взрослые травмы

                           На самом деле, моя жизнь всегда была полна противоречий, словно я никогда по-настоящему не знал, чего хочу. Это началось ещё в пятом классе, когда я впервые влюбился… в мальчика. Тогда я даже не понимал, что это такое. Всё казалось каким-то новым, странным и пугающим. Но самым пугающим было то, что этот мальчик был Фэнг. Сначала я не придавал этому значения. Мы просто были друзьями, и мне казалось, что это нормально — хотеть проводить с ним всё время, смеяться вместе, делиться тем, что никто больше не понимал. Но чем старше я становился, тем больше понимал, что это не просто дружба. Эти чувства были сильнее, чем к кому-либо другому, и в этом была моя первая проблема. Меня начинало тянуть к парням. Фэнг был первым, кто вызвал у меня такие эмоции.       В пубертате я начал замечать, что мои предпочтения как-то не совпадают с тем, что обычно считалось «нормальным». Когда мои друзья начинали обсуждать девочек, я сначала просто молчал. Они говорили о том, кто им нравится, у кого самая красивая улыбка или фигура, а я… я просто не видел в этом ничего особенного. Мне было трудно понять, почему они так увлекаются этими разговорами. Я будто был за стеклом, не на своём месте. И что ещё больше напрягало — это когда дело доходило до таких моментов, как расслабление. Когда ты в одиночестве. Когда я выбирал что-то для просмотра, чтобы… ну, по мастурбировать, я всё чаще замечал, что выбираю видео с парнями. Это казалось естественным, почти привычным. Я не думал об этом как о чём-то странном. Мне нравились парни на экране, и что? Это ведь ничего не значит.              Но потом всё изменилось, когда мои фантазии начали вторгаться в реальный мир. Когда я стал замечать, что не просто смотрю видео с парнями — меня действительно влекли реальные люди, и чаще всего — парни. Я всё больше осознавал, что девочки меня не интересуют так, как это должно быть. Когда кто-то из друзей говорил о том, что у него появилась девушка или он начал встречаться, я не чувствовал зависти. Я вообще ничего не чувствовал. Меня гораздо больше интересовали парни в нашей компании. Это становилось всё очевиднее для меня самого, и, честно говоря, это меня пугало. Сначала я успокаивал себя мыслями, что это просто временно. Что вот сейчас пройдёт, это всё подростковые гормоны. Но потом я понял, что нет. Это не проходит. Наоборот, становилось только сильнее. Чем больше я обращал внимание на своих друзей, на Фэнга, тем больше осознавал, что меня влекут мужчины. И это больше не казалось чем-то абстрактным. Это становилось реальной частью меня.       Когда я впервые понял, что мои чувства к Фэнгу — это не просто дружба, я испытал настоящий шок. Я был влюблён в своего лучшего друга. Это был не просто интерес, не просто дружеская симпатия — меня тянуло к нему так, как никого из моего окружения. Это сбивало с толку и пугало. Весь мой мир в этот момент перевернулся. Мне не давало покоя то, что всё это могло стать явным. Если я признаюсь — даже себе — то что будет дальше? Мы больше не будем друзьями? А что если он почувствует отвращение? Все эти вопросы разрывали меня изнутри, и я не мог найти ответа. Меня пугало то, что я становлюсь не таким, как остальные. Сначала это было просто чувство, неосознанное желание быть рядом, но со временем всё изменилось. Я начал стесняться даже смотреть Фэнгу в глаза. Каждый раз, когда мы встречались, я ощущал этот странный, жгучий стыд внутри. Боялся, что если он заметит мой взгляд, то поймёт, что со мной что-то не так. Казалось, что на лбу у меня написано всё, что я испытываю к нему.       Особенно тяжело стало, когда я начал замечать, что избегаю любых прикосновений. Раньше это было нормально — мы могли пожать друг другу руку, похлопать по плечу, всё было дружеским и невинным. Но теперь каждая случайная рука на плече или любое, даже незначительное, прикосновение пугало меня. Я боялся, что если он возьмёт меня за руку, если прикоснётся хоть как-то, я не смогу сдержать себя. Что что-то в штанах что то «шевельнется», и он это заметит. Я часто ловил себя на мысли, что сам избегаю таких моментов, что напрягаюсь, если мы оказывались слишком близко.А потом стало хуже. По ночам я лежал в кровати и не мог заснуть. Я закрывал глаза, и в голове всплывали образы. Картины с его участием. Я представлял его рядом с собой, чувствовал его прикосновения, словно они были реальными. И это было не просто фантазией, а чем-то настолько ярким и живым, что сердце начинало колотиться, а мысли путались. Я видел, как мы сидим рядом, как его рука медленно скользит по моей, как наши лица приближаются… И каждый раз, когда это происходило, я чувствовал себя мерзко. Сначала это было приятно — слишком приятно, чтобы просто игнорировать. Но потом приходило осознание того, что я только что сделал. Что я думал о своём друге. О Фэнге. Это было отвратительно, словно я нарушал какую-то важную границу. Сразу после этого я испытывал чувство вины, как будто совершил что-то запретное, что-то, чего нельзя даже допускать в своих мыслях. Я помню, как по утрам смотрел на него, как он смеялся или болтал с нашими друзьями, и всё, что происходило в моей голове ночью, накатывало с новой силой. Каждый его жест, каждое слово заставляли меня вспоминать о том, что я представлял накануне. И мне становилось плохо от себя самого. Мне хотелось забыть это, стереть из памяти, но как только мы снова оставались наедине, всё возвращалось. Я был уверен, что однажды это вырвется наружу, что я не смогу скрыть свои чувства, и он обо всём догадается. Но тогда мне было всего… лет 11? Я был совсем не готов к тому, что такие чувства нахлынут на меня так рано. В голове не укладывалось, как можно справляться с тем, что даже объяснить себе толком не можешь. А уж тем более, если не можешь это разделить со своим лучшим другом. Всё, что мне оставалось, — это молчать и делать вид, что всё в порядке, хотя внутри всё горело от страха, стыда и этих странных, непонятных чувств. Однажды мы с Фэнгом остались у кого-то на ночёвке — я уже и не помню, у кого. Было поздно, вся наша компания, как обычно, хихикала, болтала о всяких глупостях. Но меня это не успокаивало. Что-то внутри меня кипело, и я чувствовал, что больше не могу это сдерживать. Всё это время я скрывал свои эмоции, подавлял их, но в тот вечер что-то сломалось. Когда все уже улеглись, я сидел в темноте, отвернувшись, но Фэнг, как всегда, оказался рядом. Он что-то говорил, шутил, и я пытался улыбаться, чтобы скрыть, как мне плохо. Но в какой-то момент, я просто не выдержал. Накатило. Вдруг слёзы сами покатились по щекам, и я, не в силах остановиться, разрыдался.        — Эй, Эдгар, ты чего? — он тут же заметил это и подтянулся ближе, его голос звучал обеспокоенно. — Всё нормально?              Я чувствовал, что не могу совладать с эмоциями, и это казалось мне таким унизительным. Перед лучшим другом я сидел, захлёбываясь собственными слезами, не в силах справиться с тем, что разрывало меня изнутри.        — Фэнг… — выдавил я сквозь рыдания. — Мне нравится один человек… но это не взаимно.              Мои слова будто повисли в воздухе, и я тут же почувствовал, как напряжение между нами усилилось. Он замолчал на несколько секунд, а потом медленно спросил: — И кто же она?              Это «она» было для меня словно нож в сердце. Он, как и все вокруг, автоматически предположил, что это должна быть девочка. Но я не мог сказать правду. Не мог рассказать ему, что это был он.       Я поджал губы, пытаясь остановить дрожь в голосе.        — Я… я не могу сказать…        — Ну давай, что за секреты? — не отставал он, по-прежнему не подозревая, что разговор ушёл куда глубже, чем он мог предположить. — Ты же мне можешь доверять, мы ведь друзья. Кто она? Может, я помогу как-то.        — Фэнг, не надо, — почти умоляюще прошептал я, боясь, что если он будет дальше настаивать, я просто сорвусь и скажу правду. — Я правда не могу… просто не могу.        — Ну ты что? — его голос был слегка обиженным, но при этом всё ещё дружелюбным. — Эдгар, ты что-то недоговариваешь, почему бы просто не сказать? Это же я, я не буду смеяться.              Но я молчал. Я чувствовал, что если откроюсь, всё изменится. Наша дружба, его отношение ко мне — всё              это рисковало рухнуть, если он узнает правду. Я просто сидел в темноте, продолжая тихо плакать, а Фэнг, не понимая всей ситуации, начал мягко успокаивать меня, но так и не смог вытащить из меня эту страшную тайну.       Той ночью я не сказал ему правду, и с тех пор это ощущение вины и страха сопровождало меня ещё долго.              Каждый раз, когда я смотрел, как вокруг Фэнга начинают крутиться девчонки, меня охватывало странное чувство. Зависть, злость, бессилие — всё это смешивалось в один клубок внутри меня. С каждым годом их становилось всё больше. Они смеялись над его шутками, старались оказаться ближе, касались его, улыбались так, как будто только он существовал в этом мире. Я видел, как их глаза светились, когда он проходил мимо. Они хотели быть с ним. А я? Я был тем, с кем Фэнг делился своими рассказами о них. Сначала это казалось нормальным. Ну, он был мой лучший друг, а я — тот, кому он доверял. Но потом, когда его истории становились всё более личными, когда он рассказывал, с кем провёл вечер, с кем флиртовал или кого собирался пригласить на свидание, я не мог избавиться от жгучего ощущения, что что-то не так. Почему это было так несправедливо? Почему все эти девчонки могли без стеснения подходить к нему, обнимать его, смеяться вместе с ним, когда я был в тени, как невидимый? Я слушал его рассказы, кивал, притворялся, что мне это интересно, но внутри меня всё кипело. Они получали то, что я так сильно хотел, но не мог себе позволить. Я злился на них за то, что они могли открыто выражать свои чувства, а я был вынужден скрываться. Я завидовал их смелости, завидовал тому, как легко им удавалось приблизиться к Фэнгу. Они могли просто прийти к нему, засмеяться, и он тут же обращал на них внимание. А я? Я был просто его друг, тот, с кем он делился своими мыслями, но не тем, кого он когда-либо заметит так же, как этих девчонок. Почему ему нравилась какая-то очередная сучка из класса, а не я? Ведь я был всегда рядом, я был тем, кто знал его лучше всех. Каждая новая история казалась мне ударом по самолюбию. Я пытался не выдать свои эмоции, улыбался, смеялся в ответ, но внутри всё горело. Я был его тенью. Тенью, которая видела всё, знала всё, но не могла ничего сделать, чтобы изменить своё положение. Но что я мог сделать? Признаться? Рассказать ему, что все эти годы я завидовал не девчонкам, а тому, что они получали внимание, которое мне никогда не достанется? Сказать ему, что это не они, а он был тем, кого я хотел? Я не мог. И я молчал.       Лишь в дневнике я мог позволить себе быть настоящим, откровенным. Когда никто не видел, не знал, не мог заглянуть в мои мысли. Эти страницы — единственное место, где я не боялся выражать все, что накопилось внутри. Иногда мне казалось, что дневник — это единственный способ сохранить здравый рассудок. Я писал о Фэнге. Всегда о нём. О его улыбке, о том, как он шутил на уроках, как подмигивал девчонкам, как легко у него всё получалось. Я писал, что ненавижу это. Ненавижу, как он заставлял меня чувствовать себя ничтожным рядом с ним. Ненавижу, как он игнорировал моё внимание, будто я был просто пустым местом. Я был одновременно заворожён им и полон злобы на него за то, что он никогда не замечал меня так, как я хотел.       Иногда записи в дневнике превращались в откровенные потоки грязи, боли, злости. Я писал о том, как сильно хочу его. Как иногда мне хотелось просто взять его и заставить обратить на меня внимание. Мои мысли становились пошлыми, грубыми. Я представлял сцены, которые никогда не осмелился бы воплотить в реальности. Я выплёскивал свои скрытые желания на бумагу, потому что нигде больше этого не мог сделать.       Иногда мои мысли заходили слишком далеко, переходя черту, которую я никогда бы не переступил в реальности. Иногда мне казалось, что Фэнг просто не понимает, что скрывается за моими взглядами и намёками, а иногда думал, что он специально отворачивается, будто не хочет этого признавать. Он всегда был резким, иногда даже грубым, и это вызывало во мне еще большее желание доказать, что я смогу его сломать, смогу заставить его подчиниться.       Я представлял, как мы сидим рядом, как я наклоняюсь ближе, пробую коснуться его руки, а он отстраняется, сжимая челюсти, делая вид, что не замечает. Но что, если бы я однажды решился? Если бы просто взял его за затылок и, несмотря на его сопротивление, прижал к себе? Я представлял, как мои губы касаются его шеи, его кожа холодная, а он отворачивается, пытаясь сдержать себя, но я не останавливаюсь, целую его сильнее, ближе к уху, пытаясь поймать его реакцию.       Я думал о том, как однажды он не сможет больше отвернуться. Что, если я смогу сломать его барьеры, которые он так старательно возводил вокруг себя? Он всегда казался мне таким, таким… недоступным, словно был из тех, кто презирает всё, что выходит за рамки его собственного понимания. И я знал, что он, скорее всего, никогда не признает свои чувства, даже если они были.       В моих фантазиях я делал его другим. Я представлял, как его уверенность трещит по швам, как его тело поддаётся моим прикосновениям. Я мечтал о том, как он однажды согласится лечь подо мной, потеряв своё упрямство, и впервые отдать себя мне, сжимая мои плечи, как будто это могло бы его спасти. Я видел, как его глаза закрываются от смущения и страха, а я, наконец, доказываю ему, что все его жесткие взгляды и отвращение — это всего лишь маска, за которой скрывается то, чего он сам не осмеливается признать.       Я думал о том, как его гордость рухнет в этот момент, как он сам захочет меня, пусть даже сдержанно, пусть даже против своей воли.       Я представлял, как однажды всё изменится. Как Фэнг уже не сможет игнорировать то, что между нами. В своих фантазиях я слышал его голос, низкий и немного хриплый от сдержанных эмоций. Он говорит: «Ты же этого хочешь, да? Так не стесняйся.» это были не те слова, которые я ожидал услышать от него, но они звучали так уверенно, что я не мог противиться.              Я видел, как он поддаётся, неохотно, но уверенно, как будто устал бороться с собой. Его руки грубо касаются моего тела, пробегают по коже, находя места, где мои пирсинги холодным металлом впиваются в меня. Я сделал их специально, для этого, для него. Металл должен был возбуждать и подстёгивать желание, и я представлял, как он, слегка смущённый, но всё же заворожённый, скользит пальцами по ним. Он будто бы ненавидел себя за это, но не мог остановиться.       Я чувствую, как он касается моих пирсингов на груди, чуть тянет их, грубовато, но с интересом. Его прикосновения жгут, и я выгибаюсь под ним, почти теряя контроль над собой. Его пальцы всё крепче сжимают меня, и я уже не могу понять, кто здесь главный. Он шепчет что-то мне на ухо, такие же грубые, отрывистые фразы, заставляющие меня задыхаться от волнения. Фэнг продолжает, его руки скользят ниже, находя каждый кружочек метала, каждую деталь, которые я сделал ради него, ради того, чтобы его прикосновения будоражили меня до предела.       Я видел, как его взгляд меняется — сначала холодный, потом чуть более тёплый, и, наконец, жаждущий. Его дыхание сбивается, и, кажется, он начинает осознавать, что не может больше сопротивляться. Теперь он больше не держит себя в руках, и я представляю, как он резко поворачивает меня на спину, прижимает своим телом и, игнорируя мои слабые попытки сопротивления, заставляет меня полностью сдаться.       Я не знаю, чего хотел больше: подчиниться ему или почувствовать, как он сдаётся мне. Но с другой стороны, в этих же страницах я видел и другую сторону себя — сторону, которая любила его, несмотря ни на что. Я признавал, что восхищался им, что его уверенность и лёгкость вызывали во мне смесь зависти и желания быть на его месте, рядом с ним, или даже в нём самом. Это странное сочетание любви и ненависти переполняло меня, и я не мог никуда от этого деться.Это было странное ощущение: я ненавидел его за его уверенность, за то, как легко он шёл по жизни, будто ничего его не трогает. Эта легкость вызывала во мне ярость, но одновременно я завидовал ему, хотел быть таким же. Я мечтал оказаться рядом с ним, на его месте… или даже внутри него, в каком-то странном, извращённом смысле. С каждым днём я чувствовал, как теряю контроль над собой. Иногда мне хотелось разорвать его, доказать, что я тоже чего-то стою, что я не слабак, каким он меня, вероятно, считал. Но даже в те моменты, когда я писал в дневнике все это, я знал, что это всего лишь фасад, что я не смогу от него уйти.              Писал ли я в дневнике гадости про него? Конечно. Бывали моменты, когда мне хотелось вырвать из себя все эти чувства. Я проклинал его, писал, что ненавижу его, что он просто эгоистичный придурок, который не видит дальше собственного носа. Я мог ругаться на него, писать самые жуткие вещи, только чтобы на следующий день снова вернуться к этим страницам и записать что-то совершенно противоположное — что я его люблю, что не могу жить без него, что мне просто нужно его внимание. Дневник стал отражением всей этой внутренней борьбы. На этих страницах я позволял себе быть одновременно грубым и нежным, злым и ранимым. Я писал про Фэнга всё, что не мог сказать ему в лицо. Часто я подкидывал ему в рюкзак разные мелочи: конфетки, записки, или даже мелкие сувениры, лишь бы увидеть хоть намёк на его улыбку. Это был мой тайный ритуал — перед занятиями я находил момент, когда он оставлял рюкзак без присмотра, и быстро засовывал внутрь что-то небольшое, что могло бы его порадовать. Иногда это была его любимая жевательная резинка, иногда небольшие сладости, на которые я тратил последние деньги. В такие моменты мне казалось, что я хотя бы немного приближаюсь к нему, что хоть через эти жесты могу почувствовать себя частью его мира.       Но в глубине души я знал, что он, скорее всего, думал, что это подкидывали девчонки из класса. Может, он даже шутил по этому поводу, смеясь вместе с друзьями, дразня их тем, как ему «везёт» с вниманием. Это осознание одновременно разрывало меня изнутри и заставляло продолжать. Ведь главное для меня было не то, что он знал, от кого это — а то, что он хотя бы на миг мог почувствовать себя счастливым, пусть и думая, что это было внимание не от меня. Я помнил, как однажды увидел его, когда он нашёл одну из конфеток. Его лицо слегка смягчилось, уголки губ приподнялись, и я заметил эту редкую, едва уловимую улыбку. Мой мир в этот момент перевернулся. И даже если он думал, что это от кого-то другого, я всё равно радовался этому крошечному моменту, когда мне казалось, что я смог сделать его чуть-чуть счастливее.              С возрастом я начал спокойнее относиться к своим чувствам, да и к его невзаимности тоже. Это не значит, что я перестал его любить — нет, это чувство оставалось со мной, но теперь оно не разрывало меня изнутри. Я больше не пытался вырваться из собственной кожи каждый раз, когда он проходил мимо. Гормональный фон утих, страсти поубавились, и я стал смотреть на вещи более трезво. Конечно, я всё ещё иногда делал небольшие намёки, оставлял для него маленькие знаки внимания, но уже без того подросткового отчаяния, которое раньше захватывало меня с головой. Это стало чем-то привычным, почти ритуальным, но я больше не строил себе иллюзий. Я знал, что наши пути расходятся, что он никогда не поймёт, что все эти жесты были от меня, а не от какой-то выдуманной девчонки.       Иногда мне казалось, что он сам что-то подозревал, но если это и было так, он предпочитал молчать. Я продолжал подкидывать конфеты в его рюкзак, хотя всё реже и реже. Теперь я понимал, что его улыбка не изменит ничего, что она не предназначена мне. Но, несмотря на это, я научился принимать это спокойно. Может, я просто устал бороться с тем, что никогда не мог бы изменить. Это стало чем-то вроде тихой грусти, которая не мешала мне жить, но всегда оставалась со мной на фоне. Иногда я всё ещё грустил по тем временам, когда мы были моложе, когда всё было иначе. Вспоминал те моменты, когда мы проводили время вместе, иногда просто сидели в тени деревьев, разговаривали о чём угодно, или просто молчали, наслаждаясь обществом друг друга. В те дни, хоть и было сложно, было и легче. Были свои проблемы, но они были другими, и их можно было как-то решить. Теперь всё изменилось. Мы разошлись по разным путям, и наши жизни стали более сложными, запутанными. Я научился отпускать, принимал, что больше не могу держаться за прошлое. Это было нелегко, но я понимал, что надо двигаться дальше. Я вспоминаю, как раньше всё было проще, даже несмотря на все сложности. Я знал, что удерживать прошлое не имеет смысла. Жизнь продолжалась, и я тоже должен был двигаться вперёд. Иногда это было тяжело, особенно в моменты, когда я вспоминал, как было раньше, когда мы были молоды, полны надежд и мечтаний, и даже самые банальные вещи казались значительными, наполненными смыслом. Но, несмотря на это, я понимал, что отпустить — это было необходимо. Это было сложно, но это был единственный способ сохранить своё достоинство и позволить себе идти дальше, к новым возможностям и новым началам.       С течением времени я пытался полюбить девушек, искал в них ту искру, которая могла бы затушить огонь, что разгорался в моей душе. Мне казалось, что это было необходимо, что, может быть, я смогу найти то, что искал, если буду стараться и открываться новым отношениям. Я пытался быть искренним в своих чувствах, но каждый раз, когда начинал сближаться с кем-то, всё заканчивалось разочарованием. Я чувствовал отвращение, хотя и старался его скрывать. Эти отношения казались мне пустыми и лишёнными смысла, как будто они только подчеркивали, что я всё ещё ищу кого-то, кто мог бы действительно зажечь моё сердце. Меня всегда мучило чувство, что именно девушки когда-то мешали мне получить то, что было «предназначено мне судьбой». Я начинал видеть в них преграды, а не возможности, хотя понимал, что это было не справедливо по отношению к ним. Эти мысли и воспоминания о том времени, когда я действительно искал, в кого вложить свои чувства, только усиливали моё чувство внутреннего конфликта. Девушки были частью моего пути, но не той частью, к которой я стремился.С другими мужчинами я принципиально не хотел иметь связей. Это было как заклятие, которое я сам наложил на себя. Мне казалось, что именно тот человек, к которому я чувствовал сильные, глубокие и настоящие чувства, был единственным, кто мне нужен. В нём я видел сочетание всех качеств, которые искал, и все мои попытки найти это в других были тщетными. Я считал, что он был мне предназначен во всех смыслах — как партнер, как друг, как любовь всей жизни.       Каждое новое разочарование, каждая неудавшаяся попытка были болезненны, но они также подтверждали, что я всё ещё надеялся, что когда-то судьба снова сведёт меня с ним. Возможно, это было глупо или наивно, но было и что-то утешительное в этой вере, что где-то, в будущем, я смогу испытать ту истинную связь, которая когда-то была утеряна. С течением времени моё отвращение переросло из ненависти и антипатии в простое безразличие к любым тесным связям. Я перестал ощущать ту глубокую боль и раздражение, которые раньше вызывали попытки сблизиться с другими людьми. Вместо этого, я просто отстранялся, воспринимая каждое новое знакомство как нечто нейтральное и лишённое особого смысла.       Прошлое стало для меня просто частью истории, на которой нужно учиться, а не тем, что стоит держать в себе как рану. Я понимал, что если бы я продолжал цепляться за старые обиды и несбывшиеся надежды, это только мешало бы мне двигаться вперёд. И теперь, когда ко мне подходили новые люди, я встречал их с вежливым равнодушием, которое скрывало моё внутреннее спокойствие. Я не стремился к новым отношениям и не надеялся на них, потому что принял, что был в состоянии отпустить и двигаться дальше.       Прошлое на то и прошлое, чтобы учиться на ошибках и уметь отпускать. Так ведь? Каждый раз, когда кто-то пытался со мной завести разговор или установить контакт, я напоминал себе об этом. Я знал, что не стоит искать утешения в том, что уже прошло, и что единственное, что мне оставалось, — это сохранять спокойствие и принимать жизнь такой, какая она есть. Моё внутреннее состояние было спокойным, и я научился отпускать прошлое, не позволяя ему диктовать мои эмоции и желания. Совсем скоро моё отношение к жизни изменилось до неузнаваемости. Отвращение, которое я когда-то испытывал ко всему, что напоминало о Фэнге и о тех событиях, стало чем-то другим. Оно трансформировалось в пустоту, в безразличие, которое поглощало любые попытки строить отношения или сближаться с людьми. Это было нечто большее, чем просто равнодушие. Я перестал чувствовать боль, но вместе с этим утратил и что-то человеческое внутри себя. Я начал пользоваться девушками — не для того, чтобы что-то доказать, а просто потому, что это было удобно. Как некий инструмент для отвлечения от тех мыслей и воспоминаний, которые иногда всплывали на поверхность. Я не искал близости, не стремился к чему-то настоящему, а только играл роли, прячась за холодной маской, которую научился носить. Отношения стали для меня чем-то мимолётным, средством забыться, а не цельной частью жизни. И с каждым разом это чувство бесполезности и цинизма становилось только сильнее. Бывало, я спрашивал себя, кем я стал. Иногда перед зеркалом, глядя на своё отражение, я тихо говорил:              — Гандон ли я? Стоит ли мне выпить ртути? Да, пожалуй, это справедливо. Я заслуживаю этого.              Слова звучали почти буднично, словно мысли о самоуничтожении стали нормой. В глубине души я понимал, что давно перестал быть собой. Моя злость и разочарование в людях, которые когда-то исходили от боли, превратились в холодный цинизм. Я не чувствовал ни радости, ни боли, просто существовал, ловко манипулируя теми, кто оказывался рядом.       Постепенно я стал тем, кем когда-то хотел быть — тем, на кого равнялся. Я начал походить на Фэнга, Но интерпретация этого образа оказалась куда более мрачной. Если тогда я видел в нём силу и независимость, то теперь я осознавал, что сам превратился в кого-то, кто использует людей и издевается над их доверием. Я не строил иллюзий по поводу своей жизни и своих поступков. Я знал, что обманываю и себя, и других. Внутри меня не осталось настоящих эмоций, только усталость и горечь, которые я скрывал под маской уверенности и цинизма. Мне было всё равно, что думают обо мне окружающие, и я использовал их чувства, как когда-то делали это со мной.       Прошлое стало для меня чем-то далёким и бессмысленным, лишь точкой отсчёта для того, кем я стал. Я уже не искал ответа на вопросы, не пытался понять, почему всё сложилось так, как сложилось. Я просто двигался дальше, следуя по инерции, словно это и было моим единственным предназначением.       Но стоило ли это того? Стоило ли мне превратиться в этого человека? Я больше не искал утешения или любви. Я был равнодушен ко всему, кроме одного — своей свободы. Но на удивление, несмотря на всю свою отстранённость и цинизм, я был душой компании. Забавно, как всё обернулось. Я был тем, кто мог поддержать разговор в любом кругу, тем, кто всегда знал, какую шутку вставить в нужный момент, чтобы все вокруг смеялись. Парадоксально, но именно я, тот, кто внутри чувствовал пустоту и безразличие, оказался центром внимания и магнитом для людей.       Как там говорится? У гнилых людей всегда большой круг общения? Вот так и у меня. Вокруг меня всегда были люди: знакомые, приятели, случайные компаньоны для вечеринок и ночных разговоров. Им нравилась моя лёгкость, то, как я мог рассмешить даже в самых мрачных ситуациях, как не принимал ничего всерьёз и умел делать вид, что у меня есть ответы на все вопросы. Интересно выходит. Люди любят уверенных, но не подозревают, что за этой уверенностью часто скрывается что-то совсем другое. Они цепляются за мою энергию, за мой сарказм и показное равнодушие, как за что-то, что придаёт им силу. Они считали, что я просто такой — беззаботный, остроумный, всегда знающий, как поднять настроение и развлечь. Никто не видел, что за всеми этими улыбками и шутками прячется уставший человек, который давно разучился чувствовать что-то настоящее.       Иногда я думал: а почему так? Почему те, кто на самом деле ничем не наполнен, оказываются в центре внимания? Может, потому что я не ожидал ничего ни от кого и не пытался угодить, люди тянулись ко мне как к чему-то неизведанному, не зная, что за этой маской нет ничего, кроме бесконечной усталости. Я знал, как устроить весёлую вечеринку, но не знал, как устроить свою жизнь. Знал, как произвести впечатление, но не знал, как перестать обманывать самого себя. Моё общение с людьми превратилось в игру, в которой я был актёром и режиссёром одновременно. В какой-то момент я даже начал получать удовольствие от этого, понимая, как легко можно управлять чужими эмоциями, направляя их туда, куда мне удобно. Каждый новый знакомый был как новая роль — не более чем эпизод, который заканчивается, когда гаснет свет, и я остаюсь один, снова и снова возвращаясь к своей пустоте.       Но никто из них не замечал, что за всей этой игрой я прятал самого себя. Никто не догадывался, что всё это время я жил как по инерции, не ожидая ни от себя, ни от других чего-то настоящего. Мы все были участниками одного и того же спектакля, и я слишком хорошо освоил свою роль, чтобы остановиться.       

      ***

             Я стоял у кулера, наблюдая, как струя воды медленно наполняет пластиковый стаканчик. Холодная вода приятно освежала горло, и я пытался сосредоточиться на её прохладном вкусе, отвлекаясь от бессмысленных мыслей. В этот момент я заметил, что ко мне приближается G.        — Эй, Эдгар, — её голос прозвучал неожиданно, и я повернул голову, чтобы взглянуть на неё. Она остановилась рядом, слегка облокотившись на стену, и взглянула на меня с той самой полуулыбкой, которая каждый раз будто цепляла что-то внутри. — Готов уже к скорому корпоративу? Он ведь уже на этой неделе!              Я сделал ещё глоток воды, потянув время, чтобы собрать мысли. Корпоратив, Новый год, вся эта кутерьма с пьянками и шутками за столом. Я не особо любил такие мероприятия, но что-то в том, как G произнесла это с нескрываемым предвкушением, заставило меня улыбнуться. — Да, я помню. Все точно напьются, — кивнул я, пряча улыбку за стаканчиком. — Особенно наш отдел. Кажется, все только и ждут повода, чтобы наконец расслабиться.              G засмеялась, и этот звук был чем-то странно успокаивающим. Я поймал себя на мысли, что её смех разгоняет ту пустоту, что грызла меня изнутри, хотя бы на секунду. Её лёгкость была заразительной.        — О, да, — ответила она, закатив глаза. — ваш отдел всегда впереди планеты всей, особенно когда дело касается выпивки. Думаю, будет весело. Уверена, что и ты не упустишь возможность проявить себя, как обычно.              Её слова прозвучали слегка с иронией, но без злобы. Я знал, что в их поддёвке был скорее намёк на то, каким меня видят со стороны: остроумным, уверенным и, как бы ни странно, заводилой.        — Ну, не знаю, — я пожал плечами, улыбаясь чуть шире. — Посмотрим, насколько у всех хватит сил. Вдруг в этот раз я останусь трезвым и просто буду наблюдать, как вы все весело деградируете.              Она тихо рассмеялась, качая головой, и её взгляд стал чуть мягче, теплее. В этой тишине, между нашими взглядами, я почувствовал что-то непривычное — лёгкость, словно разговор с ней давал мне то самое чувство нормальности, которого так давно не было в моей жизни. Может, это было просто временным, а может, и нет. Но пока она стояла рядом, мне казалось, что этот момент важнее всего.        — А ты? Готова к этому шоу? — спросил я, переводя разговор обратно на неё.              Она пожала плечами и улыбнулась, её глаза блестели, как будто она тоже ждала чего-то особенного от этого вечера.        — Кто знает. Может, в этот раз и я кого-то удивлю.              Мы с G тесно общались уже второй месяц, и на удивление всё шло слишком хорошо. Слишком гладко, как для меня. Это немного напрягало — эта лёгкость и простота, с которой мы находили общий язык. Как будто каждый новый разговор был естественным продолжением предыдущего, без пауз, неловкости или недосказанности. Но одновременно это дарило странное ощущение надежды. На что именно — я и сам не знал. Просто чувствовал, что хочу продолжать, даже если не мог точно определить, к чему это всё идёт.              По ночам, когда весь мир затихал, мы переписывались, как будто мы снова были подростками. Смеялись над гифками с котиками, которые она постоянно присылала, добавляя что-то смешное или глупое. Эти моменты были какими-то странно тёплыми, будто она, неосознанно, пробивалась сквозь ту стену безразличия, которую я так долго и старательно строил. Наше общение с G напоминало странную параллель с теми временами, когда подростки начинают встречаться по интернету, даже не видя друг друга вживую. Мы будто бы жили в каком-то своём маленьком мире — в постоянных переписках, дурачествах, обмене мемами и шутками, которых никто бы не понял, кроме нас. Всё это было странно и непривычно, но на удивление подходило. Как будто я снова оказался в старших классах, где всё было просто, без этих взрослых заморочек и ожиданий.        — Смотри, этот кот точь-в-точь как ты на утренних совещаниях! — написала она как-то поздно ночью, прикрепив гифку с котом, который, зевая, валился на бок.              Я усмехнулся, быстро набирая ответ:        — Только я выгляжу симпатичнее, — написал я коротко, чуть поддразнивая её, но без настоящей теплоты в словах. Я оставался сдержанным, иногда даже слишком холодным, словно старался держать дистанцию, которую не знал, как правильно переступить.        — Ахах, спорить не буду, — последовал её ответ, и я представил, как она улыбается, глядя на экран.              Она всегда была более эмоциональной, открытой, готовой говорить обо всём и ни о чём. Её сообщения были полны смайликов, шуток, иногда и откровений, которые выдавали её настоящие эмоции. А я же отвечал на её лёгкость сдержанно, как будто боялся показать больше, чем нужно. Я был здесь, но всё равно оставался где-то далеко, как будто даже в этих простых, почти детских переписках не мог позволить себе полностью расслабиться.        — Как прошёл твой день? — спросила она однажды, уже почти под утро. — Надеюсь, не сильно устал на работе?        — Нормально, как всегда, — я набрал на автомате, не вдаваясь в детали. — А у тебя? Что-то интересное случилось?        — Да нет, всё как обычно… только вот начальник опять срывался, но ничего, переживу, — написала она, и я ощутил, что даже такие простые слова, сказанные ею, звучат иначе — теплее, чем я привык.              Я знал, что мог бы сказать что-то большее, показать хоть каплю участия или хотя бы просто спросить подробнее. Но. боялся проявить какую то большую заинтересованность. Почему то только с ней было так        — Ну, держись там, — написал я в ответ, и G прислала сердечко. Я смотрел на экран, на её маленький жест, пытаясь понять, почему это всё так напоминает мне ту самую подростковую зависимость от общения с кем-то на другом конце линии. Без лиц, без реальных прикосновений, но с ощущением, что кто-то рядом, хоть и на расстоянии. Наши переписки, хоть и напоминали детские интрижки, постепенно стали чем-то большим. Не в романтическом смысле — скорее, они дали мне возможность снова ощутить что-то настоящее. я начал понимать, что в жизни не всё так сложно, как я привык думать. Постепенно её простое, не требующее усилий общение стало прорезать ту тёмную оболочку, которую я носил с собой со времён Фэнга. Фэнг всегда оставался где-то в глубине, как неизбежная тень, от которой я не мог избавиться. Каждый раз, когда я думал, что отпустил, какой-то момент — случайная фраза, взгляд прохожего, знакомая мелодия — возвращал меня в то время, когда мне было четырнадцать, и я впервые понял, что любовь может быть жестокой и холодной. С того момента я жил с этой тяжестью, словно любая попытка открыть себя кому-то была напрасной, обречённой на провал.       Но с G было иначе. Всё это казалось слишком простым, слишком лёгким, чтобы быть правдой. И это немного пугало. Она не требовала от меня многого, но её присутствие заставляло меня невольно раскрываться. В этих мелких деталях — когда я случайно улыбался от её гифок или отвечал ей чуть теплее, чем обычно — я начинал замечать, что прошлое уже не цепляет меня так, как раньше.              «Может, стоит перестать бояться?» — мелькнула мысль.              Может, впервые за долгое время я чувствовал, что могу снова довериться кому-то, хотя бы на миг.