но искренне. И от этого смеха у кого-то в груди скрутило неприятно. — Он так на неё смотрит… — тихо сказала S. — Как будто в мире никого, кроме неё, нет. — Да. На нас он так точно не смотрел И это было, пожалуй, самое обидное. Потому что все они старались. Кто-то заучивал, что он любит читать, и цитировал Набокова у кофемашины. Кто-то приносил домашние пироги «просто так». Кто-то оставлял случайные лайки на его старых постах. И всё мимо. Я был вежлив, корректен, но всегда холоден. А рядом с G — словно стал живым. Теплее, мягче, ближе. Но никто это вслух, конечно, не признавал. Намного проще было сказать, что она просто в нужное время оказалась рядом. Или что ему с ней удобно — тихая, не капризная, с глазами, в которых тонешь, сам того не замечая. А G всё стояла рядом со мной — с прямой спиной и лёгкой, почти ленивой улыбкой. Она знала, что на неё смотрят. Знала, что шепчутся. И ей, кажется, это даже немного нравилось. Пока я рядом с ней, то чувствовал, как в ушах медленно пульсирует кровь. Не от стыда — скорее, от ощущения чего-то нового, непривычного, но… правильного. Вокруг говорили, смеялись, хлопали по плечу, поздравляли. Некоторые — с искренностью, некоторые — с вежливой маской, и я это прекрасно видел. Но стоя рядом с ней, я вдруг понял, что впервые за долгое время чувствую себя — нормальным. Как будто я стал частью чего-то простого, человеческого, доступного всем — но почему-то раньше недоступного мне. Я смотрел на её профиль, как она улыбается кому-то из коллег, как её пальцы поправляют прядь волос за ухо. Такая простая деталь, но в ней было что-то… тёплое. Я поймал себя на мысли, что сейчас не думаю ни о задачах, ни о клиентах, ни о том, как выглядят мои отчёты. Только о том, что я здесь — рядом с ней — и на это кто-то смотрит. И правда — я краем глаза все замечал, как в углу, у принтера, склонились друг к другу три девушки. Слишком яркие, слишком уверенные, слишком шумные. Я всегда проходил мимо них, стараясь не встречаться глазами. А сейчас они смотрели. На меня. Перешёптывались, кидали взгляды — кто искоса, кто почти в упор. И я, признаться, даже чуть дёрнулся от неожиданности. Я — в центре внимания? Я — причина обсуждений? Их интерес? Это казалось... странным. Даже немного неловким. Неужто я наконец то развёл их возможные сомнения о том, что я гомик? Я опустил глаза, провёл рукой по вороту рубашки, будто мне вдруг стало душно. В груди подступило ощущение, похожее на стеснение, но с каким-то приятным послевкусием. Неужели они всегда так смотрели, а я просто не замечал? Или это — из-за неё? Из-за G? Я снова взглянул на неё — и всё встало на свои места. Конечно, из-за неё. Потому что именно рядом с ней я будто обрел очертания, проявился, стал видимым. И мне не нужно было одобрение S или Q. Но сам факт того, что они теперь смотрят так, как я даже не мечтал — подтверждение: что-то изменилось. Я изменился. И впервые за долгое время я не чувствовал себя лишним. Я стоял прямо, не прятал взгляд, и внутри росло спокойное, почти нежное чувство — я на своём месте. — Предлагаю отметить это в баре! — внезапно объявила M, хлопнув ладонью по столу так, будто только что утвердила бюджет министерства обороны. — Как раз пятница. Кто за? Конечно, все подняли руки. Даже те, кто обычно «в завязке» или «не пьёт по личным причинам», вдруг ощутили в себе живой интерес к пиву, виски, да хоть к тёплой минералке — лишь бы не выпасть из общего движения. Это был корпоративный рефлекс: если кто-то предлагает бар, значит, надо идти. Уже вечером, ближе к девяти, они кучковались у входа, кто-то курил, кто-то вбивал что-то в телефон, кто-то просто стоял, глядя в сторону, как будто ждал маршрутку, а не коллег. G пришла последней, как обычно. Мы зашли внутрь. Бар встретил нас затхлым теплом, запахом старого дерева, дешёвого алкоголя и людей, которым давно пора домой, но они об этом не знают. Музыка играла какая-то старая — будто плейлист кто-то составил в 2007-м и больше не обновлял. — Я беру «Олд Фэшн» — Я — вино — А мне просто пиво, любое, лишь бы холодное G молча подняла палец, слегка изгибая запястье мол : как всегда. Бармен, худой парень в рубашке, которая была бы чистой, если бы не пятно от мартини у воротника, кивнул ей почти с почтением. Я взял джин с тоником. Заказ принесли быстро, как будто сам бар был рад, что мы пришли. — Ну, за что? — голос прозвучал со стороны. Кажется, M. Хотя могла быть и K. После третьего глотка лица размываются, как линии в дешёвом принтере. Я поднял бокал, глядя сквозь прозрачность стекла на их лица — уставшие, но живые. Всё ещё живые. — За наше общее счастье конечно же! Мы чокнулись. Лёд в стаканах звякнул глухо. Кто-то рядом уже увлёкся рассказом о клиенте, который требовал отчёт в стихах. Кто-то спорил о винах, бросаясь словами «танинность» и «минералы», как будто мы все здесь тайно проходили сомелье-курсы после работы. Бар шумел, смеялся, дышал вместе с нами. Всё было не идеально — в этом-то и была прелесть. Кто-то пролил пиво, кто-то застрял в бесконечном «ну, короче», кто-то уже тайком курил на лестнице. Но мы были вместе. И это странное чувство нормальности без пафоса и катарсиса — оно грело лучше любого алкоголя. Иногда нормальность — это и есть чудо. Только нужно успеть заметить, пока она не рассыпалась. К третьему раунду всё начало плыть. Не в том смысле, что кружится голова — нет, просто мир будто стал мягче, податливее, как хлебный мякиш. Смех стал громче, лица — размытее, а время — менее обязательным. Никто уже не смотрел на часы. Никто не спешил домой. Я сидел рядом с Q, чуть поодаль от неё. G. G сегодня была… другой. Или не другой, а просто не той, к какой я привык. Обычно сдержанная, напряжённая, будто всё время на шаг впереди. А сейчас — смеётся, раскинув руки по спинке дивана, волосы немного растрёпаны, бокал в руке. И голос — чуть хрипловатый, свободный. Она казалась живой в каком-то новом, дерзком смысле. И это сбивало с толку. Я не касался её. Не решался. Хотя сидел совсем рядом, мог бы, наверное, случайно коснуться её плеча. В какой-то момент она наклонилась ближе — смеялась над чем-то, кажется, над тем, как R изображал клиента-истерика. Её волосы коснулись моего плеча, и я поймал себя на том, что перестал дышать. Всё тело вздрогнуло от этого лёгкого касания, как будто кто-то внутри щёлкнул выключателем. Я обнял её за плечи. Аккуратно. Быстро. И поцеловал в щёку. Но значил, чёрт возьми, так много, что в груди защемило. Она не отпрянула. Не удивилась. Просто чуть усмехнулась, не глядя в мою сторону. — Ты сегодня другая Она сделала глоток и ответила, не поворачивая головы: — Может, я всегда такая. Просто ты не смотрел. *** Кто-то вставал, кто-то хлопал, кто-то даже бил в ритм по бокалу ложкой. G пела громче всех. Сбивалась, смеялась, закидывала голову назад, как будто наконец позволила себе быть собой. Я только смотрел на неё. И пил. Медленно.И вот в этой какофонии — в смехе, голосах, жаре, липнущем ко лбу стекле — мне вдруг стало по-настоящему тепло. Не от джина. И не от музыки. От того, что я здесь. Что она рядом. В какой-то момент всё стало особенно размытым. Стекло с джином в моей руке было почти пустым, лёд растаял. Я чувствовал, как краснеют уши, хотя в помещении было прохладно. Словно вся кровь в теле решила перебраться повыше — ближе к лицу, к глазам, к голове. G уже не пела. Она теперь просто смотрела. Иногда — на меня. Иногда — сквозь меня. Пальцы её неторопливо играли с краем салфетки. — Здесь душно, — сказала она, вдруг наклоняясь ко мне, совсем близко. Настолько, что я почувствовал запах — лёгкий, горьковатый, с чем-то вроде грейпфрута и дыма. Я кивнул. Глупо. Как школьник. — Пойдём? — спросила она, чуть склонив голову. — Куда? — тупо переспросил я. Хотя и так знал. G улыбнулась краем губ. — К тебе. Или куда-нибудь, где потише. Только не говори, что хочешь остаться и обсуждать с ними квартальные отчёты. И тут моё тело стало не моим. Руки — как чужие, пальцы вцепились в край стола, как будто я пытался за него удержаться. Я не знал, что сказать. Не знал, что делать. Я чувствовал, как сковывает плечи. Как будто кто-то сверху прижал ладонью. И всё же я встал. Медленно. Почти машинально. — Ладно, — выдавил я, голос чуть охрип. — Пойдём. Она взяла меня под руку, п Я обернулся. Все были заняты собой — R спорил с M, кто-то смеялся, кто-то фоткал счёт. Никто даже не заметил, как мы вышли. Никто и не должен был. На улице был уже вечер — влажный, густой. Мы шли молча. Я чувствовал, как её рука лежит на моей. Чувствовал, и не знал, что с этим делать. Мне было одновременно жарко и холодно. Голова шумела. Сердце било не в груди — где-то выше, в горле. Я не знал, к чему всё это. Не знал, к чему готов. Но отказаться не мог. Иногда события просто происходят. И ты идёшь за ними, как бабочка летит за светом — не потому что уверен, а потому что уже слишком поздно поворачивать назад. Говорят, алкоголь не делает тебя другим. Но на самом деле он просто снимает верхний. Стирает шелушащуюся краску, под которой — ты настоящий. Неряшливый, смятенный, иногда грубый, иногда пугающе уязвимый. Он не раскрывает — он обнажает. И в какой-то момент я вдруг понял, что вот я сижу в такси, и в пути мы не куда-нибудь, а ко мне. Я даже не помню, как выбрал адрес. Не помню, как мы остановились, как поднял руку, как сказал водителю улицу. Это было будто в полусне — как если бы кто-то другой, уверенный и спокойный, нажал нужные кнопки, а я просто оказался пассажиром в собственном теле. Она села рядом, и как-то сразу стало тесно. Даже несмотря на то, что между нами было пространство. Казалось, что в этой машине не хватает кислорода. G молча облокотилась на моё плечо. Её волосы слегка щекотали шею. Легко, ненавязчиво. Но это сводило с ума. Она не говорила. Вообще. Только иногда бросала взгляды. Мягкие, ленивые, с той полуулыбкой, которую невозможно игнорировать. Я старался не дышать слишком громко. Как идиот, да. Но каждое моё движение казалось слишком резким, неуклюжим. Я чувствовал, как потеют ладони, Но вслух я ничего не сказал. И она — тоже. Она просто положила руку на моё колено. Легко. Почти мимолётно. Я даже не понял — то ли случайно, то ли нарочно. А потом убрала. Как будто проверяла. Такси катилось по ночному городу. Огни фонарей проносились по лицам, делая нас то яркими, то совсем чужими, будто с экранов чужого кино. Я смотрел в окно, но ничего не видел. Все мои чувства были сосредоточены на точке рядом — там, где её тело касалось моего, где её дыхание иногда ударяло в шею. Мир сжался до этих касаний. — У тебя уютно? — вдруг спросила она, не глядя. Я кивнул. — Вроде бы, да. Не гостиница, конечно. — Идеально. Ненавижу гостиницы. Она снова замолчала. А я понял, что мы почти приехали. Когда дверь квартиры за мной закрылась, тишина вдруг стала почти оглушительной. Лёгкий шум кондиционера, еле слышное тиканье часов на кухне. Она прошла чуть вперёд, не оглядываясь. Сбросила обувь — одним движением. Её спокойствие нервировало. Я остался в дверях, чувствуя, как пальцы дрожат. Зачем-то провёл ладонью по лицу, пытаясь стереть с себя что-то невидимое. Пот? Неуверенность? А потом начал медленно расстёгивать рубашку. Кнопка за кнопкой. Внезапно, каждое движение показалось громким. Когда она рубашка упала на пол, я почувствовал, как прохлада комнаты коснулась кожи. Пирсинг на груди зацепился за свет, отразил его, мелькнул. Она заметила. Её взгляд задержался на секунду дольше, чем хотелось бы. Но она ничего не сказала. — не знала, что ты носишь его — бурная молодость, Не смог снять. Привык, наверное. Я сел на кровать, и с каждым движением понимал, как странно я себя чувствую. Как чужим стало собственное тело. Как давно я не смотрел в зеркало и не задумывался о том, что на самом деле вижу. Как давно я избегал лишних касаний, лишних мыслей. — Ты даже не побрился, — усмехнулась она, наблюдая за мной. — Не хотел, — ответил я, пожимая плечами Всё было медленно. Очень медленно. — Ты боишься? — спросила она вдруг, глядя прямо на меня. Я чуть не ответил «нет», но это было бы ложью. Я боялся. Боялся, что что-то пойдёт не так. Что я не смогу. Что тело подведёт, а ум выкинет ещё одну идиотскую мысль. — Немного, — признался я. Она стояла спиной ко мне, разглядывая фотографии на полке. Ничего не говорила. А я смотрел на свои руки, на грудь, на проклятый пирсинг. Я боялся. Честно. До дрожи, до судороги в животе. Боялся, что у меня просто не встанет. Что я снова, как уже бывало, окажусь перед кем-то — раздетый, раскрытый — а внутри пустота. Не возбуждение. Не желание. Только страх. Парализующий. Я не хотел её обидеть. Я ведь не ненавидел женщин. Наоборот. Они казались мне почти искусством. Красота, тонкость, жесты, изгибы запястий — я замечал это. Засматривался. Но никогда не хотел. Не по-настоящему. Может, из-за того, чего у них не было между ног? Глупо, правда? Примитивно. Но мозг всё равно возвращался к этому — к члену. К образу мужского тела, к чему-то твёрдому, прямому, знакомому. Это возбуждало. Не то чтобы я это выбирал. Я ведь до сих пор смотрел гей-порно. Часто — с отвращением к себе. После — с чувством, будто меня вывернули наизнанку. Но в моменте — да, я дрочил. Сильно. До судороги в пальцах. Быстро переключал вкладки, боялся, что кто-то узнает. Мне было 25+. А я всё ещё стеснялся женщин. Не потому, что они были страшные. А потому что я чувствовал себя ничтожно маленьким рядом с ними. Как будто они видят всё. Сразу. Насквозь. Мою фальшь. Моё безразличие. Моё желание — совсем не к ним. Может, именно поэтому я полюбил её? Не как мужчину — нет. А как образ. Красоту. Эстетику. Потому я мог мечтать. Мог думать, что вдруг… может, сейчас получится. Может, я наконец справлюсь. Но внутри я знал: не получится. Тело всё ещё реагировало на другое. На мужчин. На грубость. На запахи. На рёвы в порно. Не на нежность её взгляда. Не на изгиб её ключицы. И как теперь признаться? Сказать: «Мне страшно. Я не могу. Прости. ». Сказать, что я уже привык к тому, что остаюсь один. Проще с фантазией. Чем с реальной женщиной, которая вот стоит здесь. И ждёт. Ждёт, а я — сижу. С опущенной головой. С вялым членом. G уже сидит На краю кровати. Смотрит — спокойно, чуть склонив голов уА я сижу и чувствую, как с висков медленно капает пот. Он ползёт по шее, стекает за ключицу, и мне от этого тошно. От самого себя. Она кладёт руку на бедро И всё внутри напрягается, как перегоревшая пружина. Моментально становлюсь липким. "Не сейчас… Господи, только не сейчас…" Но она уже скользит пальцами ближе. И я представляю, как выглядит мой член в этот момент: мягкий, постыдный, вялый. Как мёртвая рыба. Ему плевать. А мне — не плевать. Мне в голову лезут вещи , от которых становится только хуже. "Может, если бы она тебя отстрапонила?" Мысль как пощёчина. Мгновенная, наглая. Я даже не уверен, моя ли она. Будто кто-то сорвался внутри и заорал мне в ухо: "А что, если бы она всадила тебе? Может, вот тогда бы у тебя встал, ублюдок? Может, тогда ты бы застонал ? С надрывом, с отчаянием, как в том видео, что ты включаешь снова и снова, ночью, один, запыхавшийся, с потной ладонью между ног?" Я застываю. Сжимаю кулаки, но руки дрожат. Виски гудят, в груди стучит. Алкоголь, который вроде бы должен был притупить, наоборот, обострил всё: мысли, ощущения, тело. Пах начинает наливаться тяжестью, как будто всё внутри реагирует быстрее, чем я успеваю осознать. Тепло расползается по низу живота, член оживает — медленно, лениво, будто просыпаясь от долгого сна. Под джинсами становится тесно. Слишком тесно. Я ненавижу это. И в то же время — не могу оторваться от образа: она за моей спиной, дыхание в ухо, пальцы сжимают бёдра, двигается уверенно, без жалости. Я горю. Щёки пылают, но не только от фантазии — алкоголь дал по сосудам, и теперь всё лицо будто в огне. Я тяжело дышу. Слишком тяжело. Мне и правда это нравится. До дрожи. До озноба. До тошноты. Я смотрю на неё. Она красива. Просто невозможна. Волосы распущены. Губы сухие, тёплые. "А если бы у неё был член? Если бы сейчас она просто раздвинула ноги, и он оказался там?" Меня выворачивает от этого. Потому что я не знаю — меня бы это отвернуло... или добило? Мелькают мысли, пульсирующие, липкие, будто масло на горячем теле. Дышу часто, рвано, как будто только что бежал вверх по лестнице, но на самом деле я просто лежу. Не двигаюсь. Только пальцы подрагивают. Её рука скользит по моему животу — медленно. Я не могу смотреть на неё. Я помню, как там всё начиналось — с него. Всегда с него. Эти сны, влажные. Как его рука будто бы ложилась на меня, твёрдая, сильная, чуть грубая. Как он смотрел сверху вниз — не с насмешкой, нет, скорее с ледяным спокойствием, от которого внутри всё дрожало. Я чувствовал, как он входит в меня — медленно, глубоко, растягивая, выворачивая меня наизнанку. Я тогда не знал, что это вообще значит, просто знал, что мне стыдно. И хорошо. И страшно. Теперь я вспоминаю это — и чувствую, как между ног становится влажно. Смазка медленно вытекает, скользит вниз, горячая, тягучая. Я дрожу. Бёдра будто сводит, ноги дрожат, как тогда — в четырнадцать. Когда я лежал в ванной, включив воду погромче, чтобы никто не услышал, и зажимал между ног полотенце, трясясь, будто лихорадка. Сейчас мне двадцать с лишним, но внутри — всё та же дрожь. Я ненавижу это. И хочу. И ненавижу, что хочу. Её пальцы продолжают двигаться ниже, и я не могу остановить себя — не могу ни отвернуться, ни попросить, чтобы она остановилась. Потому что часть меня, самая поганая, самая тонкая, хрупкая — хочет, чтобы это была его рука. Хочет снова чувствовать, как он сжимает соски до боли, как шепчет что-то грязное на ухо, без смущения. Но рядом не он. Её дыхание ровное, почти спокойное. А я весь — комок спазмов, судорог и чужих рук в своей голове. меня возбуждает вовсе не она — не её бёдра, не её взгляд в полумраке комнаты. Меня заводят прихотливые, грязные фетиши, которые роятся в голове и вылезают из самых тёмных уголков сознания. Я ловлю себя на том, что с каждым её движением во мне крепчают образы: как я стою на коленях, а она насаживает меня на длинный гибкий фаллоимитатор, грубо толкает его внутрь, пока я не сгибаюсь в арку; как она сжимает мои бёдра ремнями, чтобы я не мог уйти, и поджигает кожу хлопком влажного латекса; как мои соски растянуты прищепками, а плечи горят от ударов её ладони. Я бы не отказался от этого. Я чувствую, как между ног опять выступает влага, лёгкая дрожь пробегает по ножкам, как тогда, когда я впервые понял, что всё это может случиться. Я даже фантазирую, как она, не жалея сил, вкатывает мне его в позе рака — неосторожно, почти зверски, каждый толчок разрывает меня на части и сливает в одно целое разряд болезненного удовольствия. Но я не могу позволить себе озвучить ни слово. Я ловлю себя на мысли, что стыжусь этих фантазий не меньше, чем боялся когда-то признаться себе, что они принадлежат мне. Мне страшно ранить её — красивую, мягкую и нежную. Я не хочу, чтобы её представление обо мне превратилось в карнавал из грязи и насилия, которое клокочет внутри. Вместо того чтобы сказать всё прямо, я отводил взгляд, позволял её руке мягко поглаживать мой бок, пока мои мысли, как испорченные записи в старом дневнике, не бурлили в тишине, всё громче и громче. И чем спокойнее она дышала, тем четче я слышал собственное сердце, разбитое между желанием выкрикнуть правду и страшным стыдом, что эта правда может разрушить всё вокруг. Но я не могу. Не могу даже сказать ей этого. Она — слишком хорошая. Красивая, умная. В ней всё — светлое, как солнечный день. Как мне сказать: “Послушай, я не хочу твоей любви. Я хочу, чтобы ты перекинула меня через колено и трахнула резиновым членом, пока я не взвою. Пока у меня не будет слёз на щеках от боли и от стыда.” Я начинаю тихо стонать. С каждым её движением тело дёргается само по себе — не от удовольствия, нет, а от нарастающего, непереносимого напряжения. Воздух в комнате будто сгустился, стал липким, влажным, как плёнка. Я задыхаюсь. Бёдра дрожат, пальцы сжимаются в простыню. Дыхание срывается, неровное, словно я вот-вот сорвусь — закричу или… провалюсь куда-то. И вдруг — глухой, резкий звук. Сообщение. Вибрация телефона разрывает этот вязкий туман. Я дёргаюсь, почти вскакиваю, как будто пойман с поличным. — Ммм, — она тянется за телефоном, полуулыбаясь. — Кто-то пишет… «Фэнг»? Я замираю. В глазах темнеет. В животе — будто резкий удар кулаком.Она щёлкает пальцем по экрану. Голос её лёгкий, почти шутливый, но за ним я слышу нотку любопытства, настороженности. — Пишет: «Как ты? Давно не общались…» Мир вдруг становится тихим. До ужаса тихим. Сердце — будто перестаёт биться. Я смотрю в одну точку, не дышу. Грудь сжата, как будто сверху опустили бетонную плиту. Пальцы у ног подгибаются сами по себе. Всё тело — в оцепенении, в параличе. Я не могу ни говорить, ни дышать. И потом — приходит слом. Сначала просто ком в горле. Потом дрожь в подбородке. Потом глаза наполняются — слишком быстро. И слёзы текут. Просто текут, горячие, густые, будто стыд сами по себе. Я закрываю лицо ладонями, пытаюсь отвернуться, но запоздало. Она шепчет: — Эй, ты… ты чего? Я не отвечаю. Слова не проходят. Я просто плачу. Без звука, но с каждым всхлипом — как будто из меня вырывают что-то старое, засохшее, забытое, но до сих пор живое. Он вернулся. Или, может быть, я просто никогда его не отпускал. И всё — рушится. Всё, что я пытался в себе зацементировать, замуровать. Грязь, боль, фантазии. И имя, одно-единственное имя, которое всегда было глубже всех слов. Фэнг.