fade to nothing, golden light

      Она просыпается от прикосновения нежных пальцев, рисующих узоры на коже.       Наву вздрагивает, отстраняется и выпрямляет спину. Слишком неожиданно: мышцы напрягаются от боли, она стискивает зубы и, наконец, обмякает, заставляя толстые цепи на её запястьях греметь.       Это Хелель, конечно же. Смотрит на неё, искренне забавляясь мгновенной реакцией. Пальцы не перестают поглаживать мягкость живота.       — Ты так долго пролежала без сознания, — говорит она, и в голосе слышится притворное беспокойство. — Я уже собиралась сама разбудить тебя, дорогая сестрёнка.       Бессмысленно реагировать на столь грубые насмешки, но это бесконечно лучше, чем сосредоточиться на своём положении. Как будто зная это, рука Хелель опускается на её плоский живот. По-собственнически.       — Что ты делаешь? — спрашивает Наву, когда чувствует себя в состоянии справиться с этим. Говорить через сухое горло больно, но ей нужно отвлечься. Увы, она не может скрыть своё выражение лица от привкуса крови.       Хелель хихикает, уловив её мысли. Читает её, как книгу, всё ещё прекрасно понимая каждое действие Наву, как будто бы никогда не была выселенной из их законного рая. Как будто не была преступницей, из-за которой пришлось разгребать последствия и связывать все концы с концами.       Наву бросает в дрожь, когда она видит их одинаковые черты. Карие глаза Хелель мерцают точно так же, как и её собственные, а ресницы трепещут в притворной невинности. Она не раскаивается.       То, что Наву и её королевство оказались во власти Хелель, просто унизительно.       — Как грубо, разве так можно разговаривать с теми, кто выше тебя по положению? — Насмешка только усиливает обиду. Наву охватывает гнев, когда Хелель с любовью поглаживает её обнажённые бёдра. — Где же твои манеры? Те уроки этикета, которые мы брали вместе? Отец разрыдался бы, если б мог услышать тебя.       Какая наглость с её стороны — упоминать их отца, когда именно она его и убила.       — Хах, ну и личико, — воркует Хелель, нависая над стройной фигурой сестры. Её руки замирают на боках Наву, и она усмехается, обнажая острые зубы, обрамлённые накрашенными губами. — Ничего, научу тебя всему заново. Я знаю, как тебя правильно мотивировать.       Как только Наву отводит взгляд от её лица, наблюдает за движением этих ловких пальцев и ахает.       Это символ восстания Хелель, грубая насмешка над её обликом, идеально нанесённая чернилами на кожу.       — Что… — Голос Наву дрожит.       Метка светится в тусклом свете лампы.       — Мотивация, моё Солнце, — настаивает её сестра, голос которой звучит в голове, как звон колокольчика, бьющего по ушам. — Это должно скоро начаться.       Наву прикусывает внутреннюю сторону щеки, сознательно соглашаясь на кровь, лишь бы не потерять рассудок. Она знает, что это такое, она знает, что это делает, и страх наваливается, как свинец, от покалывания, которое начинает проникать под кожу; от трепета чужой энергии, которая так медленно овладевает её конечностями и плотью. Паника подпитывает это, сильные эмоции усиливают эффект в десятки раз, но она ничего не может с собой поделать. Не тогда, когда знакомое, обжигающее отчаяние начинает зарождаться в самой глубине её тела.       Она извивается, натягивая удерживающие её кандалы так, что гладкий металл впивается в нежную кожу запястий. Она должна бороться с этим, а не поддаваться всепоглощающему жару.       — Ты ведьма, — стонет Наву и дёргает руками сильнее, надеясь, что сможет истечь кровью на своих оковах. — Я должна была знать, что не стоит позволять тебе сбежать. Ты не заслуживала жизни.       Должна была довести дело до конца и осудить её. Сжечь её. С детства знала, что Хелель не исправить. Дать ей шанс встать на ноги было смертельной ошибкой, и теперь Наву проклинает свою набожность, из-за которой оказалась за решёткой. В цепях. В ошейнике, как у пса.       «Или как у суки», — шепчет голос в голове, когда ядовитый туман желания поглощает все её мысли.       Она мокнет, пачкая нижнее белье. И от внимательного взгляда Хелель, ревностно следящей за каждым движением от вздымающейся груди до дрожащих ног, так старательно пытающихся скрыть вожделенное местечко между бёдер, не становится легче. Сестра должна знать о действии своих чар не понаслышке. Должна знать, что Наву так же чувствительна, как открытый нерв. Как она жаждет, чтобы её взяли.       — Очаровательно, — хихикает Хелель, дотрагиваясь большим и указательным пальцами до подбородка Наву. В ней поднимается волна стыда, когда такой жест заставляет с трудом сдержать вскрик. — Больно?       Да, это так ужасно. Под тонкими слоями одежды ей душно, и она ничего не может с этим поделать. Не может даже прикоснуться к себе, будучи скованной.       — Бедная сестрёнка, — воркует Хелель, отпустив её лицо. Так довольна собой, презренная тварь. — Я могу помочь тебе справиться с этим, если ты вежливо попросишь.       Сестра обходит вокруг неё, стук каблуков почти оглушителен в тишине комнаты. Наву тяжело дышит, когда оказывается на коленях у Хелель, прижатая спиной к её груди. Она едва удерживается от того, чтобы не растаять в объятиях прямо сейчас.       — Ты, наверное, такая мокрая, — от знойного шёпота кружится голова. Руки ловко проникают под ткань одежды, снимая её и завладевая теплом кожи нежными ласками, которые являются всем и ничем одновременно.       — Как мило, — размышляет Хелель, покрывая поцелуями шею Наву, в то время как пальцы с благоговением ласкают округлость груди. От этого бросает в дрожь, она жаждет чего-то, что могло бы утихомирить разгорающийся внутри жар. — Ну же, скажи мне, чего ты хочешь? Я не поверю, что ты стала робкой после многих лет навязывания своей воли.       Её сестра щёлкает пальцами по одному из сосков, и Наву вскрикивает, ещё больше раздвигая ноги, покачиваясь на коленях Хелель и надеясь получить хоть малейшее удовольствие. Однако это бесполезно, когда та обхватывает её за талию, чтобы удержать на месте:       — Не так, — хихикает Хелель, прежде чем впиться поцелуем в кожу, вызывая новую волну блаженства, когда её губы и зубы задевают чувствительное место. — Словами.       Наву замирает, колени дрожат, она прижимается к Хелель всем телом. Та делает это так легко: приподнимает её, сминает грудь, щиплет за розовый бугорок так сильно, что бросает в пот, и Наву, запинаясь, бормочет ругательства:       — Ты ужасна, — умудряется сказать, словно выплёвывая яд и пытаясь вернуть чувствительность своим онемевшим конечностям, но не может сосредоточиться. Она горит, она так пуста, и руки Хелель могут быть единственным спасением. — Прикоснись ко мне.       Хелель мычит, а этот коварный слабый жест заставляет сердце биться быстрее, но она всё равно не прикасается так, как Наву хочет, вместо этого прижимая к себе невозможно крепко. Наву клянётся, что чувствует, как их пульс сливается в едином ритме, настойчиво стуча. Если собственные поддразнивания так действуют на сестру, то почему…       — Ах, ах. Ты не улавливаешь сути, дорогая сестра, — горячее дыхание Хелель касается уха Наву. — Разве я не говорила, что это урок хороших манер? Это невежливо.       Она борется с этим — ох, как же она борется с искушением поддаться желанию. Сестра отпускает талию только для того, чтобы провести ладонью по животу Наву и очертить светящийся символ, которым решила мучить её, соблазняя и развращая. Это несправедливо — насколько хорошо это действует. С какой готовностью она унижается ради единственного кусочка рая. Каким бессмысленным оказывается самоконтроль и с трудом обретённое самообладание, когда она сталкивается с Лилит.       Наву хочет быть удовлетворённой, а призрачные прикосновения Хелель — это чистая мука:       — Давай уже. — Она рычит, злясь на себя. Злясь на изворотливые уловки Хелель. На то, что нет другого выхода, кроме как покорно склонить голову и поддаться похоти.       Глаза Наву наполняются слезами. Она такая горячая, мокрая, ткань белья, словно просясь быть отодвинутой в сторону, прилипает к влажной промежности, но она не может сдаться. Только не Хелель. Только не так, она должна быть выше этого.       Разочарование болезненно пронзает грудь, когда руки сестры опускаются, отказывая даже в утешении.       — Может быть, мне стоит уйти на пару часов, — прерывает её транс лукаво интересующийся голос Хелель. — Я полагаю, они помогут тебе принять решение.       Часов. Она хочет оставить Наву на несколько часов на грани оргазма, пока её влагалище будет сжиматься, болезненно пустовать, а по бёдрам растекаться смазка. Всплески возбуждения напоминают, что она слабая и, в конце концов, всего лишь человек…       — Нет, — задыхается Наву, сжимая бёдра Хелель коленями, безмолвно умоляя её остаться. — Прекрати это!       — Но ты знаешь, как это остановить, — её сестра обманчиво мила, направляя навстречу искушению. — Всё, что тебе нужно сделать, — это попросить.       Наву не может больше терпеть.       — Пожалуйста, трахни меня, — стыдно, так стыдно. Вульгарная, неутолимая жажда, заставляющая стонать, жаждать раздвинуть ноги и преподнести себя, как подношение. — Нужно, чтобы ты… ах, Хелель…       Дьяволица хохочет, а блуждающие руки возвращаются к своей задаче — исследовать каждый укромный уголок тела, потому что она такая жадная, берёт гораздо больше, чем отдаёт, наслаждаясь Наву и её безудержной жаждой. Ужасно, что даже отстранённое внимание, которым Хелель осыпает её, доводит до такого отчаяния, что Наву начинает всхлипывать.       — Тебе действительно нравится, когда я играю с твоей грудью. — Тихий шёпот выводит из себя. Хелель сжимает её, чтобы подчеркнуть свои слова, лаская кожу, и Наву стонет, подаваясь вперёд и прижимаясь к её ладони. — Когда ты стала такой похотливой?       Но унижение разжигает угли внутри, превращая их в адское пламя, и само адское пламя выжигает метку на её животе. Она не может молчать, когда Хелель, наконец, расправляется с оставшейся одеждой, чтобы раздвинуть её ноги как можно шире. Это требование, заклеймение; подушечки пальцев скользят по дрожащим бёдрам Наву, собирая её влагу с нездоровым восхищением:       — Ты и внизу хорошенькая, — это нелепая похвала, но инстинкт не оставляет Наву равнодушной. — Сколько, по-твоему, ты сможешь принять?       Её презрительный ответ на затянувшийся вопрос превращается в пепел, когда Хелель начинает поглаживать набухший от влаги клитор. Это приятно, большой палец надавливает на него, а затем опускается к её лону; разрушая целомудрие, вскрывая холодный разум, который скрепляет саму её сущность. Два, три — сколько угодно, лишь бы продолжала так прикасаться, потому что её сестра — не кто иной, как порочный человек, перебирающий набухшие складки, как музыкант, натягивающий струны и заставляющий подпевать влажной мелодии своего насилия.       — Посмотри на себя, ты вся мокрая, — шепчет Хелель в нежную кожу на затылке, угрожая укусить и вырвать не только её гордость. Заставляя краснеть. — Этого не достаточно, я права? Тебе нужно ещё больше.       Решительное прикосновение к клитору заразительно, оно делает Наву беспомощной от ужасающей смеси страдания и нужды, которая закручивается внутри. Она знает, что этого недостаточно, она чувствует подушечки пальцев, когда они скользят вниз, чтобы прижаться ко входу, но отказываются проникнуть внутрь, оставляя неудовлетворённой.       Такая нуждающаяся, цепляющаяся за малое прикосновение, как за спасательный круг. «Это всё из-за метки», — утешает себя Наву, но это кажется пустым звуком. Нетерпеливые движения бёдер, когда она пытается насадиться на пальцы Хелель, напоминают худший вид бичевания.       — Бедная сестрёнка, — мурлычет Хелель, наслаждаясь её страданием. — Давай я покажу тебе, как это делается.       Хелель вводит пальцы, погружаясь в её тепло прежде, чем Наву успевает попросить об этом снова. Это неожиданно, это творит чудеса. Она сжимается, стискивая вторгшиеся пальцы, которые растягивают изнутри, словно не хочет, чтобы они когда-нибудь покинули её. Наслаждение искрами проносится по телу, доводя её до предела.       Но Хелель не отстраняется, и тошнотворная жажда не прекращается.       — Вот так, моё Солнце, — она покачивает запястьем, надавливая другим пальцем на сжатые стенки, проникая им под таким углом, что заставляет увидеть звёзды, а бёдра — гореть, следуя их энергичному темпу, добавляя свою часть в развратный ритм. — Так хорошо получается, ты действительно талантлива. Может, дать тебе ещё один? Могу поспорить, что со временем ты даже сможешь принять всю мою руку. Не волнуйся об этом, я научу тебя.       Наву прикусывает нижнюю губу, разрывая нежную кожу. Она уже перестаёт верить в бессмысленность обещаний Хелель, и, будучи на привязи, никуда не денется. Обречена быть игрушкой своей сестры и питать чудовище, в которое та превратилась.       Но времени на сожаления нет, поскольку пламя страсти сеет хаос. Она стонет, когда Хелель вбивается быстрее. Сильнее. Так глубоко, как только может, раздвигая её стенки и касаясь всех чувствительных мест. Наву не смеет посмотреть вниз и увидеть собственную порочность — набухшие соски, покачивающиеся при движении бёдер груди, влажные пальцы Хелель, двигающиеся внутри и снаружи.       — Ты дрожишь, словно листок. — Свободная рука проходится по изгибам спины, нежно поглаживая вдоль позвоночника, в отличие от сводящего с ума темпа, в котором Хелель заставляет Наву раскрываться и сжиматься, растягивая её за пределы того, что она сама делала с собой, уютно устроившись под одеялами. — Ты собираешься кончить снова?       Вишнёво-красные губы скользят по мягкому выступу её скулы, спускаясь поцелуями к краю подбородка. Это не подготавливает Наву к резкому рывку за волосы, когда её притягивают к себе, заставляя целовать те же самые соблазнительные уста, которые обрекли её на проклятие. Она не может думать. Нет, она тонет, становясь жертвой захватывающего движения языка Хелель и её умелых толчков.       От интенсивности оргазма она становится безвольной. Всем телом наваливается на сестру, удерживаемая только кандалами, всё ещё сковывающими руки. Наконец-то истекает кровью, но всплеск удовольствия вымывает боль, и остаётся только экстаз. Наву хочет, всё ещё хочет, несмотря на то, что Хелель сделала с ней только что.       Ногти впиваются в ушибленные ладони, когда Хелель отшатывается, заставляя её сползти на плиточный пол.       — Это было забавно, — на её лице появляется знакомая презрительная усмешка. Если не считать растрёпанной одежды, Хелель выглядит правильной, блестящей — такой, какой больше не является, — в то время, как она наклоняется к Наву и обхватывает её лицо мокрыми руками, размазывая по нему её же влагу. — Как ты теперь себя чувствуешь?       Это вопрос, порождённый самой отвратительной жестокостью. Она проводит большими пальцами по нежному изгибу её щёк, стирая слёзы, но их становится всё больше. Неудивительно, что ей хочется, чтобы Наву ответила на этот вопрос и выдала себя. Откусила запретный плод и упала на землю, чтобы никогда больше не могла попасть в свой драгоценный Эдем. Чтобы вновь стала её идеальной парой.       Она думает о том, как противостоять этой силе, и действительно всем сердцем желает выстоять, но голова забита битком. Правда глубоко ранит, Наву знает, что следует сказать, и признаёт цену молчания, позволяя Хелель править страной, но что поделать. Она уже не королева. И не посланница Бога. Её самонадеянное Евангелие — не более чем жалкое воспоминание о величии, безупречный образ, который не в силах повторить.       — Опять, — она не в силах перестать плакать. От зверских прихотей Хелель, от своей судьбы; от похоти, которая разъедает мозг, оставляя лишь инстинкт и плотскую тоску. — Прошу.       Ответный смех Хелель — отвратительная вещь. На секунду Наву боится, что сестра уйдёт с радостью, и разве это не ирония судьбы, ведь именно она убедила Хелель уйти десять лет назад.       Цинизм не покидает её сестру, которая проводит пальцами по губам и проникает глубже в рот, пока подушечки не касаются самой задней стенки горла.       — Очень умно, — в её словах нет ни ликования, ни души в глазах. Ногти впиваются в язык Наву, угрожая рассечь его. — Но, видишь ли, я не совсем уверена, что ты так уж сильно этого хочешь.       Разве мало её плача? Разве мало её страданий?       — Хотя ты можешь попробовать уговорить меня, — предлагает Хелель не из милосердия, а из мерзкого потакания своим желаниям, — этим своим ртом.       Не словами — и Наву понимает это. Татуировка, высеченная на её коже, пульсирует, ухудшая состояние до такой степени, что чуть ли не тошнит.       Как Королева Света, Наву была выше земных удовольствий. Её любили и почитали как святую, которую нельзя ни коснуться, ни осквернить. Не говоря уже о короле, а тем более о наследнике — она сама посеяла эти семена в сердцах своих подданных, чтобы создать свой идеальный образ. Вот почему она задаётся вопросом, как долго тщательно и безжалостно её сестра планировала это? Сколько лет совершенствовала то, что непременно опозорит Наву? Талантливая Хелель, вечно использующая свои умения для достижения зла и только зла.       — Ты должна знать, что делать, — тело пылает от волос до пят, а язык по-кошачьи ласкает жёсткие подушечки пальцев Хелель, как только та даёт немного передышки. Ох, Наву уже не та, какой была раньше.       Соблазнительная нога оказывается на её плече. Роскошная ткань юбки сестры шуршит, скользя по белоснежной коже, открывая тонкое кружево под ней. Хелель вынимает пальцы у неё изо рта и запутывает их в волосах, направляя лицо Наву к промежности.       — Если ты будешь хорошо себя вести, я поиграю со всеми твоими дырочками. — Пылко. В голосе безошибочно угадывается страсть, а губы у неё влажные, и Наву вдыхает их опьяняющий аромат. — Отрабатывай свою плату, дорогая сестра.       Наву не может сказать, что ей нравится это неоспоримое доказательство того, что они обе грешны. Что Хелель такая же мокрая, как и она, несмотря на идеальный баланс тела и умение держать себя в руках. Отвратительно. Это заставляет отчаянно сжимать бёдра, чтобы утолить бурлящее желание, которое течёт по венам. Должно быть, это из-за метки. Да, из-за метки все остальные мысли улетучиваются из головы, оставляя её в блаженном оцепенении перед тем, что должно произойти.       Наву приподнимает голову, проводя языком по промежности сестры, и стонет от вкуса. Ей может не хватать умения, но её страсть должна компенсировать это, поэтому, когда пальцы Хелель сдвигают ткань белья в сторону, обнажая её саму — розовую и великолепную, блестящую и влажную, — Наву берётся за дело, проводя кончиком языка по половым губам и выводя круги вокруг клитора.       Громкий вздох вознаграждает за усилия. Хелель упирается каблуком позади себя, и длинные серебристые волосы каскадом падают на её раскрасневшиеся щёки. Она прекрасна — вся в нефритовых бликах и лунном свете. Мерзкая младшая сестра. Должно быть, сама этого хотела — столько вариантов для мучений, а выбрала этот. Ей не нужно было пачкать руки, чтобы очернить Наву. Нет, это было личное.       Губы размыкаются, прежде чем сомкнуться на чувствительном месте и втянуть его в рот. Хелель стонет, покачивая бёдрами и потираясь о её лицо. Наву была права, не так ли? Её сестру не волновали ни корона, ни королевская власть, ни даже её толпа мятежников. Она хотела только Наву, как ребёнок хочет игрушку. Близко и доступно. Себе.       — Ты… — довольный стон выдал бы её с головой, если бы Наву не почувствовала, как пульсируют стенки сестры изнутри, словно проливая сладкий мёд в жаждущий рот, когда она вводит в неё свой язык. — Я не ожидала, что ты…       Распасться до полной потери самоконтроля? Зачем? Хелель была той, кто сломил барьеры, и как бы унизительно это ни было — кисло, отвратительно, грязно, — Наву будет плясать под эту дудку столько, сколько потребуется. Быть живой и невредимой — этого достаточно, чтобы шанс в конце концов сам упал к ней на колени. Если борьба бесполезна, а стоицизм смешон, то это альтернатива, не так ли? Пожертвовать здравомыслием ради своего духа, потому что однажды, в один прекрасный день её сестра наверняка оступится.       Но сейчас так мокро, что Наву чувствует, как обливается влагой. Она вся в слюне и соках Хелель, и едва успевает двигать языком, потому что непоправимо, мучительно возбуждена, и её отчаянные попытки сжать собственные бёдра далеки от удовлетворения. Ничто не сравнится с руками Хелель и её озорными пальцами, которые знают тело Наву так же хорошо, как и она сама. Нет, вовсе нет.       Она уже готова захныкать, когда сестра кончает на её лицо, вырывая белокурые пряди в жгучей хватке, и Наву следует за ней, ничем не отличаясь от тряпичной куклы. Не может удержаться от всхлипа, который срывается с губ, потрясённая, но такая голодная. Она дошла до того состояния, когда даже боль кажется приятной, она умоляла бы сестру сделать ей больно.       Каблук вонзается в её вздымающуюся грудь, отталкивая назад, пока она с глухим стуком не ударяется о позолоченные прутья своей камеры, и тут же ахает, когда Хелель встаёт между ног, чтобы дотянуться до оков, удерживающих в плену.       — Ты и впрямь изрядно потрудилась, Солнце, — с благоговением говорит она, собирая пальцами немного подсыхающей крови, чтобы попробовать её на вкус. Внутри Наву всё сжимается — то ли от удовольствия, то ли от отвращения, она не уверена. — Я пока сниму это.       Её изуродованная плоть болит, руки падают по бокам, точь-в-точь как у марионетки без ниток.       — Такая тихая, — но Хелель может говорить за них обоих, — и послушная. Я могу оставить ключи от этой камеры рядом с тобой, и ты, вероятно, не осмелишься их взять.       Она права: Наву этого не сделает. Это не может быть более очевидным испытанием, демонстрацией того, какой властью сестра обладает. Это не изменило бы обстоятельств — она всё ещё была бы пленницей Хелель.       (Это лучше, чем признаться в своём желании, чтобы её трахнули).       — Моя дорогая сестра, ты потрясающая, — Хелель усаживается на колени между её бёдер, опустив голову под ошейник Наву, чтобы вырисовывать собственнические знаки на её груди языком. Как будто кто-то ещё мог их увидеть. — Я обещала, не так ли? Что буду играть с тобой.       Обводит пальцами один из сосков, прежде чем укусить и украсть у Наву стон. Она измучена. Такая усталая, тёплая и невероятно влажная — не сдерживает голос, когда Хелель целует податливую плоть, ликуя от слабого покачивания груди.       — Тебе это нравится, — насмехается Хелель, потому что сестре действительно нравится, это очевидно. Наву поднимает руки и опускает их на её плечи, но не отталкивая, а притягивая ближе. — Может быть, со временем я их проколю.       Эти порочные губы скользят по коже, вбирая её в себя. Хелель хочет, чтобы Наву вспоминала это каждый раз, когда будет смотреть на слабые следы зубов и оставшиеся после них расцветающие синяки от худых ключиц до гладкой поверхности живота. Да, Хелель будет преследовать её в памяти, поселившись где-то в глубине души, подкрадываясь, как мстительный призрак. Как и всегда, не будет и дня, чтобы Наву не думала о ней.       Ладони скользят по внутренней стороне её бедер, раздвигая их, и Наву послушно поддаётся. Хелель с благодарностью наблюдает за тем, как она раскрывается:       — Раздвинь себя, — жарким шёпотом говорит она и усмехается, когда руки сестры опускаются, чтобы сделать то, что сказано.       Зрачки расширяются при виде того, как Наву держит свои губы раскрытыми, истекая влагой на пальцы.       — Трахни меня… — голос Наву дрожит. Эта жалкая просьба — маленькая трогательная молитва для ушей её сестры. Должно быть, именно это Хелель хочет услышать больше всего, верно? Неоспоримое доказательство того, что Наву нуждается в ней. — Трахни меня.       Это работает как по волшебству. Она быстро наполняется, и всё так, как и хотела: пальцы её сестры, точно такие же, как свои собственные, но при этом проникающие так глубоко. Её дьявольский язык, опустившийся по треугольнику из жёстких волос, чтобы поласкать клитор Наву, зажав его между пухлыми губами. «Это приятно, — мысли превращаются в кашу, когда всё тело начинает дрожать, — приятно, так приятно, так приятно»...       Хелель с силой вводит пальцы внутрь, затем задерживает их там, разводит в стороны и приподнимает голову, чтобы заглянуть внутрь.       — Я бы хотела, чтобы ты сопротивлялась чуть больше. Можно сделать небольшой крюк и принести в твою камеру что-нибудь ещё… Ты бы так мило смотрелась, обхватив одну из моих игрушек, — говорит сестра, растягивая её до боли, и влагалище Наву пульсирует, изливаясь на её ладонь. — Может быть, в другой раз.       Внутри всё замирает, и она едва замечает, когда Хелель убирает свои пальцы, чтобы облизать их. Больше ничего не нужно, чтобы тело Наву, выгибаясь под её рукой, отдалось теплу её прикосновений, когда та оставляет пурпурные следы от засосов на бёдрах. Наву уже не до смущения, даже не до горького сожаления и скорби. Она должна подчиниться, иначе никогда не сможет больше стать собой.       — Ты ненасытна, — злорадно ухмыляется Хелель, — как и ожидалось. Разве не знаешь, сестра? Вообще-то тебя нужно осеменить, чтобы действие этой метки прошло.       Осеменить.       — Но… — пальцы ног поджимаются, когда Хелель хватает её за бёдра и поднимает их вверх, ещё больше обнажая её. — Ты не можешь…       — К сожалению, нет, — соглашается сестра, проводя ногтями по изгибам ягодиц Наву и поднимаясь выше, лениво поглаживая большим пальцем её анальное отверстие. — Не волнуйся, всё будет решено. Терпение, моё дорогое Солнце.       Она не получает никаких предупреждений до того, как Хелель насухо толкнётся внутрь, и это должно быть больно, но тело Наву слишком легко приспосабливается, принимая пальцы. Это гораздо хуже, чем она могла ожидать: обострённые чувства заставляют ноющие мышцы сохранять неподвижность, быть открытой и податливой. Словно пластилин под руками своей сестры.       — На данный момент, единственный вариант — это заставлять тебя кончать снова и снова, — объясняет Хелель, как будто у неё на руках не было всех козырей, сплёвывая на кольцо мышц Наву, чтобы ввести второй палец ей в зад. — Кто знает? Может быть, к тому времени, как я закончу, твоё тело сочтёт тебя «оплодотворённой» должным образом.       Другая ладонь сестры плотно прижимается к её влажному влагалищу, и это трение сладостно. Нужно больше. Наву вскидывает бёдра, пытаясь добиться своего, но Хелель — отвратительная, ужасная Хелель — не даёт ей этого сделать, щипая за набухший клитор, чтобы заставить кричать.       — Что бы сказал твой драгоценный двор? — размышляет она, скользя вверх и вниз по её влагалищу, в то время как пальцы внутри задницы раздвигаются. — Их любимая королева, такая благородная! Они были бы очень разочарованы этим жалким зрелищем.       Затем средний и безымянный пальцы проникают в её лоно, занимая своё место и сгибаясь около передней стенки Наву в движении, заставляющим всхлипывать. Это слишком много — влажные звуки, заполняющие комнату, и звонкий голос Хелель; её пальцы, грубо надавливающие на уязвимые точки, которые Наву ещё не осознала в себе, — слишком интенсивно, чтобы выдержать. Ещё больше слёз стекают крупными, жалкими каплями, которые смешиваются с испариной у неё на лбу. «Вот так, прямо здесь. Пожалуйста», — ах, она чувствует, что умирает.       Такого высшего наслаждения она ещё никогда не испытывала; влага выплёскивается, стекая по вынутым пальцам Хелель. Наву сжимается вокруг пустоты, полностью истощённая, но всё же испытывает нехватку наполненности. Слабость бесконечна.       Почему? Это самое тяжкое, что у неё когда-либо было в жизни. Как может её плоть всё ещё испытывать недостаток подобного?       — Не понравилось? — Голос сестры звучит с глубоким пониманием, когда она гладит дрожащие бёдра. — Всё в порядке, я буду продолжать, пока ты не станешь удовлетворена.       Вскоре Наву теряет сознание.