ДИТЯ РАЗВРАТА

      Тяжело.       Тяжело на Диму во всем этом даже чуть-чуть смотреть – но Сережа не моргая опять залипает на него, с противоположного угла гримерки через зеркало глядя: прямо сквозь людей; сквозь людей, сквозь шум их, сквозь линзы полуснятые, сквозь пряди парика в глаза лезущие, сквозь расстояние, сквозь муть полуденную с электричеством смешанную видя все равно в мельчайших деталях – в мельчайших деталях по памяти осязая.       По памяти фантомно – реально до невозможности, – чувствуя на кончиках пальцев сначала от щетины колючую кожу на щеках, от улыбки его невозможной изламывающуюся, потом шею в обрамлении полумаски шарфовой, в оковах щитков горловых, потом плечи крепкие под – пластмассовый мир победил, – бутафорской броней массивной…       И на себе его руки сильные тоже как будто чувствует уже прямо в эту секунду: уже как будто чувствует, как бы Дима его схватил, над полом приподнимая – под ребра, за талию, за поясницу, под бедра, – в себя бы сквозь костюм этот громоздкий впаял так, что вдохнуть ни шанса, ни желания… Аккуратно, но крепко – как только один он умеет: уже чувствует как будто наяву, как зажал бы между стеной и собственным телом, в ключицу, в шею, в губы своими вплавился и…       Пиздец.       Чувствует вдруг, как между ног опять становится предательски горячо, как по всему телу жар этот разливается, как руки опять безнадежно подрагивать начинают, от глаз соскальзывая – как все вокруг, весь блядский мир, в воронку багровую закручиваясь, уплывает медленно…       Сережа на Диму только издали смотрит, только мельком косо через зеркало, к зеркалу изогнувшись неудобно, линзы снимая, взглядом случайно мажет только на секунду всего – и за секунду вязнет, приклеиваясь, отлипнуть уже не может: от Димы такой невыносимой – сексуальная энергия, да, – силой прет, что становится страшно.       Страшно не сдержавшись сорваться и прямо на виду у всей этой вдохновленной съемочно-гримерно-костюмерной публики на колени перед ним рухнуть, снизу его рассматривая, глазами бесконечно облизывая, обеими руками вдоль тела под панцирем полимерным до бедер ведя, за бедра крепко схватить, лицом ему между ног вжаться прямо через костюм, а потом…       Но Дима его взгляд поплывший на себе будто физически чувствует – на четверть на него оборачиваясь, просто через все это расстояние людьми как попало заставленное прямо в глаза смотрит, костюмерам руки подставляя – позволяя с себя по частям хотя бы перчатки на время снять.       Просто вот так вот замирая, предплечья расслабленно в стороны разводя, поводя плечами широкими под броней реквизитной, спину выпрямляя до позвонков хрустнувших – просто не моргая смотрит: но таким взглядом, что у Сережи коленки бессильно подламываются – ладони в кулаки завернув, едва успевает костяшками в стол ввернуть...       И до рыка утробного вдруг хочется вместо девочек этих – какого хуя вообще его Волче кто-то смеет?.. – его вот так раздевать...       Время замирает.       Сережа как зачарованный на несколько бесконечных секунд цепенеет, вдохнуть забывая, все это рассматривая – как Диме матерчатые перчатки стаскивая, накладки пластиковые навороченные на руках ослабляют, не снимая, наплечных не касаясь даже, подсумки-ремни-обвесы эти несчетные расстегивают, один только броник муляжный оставляя; как он незначительным чем-то с девочками перешучиваться продолжает, все так же взгляд обжигающий не отводя, как…       Все тело горячо прошивает насквозь неуместное пронзительное – раскаленное: и чем больше Сережа на него такого смотрит – тем сильнее.       Невыносимо.       И – как в трансе смотрит, как Дима, вранье какое-то очередное оправдательное отыграв – к нему в несколько шагов стремительных; за спиной вплотную почти – как на людях можно, – встает, через отражение все так же смотря: у Сережи мурашки белым шумом по всему телу от тепла его рядом едва ощутимого даже через слои одежды и пластика.       Так и замирают на секунду, в бесконечность растягивающуюся, один на одного бесконечно смотря.       – Давай я, может?.. Ты же так цыганский год с ними промучаешься…       – Нормально…       Не ушами, не телом – на какой-то совершенно ином уровне полушепот его хриплый низкий слышит-чувствует в окружающем шуме. Сереже на секунду кажется вдруг – забыть уже успел почти, что делал, но – нормально: от близкого его ощущения рядом – как будто током разряд живительный, даже руки дрожат меньше как будто и линзы наконец-то как надо от роговицы отходят – как будто сами, как будто в одно движение.       – А смотрел так чего? Сереж… Все нормально? Ты точно в порядке?       – Ты своей сексуальной энергией на меня слишком сильно давишь…       И спину чуть выпрямляя, спиной и плечами к нему едва-едва притирается, дурея от ощущения брони искусственной, через зеркало на него – на них, – смотря: как Дима все-таки его чуть-чуть выше, насколько все-таки он его больше – сильнее, – как у него по лицу тени встревоженные возбужденные метнулись…       И – совсем почти голову зазвеневшую теряет, когда руки его дрогнувшие на себе через тряпки шершавые совсем едва чувствует.       Прямо вот здесь и сейчас: прямо посреди рабочего дня, посреди всего этого варева съемочного.       Жмурится отчаянно, и чтоб еще острее чувствовать – самую чуть навстречу пальцам стиснувшим подается; руки на груди собственной скрещивает – так, чтобы прочим всем показалось… Да поебать, что бы и там показалось; а сам Диме ладони цепляет, в одно переплетая.       – Сереж… Я даже не… Что за игры? И тут люди вообще-то, если ты не…       А сам – себе противореча, не думая уже, не пытаясь даже, – на оставшуюся – осколок шахматной клетки, – четверть шага ближе к нему встает: так, чтобы спиной от прочих всех закрыть.       Так, чтобы прочим всем незаметно стало, как он Сереже в рыжину париковую лбом вдавившись, жмурится, под подол рубашки длинной – его бешеного ничем не удержишь, – псевдосмирительной руки совсем чуть-чуть запускает, едва-едва, за бедра цепляя, его-себя останавливая, придерживая просто: ну просто же стоят близко, что такого?       Пульс от нормы до сотни за секунду разгоняется: Дима ему через холщину брючную кончиками пальцев торчащие косточки тазовые крепче прихватывает, чувствуя вдруг насквозь высоковольтным разрядом раскраивающее неуместное возбуждение.       – Неужели? Незаметно, чтобы ты сильно этих людей стеснялся…       – Сереж… И нам ведь кстати через пол часа надо…       – Правда?.. А может не так уж и надо?       Не успеешь за секунду – не успеешь никогда: Сережа в пальцах от волнения плеснувшегося путаясь, просто за ладонь Диму незаметно – надеясь, что этим прочим всем незаметно, – цепляет, тянет за собой не глядя сквозь толпу поредевшую нестройную, перерывом уже разъеденную и к ним двоим в общем-то уже безразличную, – как в омут, прочь из этой гримерки.       Коридор – комнат сколько-то – сходу не перечесть; дверь первая попавшаяся из бесконечного коридорного строя по счастью, по ебанутому дьявольскому везению открытая – и Сережа его за собой затаскивает, дверью хлопая, в дверь его сразу собой вжимая…       Пол часа, значит?       Сил остается только на пол выдоха – и Сережа Диме эти пол выдоха обжигающие, за пластины наплечные цепляя, в шею под челюстью с поцелуем вплавляет, на себе, на голой коже спины его руки поддерживающие бережные снова чувствует.       И – сильнее рукам навстречу выгнуться бы: чтоб сильнее почувствовать края угловатые от накладок пластиковых, в кожу вдавившихся; всем собой еще сильнее бы его силу почувствовать.       – Сереж… Не… Не сейчас…       Не слышит как будто – языком с шеи вибрацию голосовую слизывает, языком до уха ведя, на ухо горячо выдыхает, губами мочку прихватывая и выше – вдоль хряща и обратно, и прямо на ухо шепчет:       – Что-то я не вижу, что ты сильно против…       – Сереж… Я-то не… Ты до дома дотерпеть не можешь?       – Помолчи, а… Не замерз там на вершинах своих принципов? – В губы на выдохе, кусаясь-зализывая, шепчет, бедрами вдавливаясь, всем телом к броне, к атрибутике всей этой ебучей псевдотехнологичной притираясь, – ко всему ему, сильному, несгибаемому, – от возбуждения невыносимого уже сгорать изнутри начиная; кажется: секунда еще – и дым из ушей повалит.       – С тобой у меня нет шансов замерзнуть…       – Так мне прекратить?       – Можешь попробовать… – А самому уже голову изнутри красны туманом совсем заволокло, зазвенело в ушах и вдохнуть нормально ни шанса; не пытается уже думать, что там и как потом – просто Сережу за спину, за плечи, за шею цепляет, целуя глубоко, язык его своим оглаживая, руками снова вниз медленно стекает, под одеждой трогая бесстыдно, под резинку пробравшись, задницу в пальцах тиская, царапаясь едва-едва, сжимая, чтоб плотнее в себя втереть-вдавить...       Рукам его от двери тянущим поддается, и от себя оторваться не позволяя, к кромке стола прислоняется, крепче – ниже, – Сережу за бедро хватая, на себе его приподнимая, в себя за поясницу другой рукой так вдавливая, чтобы стояк его крепкий своим задеть…       И навстречу сгибается едва-едва, его едва-едва наклоняя, чтоб обоим им нижней кромкой щитка нагрудного мазнуть-надавить – а он ему зубами губу прихватывая, в губы сипит задушено – тихо, слышно едва: но так, что кажется – по костям от стона его вибрация идет.       В пояснице Сережа еще раз так невозможно правильно, так сладко невыносимо выгнувшись, отрывается, за плечи в броне массивной хватаясь, иначе – упал бы. В глаза смотрит – остро, пронзительно, насквозь, – до вспышек искрящихся на обратной стороне сетчатки: Дима в этом всем выглядит неприлично горячо – и руками горячими невыносимо его в себя еще раз особенно крепко вдавливает, еще раз притираясь – еще раз нижним краем пластины его бронежилетной им обоим надавливая…       От этого глаза совсем затуманились, в голове совсем помутнело – и Сережа, жмурясь, чтоб совсем не ослепнуть, просто на колени медленно перед ним опускается, по телу под пластиковыми щитками монолитными ведя, каждый сантиметр прощупывая: текстура под пальцами шероховатая, от контакта с телом даже через одежду едва-едва нагрелась; удивительно, что – не поплавилась; над прессом – святая троица киберпанк-садомазо, – ремни ребристые: ладони чешутся быстрее их снять.       Диме кажется, что вокруг за секунду становится так жарко, что обои от стен отклеиваются, когда сверху на Сережу в такой позе смотрит: на руки его подрагивающие, в стропы нейлоновые цепляющиеся, на макушку рыжую встрепанную…       А когда он взгляд поднимая, прямо через тряпки, через пластик, прямо через все эти слои ебучие ртом ему к члену жмется, дыханием обдавая, сильнее фастекс дергает, чтобы хоть как-то, хоть частично броню снять…       Пиздец.       Сил хватает только продолжительное беззвучное блять выдохнуть, шире бедра перед ним расталкивая и ниже чуть сползти, чтоб край стола острый больно в задницу врезался.       – Да как это, блять?..       Хочется: быстро, рывком с него сдернуть, и быстрее – чтобы быстрее горлом зудящим насадится на член – так хочется, но пальцы сами в себе заворачиваясь, с застежки соскальзывают, и чем – ебаная война бесконечности, – быстрее Сережа расстегнуть хуйню эту всю несусветную пытается – тем сильнее.       – Тише… Не торопись…       Руки отчаянные нетерпеливые своими накрывает, на секунду пальцы сцепляя, и сам не за секунду, а за десять, за двадцать, за минуту, за две, как час ощутимые, но все же, повозившись – как-то расстегивает, в свободный полет отпуская и уже не слыша даже стука гулкого от на пол падающих подсумков с магазинами автоматными пустыми – в ушах гул нестерпимый, когда Сережа руки подрагивающие ему под броню сколько может достать просовывает, по телу дрожь свою пуская, к телу ближе пробираясь, на ощупь внутри ремень расстегивая…       И в глаза смотря, в одно движение смазанное стремительное сразу до колен с него вместе с бельем сдергивает – так, что резинкой член цепляет с оттяжкой.       Так, что ему членом сразу по губам почти попадает и он, головки только дыханием касаясь, медленно в миллиметре от плоти ниже вдоль ствола ведет до основания, на коленях совсем оседает, взгляд поднимая, обеими руками за бедра Диму цепляет безвольно, иначе – не удержаться.       Иначе – пиздец.       Потому что к скуле, к щеке, к волосам касание острожное ласковое чувствует.       Сердце, спотыкаясь, пропускает удар.       Дима как зачарованный замирает, позволяя себя под таким углом рассмотреть; и его – дитя разврата, – сверху рассматривая: такой невозможно красивый – невозможно порочный… Зрачки расширившиеся безумные совсем зелень родную конопляную затопили, по лицу румянец лихорадочный пятнами, волосы эти встрепанные рыжие – он в них ладонью бережно окунается, с лица убирая: чтоб не мешали…       Не мешали ему красоту эту всю невозможную видеть.       И себе уже не пытаясь противиться, членом по губам ему жадно подставленным ведет. До рези, до цветных пятен, до сумрака предгрозового, не моргая, на Сережу такого смотрит, пальцам в бедра остро впившимся поддается – навстречу ему подается, руку от лица его убирая, в край стола острый вдавливая…       И губу собственную до отметин закусывает, рык клокочущий обратно сглатывая: не застонать лишь бы.       Не сейчас.       Не застонать лишь бы – даже самую чуть: Сережа языком широко выставленным ему медленно по члену снизу-вверх скользит медленно, медленно до головки, без рук ртом так невозможно сладко надеваясь…       Чтобы сразу почти – провокатор, – отстраниться, только кончиком языка касаясь, каплю выступающую прозрачную смазывая, губами своими блядскими красными искусанными прихватывая, – и медленно, слишком медленно, до половины, полностью, языком надавливая, к небу прижимая, до горла, на одну томительную секунду замирая…       На секунду, в бесконечность растягивающуюся, давая горло свое изнутри почувствовать.       …Невозможно это долго вытерпеть – Дима не глядя обеими ладонями макушку рыжую взлохмаченную оглаживает, скул выступающих касаясь, на плечи пальцами неверно сгибающимися стекает и за плечи его к себе, на себя, наверх тянет, в губы влажные размазанные своими иссохшими голодно вжимается, кусаясь-зализывая – всего его такого горячего невозможно в себя вжимает, за поясницу придерживая, рубашку на нем кое-как задирая...       А когда Сережа через силу отрываясь, от стола его отталкивает, сам над столом складывается, сам с себя рывком за резинку сразу все стаскивает, руками в стол упираясь, в пояснице гнется, подставляясь, прося бессловесно…       Пиздец.       Совсем пиздец.       Диме кажется – звезды из глаз колючие сыплются: склоняясь к нему, выше рубашку по спине закатывая, в спину целует, в каждую родинку, в каждое пятнышко, крестцовые косточки едва ощутимо оцарапывая, расцеловывая, за ягодицу зубами прихватывая-разлизывая – плоть под зубами упругая, раскаленная, – и ниже, дальше ему – в него…       – Дииимаа… Пожалуйста… – Слышно едва, свистяще: не дай б-г снаружи их измерения услышит кто. – Пожалуйста… С-сразу… Я п-потерплю… – По горлу рассохшемуся слова кое-как правильно выскребаются, а хочется – закричать-заскулить громко, как только умеет, когда внутри почти его язык чувствует.       Судорога руки совсем подламывает, не удержаться: Сережа грудью на столешницу бессильно валится, прогибаясь – подставляясь; и предплечье собственное – где следов не видно прочим всем будет, – закусывает: не застонать лишь бы хоть даже чуть-чуть.       – Тише, – снова бесконечно его зацеловывает-разлизывает, за подвздошные, за треугольники тазовых костей страшно торчащие крепко держа, – тише, мой маленький. – И выше спину ему, губами касаясь едва, вдоль ложбинки поясничной, вдоль позвоночника холмиками выпирающего, по ребрам сквозь мышцы видимым, сквозь кожу выступающим, самому кричать хочется. – Натерпелся уже…       И слюной только смазав, как только умеет – осторожнее, как только способен – аккуратнее, средний в него медленно вставляет.       Диме кажется – совсем чердак сносит: совсем дуреет, пальцами чувствуя узость горячих стенок – пальцами наконец нащупав. Чувствуя, как Сережа на пальцах его сжимается, назад, руке навстречу подаваясь.       – Как ты это делаешь? – Грудью к спине ему жмется, на ухо шепча, к себе, в себя, вдавливая, над столом приподнимая, чтоб спину полувыгнутую выпрямил; членом сзади к ягодице ему аккуратно притирается, пальцы вставляет совсем глубоко, до костяшек, тремя уже.       – Делаю… Что?       – Каждый раз… Ты такой узкий… Такой сладкий… – Кистью только едва поводя, едва-едва пальцы в нем разводит, внутри поглаживая-надавливая.       – Дима, твою мать, еще слово – и я тебя сам выебу…       И руку назад протягивая, сколько достает – за бедро сильное его прихватывает цепко, ногтями в кожу открытую, в мясо крепкое впиваясь – а Дима ему просто в шею сзади под волосами целует, ладонь своей горячей, успокаивая, на секунду накрывает, выше пальцами по руке ведет до плеча, за плечо раскрытой ладонью прихватывая.       К себе его плотнее притискивает – прямо через всю броню эту ебучую наемничью, – и сам к нему между ягодиц членом наконец прижимается. Губы, наперед крик его стонущий предугадывая, ладонью накрывает плотно, собственные до боли жгущей опять закусывает – и медленно, слишком медленно, – в одно невозможно долго тянущееся движение входит, до основания сразу вставляя, за бедро его крепко держа…       Сереже кажется – как дышать забывает; жмурится до цветных чертей под веками от острого, пронзительного, непередаваемого, ни с чем несравнимого… К столу грудью едва-едва клонится, в стол руками слабеющими вдавливаясь, в пояснице волной вперед-назад выгибаясь – так, чтобы снова полностью насадиться.       Все еще сдержаться как-то пытается – сдержаться, чтобы не взвыть: пальцы Диме, к губам собственным прижатые, закусывает, ладонь его сверху своей накрывая, другой за бедро твердое его хватает, впиваясь, сам навстречу приподнимаясь, против воли совсем сильно его член в себе сжимая – совсем в невыносимое что-то плавится, снова спиной броню его нагрудную чувствуя.       А он, бедрами сзади врезаясь, за острие косточки тазовой поглаживает – и дальше пальцами переползая, только кончиком среднего ему по мокрой головке трет: у Сережи от касания этого под зажмуренными веками чернота в радужных пятнах плыть начинает.       Дима ему ладонью широко раскрытой подрагивающий плоский живот накрывает – и выше, мышцы прощупывая, до груди, в кости торчащие реберные вдавливаясь, другой рукой на горло стекает, лицом в рыжину синтетическую жмется, вдыхая глубоко – перед глазами все в цветных всполохах.       Затрещало, зашумело в голове, в глазах сверкнуло, ослепило…       Время, кажется, вообще нахуй сгорает.       – …Все… Все, тише… Дыши… Вот так… На тебя что нашло вообще?       В шею согнутую взмокшую, в плечо в вырезе рубашечном едва открытое поцелуи свои бесконечные вкладывает и – к себе его, подрагивающего еще, дышащего прерывисто, разворачивает, на стол как-то умащивая, сам следом в него вжимается, лицом в ключицы торчащие ему вдавливается, дышать заново научиться пытаясь.       – А ты со стороны себя вообще видел?       – Да чего уж там…       Кажется: внутри все совсем в розовое безвольное – невозможно теплое, – растекается; Сережа, ласкаясь, обеими ладонями ему по вискам, по шее, по плечам; лбом ко лбу жмется, пряди совсем растрепавшиеся рассыпаются.       – Дим, мне иногда, знаешь, страшно становится, как мы дальше снимать будем.       – Боишься, что такой объем работы с диетой и тренировками не выдержишь?       – Боюсь, что в один момент опять не выдержу, окончательно ебнусь и прямо на площадке на тебя во всем этом прикиде кинусь… А пока у нас даже остается время из твоего получаса… Куда нам там, кстати, так быстро надо было?       – Да в общем-то…. Не важно уже. Ты чем меньше знаешь – тем меньше на допросе потом сможешь сказать… Если мы, конечно, выживем…       – Каво, блять?       Но молчит, глядя серьезно – остро, пронзительно, насквозь, – Дима только одну секунду…       А потом, серьезность собственную не выдерживая, от смеха из последних сил подавляемого мелко-часто вздрагивает, по крупинке сыпется.       Губами в улыбке ломающимися к Сережиным легко прикладывается, к себе близко-близко прижимает, до костей хрустнувших, до дыхания закомкавшегося обнимает…       Сережа знает: как один только он умеет.       – И да… Если у нас действительно осталось время… Второй раунд?