I could never give you peace (Я никогда не оставлю тебя в покое)

      15 сентября, 1976 года

      Моя дорогая Уэнсдей,       Пишу тебе в день, названный в твою честь. Я думаю о тебе каждый раз, когда наступает середина недели.       Мы так давно не разговаривали. Прошёл почти год с тех пор, как я получила твоё последнее письмо.       Я знаю, ты говорила мне, что я должна держаться на расстоянии, я знаю, что тебе больше нечего мне сказать, и хотя принять это нелегко, хотя я хочу разыскать тебя и сесть на самолёт, чтобы встретиться с тобой, где бы ты ни была, я никогда не смогу быть настолько безрассудной, чтобы пренебречь твоими желаниями, пренебречь твоим пространством — я знаю, насколько это важно для тебя.       Я держусь подальше. Я не буду преследовать тебя. Обещаю. И прости меня.       Эти письма — всё, что у меня есть. Я пока не могу отказаться от них. И я снова надеюсь, что ты меня поймёшь.       Сожги их, порви, выброси. Это справедливо.       Но мне нужно продержаться за них ещё немного.       Ты везде со мной, Уэнсдей. Я слушаю свои любимые песни и думаю о том, какими прилагательными ты бы их описала, одна хуже другой. Всегда, всегда, всегда. У меня так много новой музыки, о которой я хочу тебе рассказать. О, ты возненавидишь ABBA! Ты слушала Dancing Queen? Это абсолютно моя песня! Ты бы так сильно презирала её, что после премьеры спустилась бы в чистилище.       А ещё я тоже много путешествую. Я думаю о тебе в каждом новом городе. Я читаю о тебе везде, где бываю. Откровенно говоря, это всё, о чём я читаю в последнее время.       Критики и обозреватели так красиво описывают все твои выступления, что мне кажется, будто я сама нахожусь там. Видела бы ты моё лицо, когда я прочитала, что в «Нью-Йорк Таймс» написали, что ты скоро станешь известна как «одна из величайших виолончелисток всех времён». Я не затыкалась несколько дней, Йоко хотела дать мне успокоительное, я всё ещё постоянно болтаю перед ней о тебе.       Ты захватила мир, Уэнсдей Аддамс. Они в восторге от тебя, и я тоже — хотя я немного больше, и всегда буду.       Прости, что не знала, как остаться. Я скучаю по твоим веснушкам, которые, притворяясь, что их не существует, ты так искренне скрываешь, потому что считаешь, что они не отражают полностью твою болезненную личность. Я скучаю по нашим глупым бессодержательным спорам о цветах, одежде и музыке.       Временами я так устаю. Притворяться, прятаться и проигрывать. Как лицемерно с моей стороны. Я бы хотела быть сильнее. Я должна была быть.       Учитывая, как часто в последнее время я слышу о твоих перемещениях, будет просто чудом, если это письмо вообще дойдёт до тебя. Но солнце садится прямо сейчас. Я ловлю себя на том, что думаю о тебе.       Я всегда думаю о тебе, Уэнсдей.       Чего бы это ни стоило, это навсегда останется моей правдой.       Навсегда твоя, Э.С.              

------------

             — Уэнсдей.       Только и смогла произнести Энид, когда втащила Йоко в коридор на втором этаже.       — Нет, детка. Сегодня воскресенье, вообще-то.       — Нет… — Энид бесцельно размахивала руками, отчаянно пытаясь собраться с мыслями. — Уэнсдей… Уэнсдей. Я видела Уэнсдей.       Она наблюдала, как одна за другой стадии осознания настигают Йоко: сначала замешательство, пока её брови вопросительно изгибались; затем недоверие в широко раскрытых глазах, когда слово внезапно зазвенело, как имя, а не как день недели; затем паника, когда она складывала кусочки головоломки, понимая значение этого предложения.       — Уэнсдей, как… наша Уэнсдей? Твоя Уэнсдей? Уэнсдей Аддамс? — и, наконец, полное осознание: её рот приоткрылся, когда Энид быстро кивнула головой.       Йоко подтолкнула её за руку ещё дальше в коридор, не желая, чтобы их разговор прервал или подслушал кто-нибудь из тех, кто случайно оказался бы рядом с лестницей.       — Чёрт возьми… Когда? Как?       — На коктейльной вечеринке, потому что она была ведущим музыкантом концерта, а я, чёрт возьми, даже понятия не имела, — Энид поняла, что удивление в глазах подруги — то же самое поразительное чувство, которое несколько часов назад овладело ею самой. — Я такая дура, почему я не…       — Читала эту брошюру? — Энид, возможно, разговаривала по телефону с Йоко, когда ей принесли буклет с информацией о спектакле, а потом принялась суматошно его перекладывать и прятать под другими вещами, которые она не собиралась читать. — Держу пари, ты действительно хотела этого, а?       — Ты серьёзно? — Энид хлопнула её по плечу. — Ты должна была пойти со мной, но не пошла!       (В течение нескольких недель, пока Дивины не было, Йоко просто слонялась с места на место, потому что была воплощением королевы драмы. Вне времени, проведённого с лучшей подругой, она не замечала ничего, кроме своей мелодраматической реальности, и, чтобы компенсировать это, зарывалась в работу. Таким образом, они обе не замечали жизни за пределами своей работы)       — Неважно, оставь мои причины в покое, — она закатила глаза. — Это не важно. Важно, поговорили ли вы двое?       — Да, но нет.       — Что, чёрт возьми, это значит, Энид?       — Мы говорили! Просто… — она не могла перестать размахивать руками. — Кажется, я облажалась.       — Слушай, я не хочу показаться грубой, но я не думаю, что ты могла бы испортить всё ещё больше, чем уже испортила.       Йоко действительно умела сохранять скромность.       — Она не знала о моём разводе, — с губ её подруги слетело удивлённое «ох». — Я просто взорвала эту огромную бомбу, и она ушла.       — Не может быть, чтобы это было просто так… — Йоко наклонила голову и бросила на Энид испытующий взгляд. — Да ладно. Уэнсдей, конечно, может быть, и заржавела в отношении эмоций, но этой девушке ни разу в жизни не удавалось сохранять хладнокровие рядом с тобой. Она просто ушла? Ни больше, ни меньше? После того, как ей сообщили настолько потрясающие новости? Ну, она должна была что-то почувствовать! Аякс должен быть в первой тройке её хит-листа…       — Она сказала, что на самом деле никогда не переставала писать мне в ответ.       — Вот видишь! — Йоко засияла и хлопнула в ладоши. — Что ещё? О Боже, расскажи мне всё!       Энид так и сделала.       Во всех деталях, а не пытаясь отделаться парой слов.       Её речь была похожа на пулю, выпущенную из пистолета, или на лесной пожар, разрастающийся в лесу — быстрая и неуправляемая. Йоко внимательно слушала, задерживаясь на каждом слове, с взглядом ястреба читая по губам Энид, пытаясь понять то, чего не могли понять её уши, не желая упустить ни единого слога, ни единой крупицы информации.       Когда размахивающие до этого во все стороны руки Энид хлопнули по ногам, плечи расслабились, а губы плотно сжались, когда она сделала глубокий вдох, Йоко удивлённо подняла брови.       В заключение блондинка прошептала.       — Я в полной заднице. Но я просто хочу найти её.       И так же быстро Йоко пришла в ярость.       — О, безусловно, если ты будешь стоять передо мной с такими щенячьими глазами, ты окажешься в полной заднице, потому что я сочту своим личным долгом придушить тебя.       (Не позволяйте враждебности обмануть вас. Энид застенчиво улыбнулась, покраснев ещё больше.)       Она точно знала, что означают эти слова — «Иди за ней!» — и она душой и телом стремилась воплотить это в жизнь.       — Я знала, что ты так скажешь.       — Ну и? Чего ты ждешь? Убирайся отсюда!       — Но пойдём со мной, — Энид взяла её за руку и начала вести их по коридору. — Мне понадобится твоя помощь. Насколько я знаю, она может быть уже на полпути в аэропорт.       — О, дорогая, только не говори, что скучаешь по тому, как я была третьим лишним.       — Ты считаешь себя такой смешной, не так ли?       — Наконец-то отомстила за мои трёхлетние отношения?       — Мне жаль Дивину.       — Она определённо так не считает.       — Ужасно. Ты ужасна.       Как только они подошли к лестнице, Йоко прекратила физический контакт, чтобы вскочить на одну из ступенек.       — Ладно, гейская задница, вот что мы сделаем.       Она говорила, глядя то на свои ускоренные ноги, то на Энид позади себя, которая спускалась по лестнице как нормальный человек.       — Ты выберешься наружу и будешь ждать меня. Просто уходи отсюда. Я пойду найду Бьянку и притворюсь, что меня начинает тошнить, — когда она оказалась достаточно близко, чтобы сделать безопасный прыжок, её ноги с тяжелым звуком приземлились на пол. — Потому что я смешала, не знаю, как…       Она наполовину обернулась лицом к гостиной, из которой они собирались вскоре поспешно сбежать, и странным образом потеряла дар речи, будучи абсолютно ошеломлённой, не имеющей сил предать происходящее описанию, пока её руки опускались.       — Ни хрена себе!       — Что? — в восхитительном забвении спросила Энид, всё ещё находясь на полпути к концу лестницы.       Она почти разобрала звук, доносившийся из комнаты внизу. Эхо одного голоса.       — Планы изменились.       Йоко усмехнулась своим собственным словам — улыбка была столь полна веселья и в то же время так глубоко несносна, что могла означать только одно.       Энид перестала двигаться. Сердце заколотилось у неё в груди. Яростно билось о грудную клетку. Взвыло. Затрепетало. Закричало. От выброса адреналина кружилась голова. Она затаила дыхание на несколько секунд, прежде чем броситься вниз по лестнице, ошеломлённая ещё до того, как сама стала свидетелем этого зрелища.       А вот и она. Déjà vu. Уэнсдей Аддамс.       Энид смотрела на неё, на её скучающий, но испытующий взгляд, на её руки, сцепленные перед телом, на её фирменную осанку мертвеца и гробовое спокойствие. И словно она спала с тех пор, как лишилась возможности смотреть на эту женщину, все чёртовы эмоции в пределах возможного захлестнули её сейчас, с остервенением, с бредом, со здравомыслящим безумием.       Уэнсдей с трепетом вдохнула, когда её ищущие глаза наконец нашли того, кого искали. Как будто их груди были связаны друг с другом через всю комнату какой-то призрачной гармонией, Энид выдохнула в ту же секунду, едва не упав на колени.       Йоко, при всей своей несерьёзности, отдала честь Уэнсдей в военной манере, приложив пальцы к виску и широко и забавно улыбаясь уголками губ. Виолончелистке, казалось, потребовалась целая минута, чтобы осознать её присутствие.       Это было нечто незабываемое. Действительно, момент для книг по истории. Энид Синклер, Уэнсдей Аддамс и Йоко Танака вместе в одной комнате спустя сколько лет?       Голос Паскаля был просто фоновым шумом.       Он произнёс речь на французском, пока Уэнсдей стояла рядом с ним.       Энид была слишком не в себе, чтобы связать иностранные слова, которые она смутно слышала, в целые предложения. Она лишь улавливала обрывки. Он был в очень хорошем настроении, что-то говорил о том, что Уэнсдей, должно быть, так понравилось играть для этой публики, что она всё-таки присоединилась к званому ужину.       Что было смехотворным оправданием.       Как будто Уэнсдей когда-либо это волновало.       Энид знала это, поэтому розовый оттенок её щек стал ещё сильнее. Йоко тоже это знала, поэтому она хихикнула и наклонилась ближе к подруге.       — Она пришла сюда за тобой, — прошептала Йоко. Её бесстыдной ухмылки хватило бы, чтобы испытать терпение святого. — Ну разве вы, детишки, не милые?       

***

      Какая бы космическая сила ни существовала, она действительно ненавидела Энид Синклер. Или, может быть, чертовски любила её. Определённо что-то из этого.       За каждым из элегантных круглых столов ресторана сидело по пять человек. Роскошный обеденный зал был заполнен до отказа, народу было так много, что Энид то и дело замечала новые лица, когда оглядывалась по сторонам. И проблема, стоявшая перед ней, была простой: схема рассадки.       Как только Паскаль закончил свою речь, Энид, Бьянка и Йоко были направлены к своему столику вежливым официантом, который не преминул намекнуть на то, что он является поклонником дизайнов Энид. Их места были расположены по центру, близко к месту хозяина заведения, что, безусловно, является привилегированным положением, если вы заботитесь об этикете богатых. Но Бьянка заметила нечто странное. Пока что они были только втроём, а два других имени на столе отсутствовали. Она спросила какого-то паренька об этом.       — В схему рассадки в последний момент были внесены некоторые изменения, мадам. Не о чем беспокоиться. Об этом позаботятся прямо сейчас. Я сейчас вернусь!       Энид не имела ни малейшего представления о том, как Уэнсдей в кратчайшие сроки организовала такое мероприятие — кому она угрожала, кем манипулировала, с какими всемогущими дьяволами связывалась — и всё это было настолько не спланировано, что до боли очаровательно. Но примерно через пять минут перед ней сидела виолончелистка в сопровождении прежнего кудрявого скрипача.       То, что последовало за этим, достойно фотографии в книжке с картинками: Энид, похожая на оленя, попавшего в свет фар, Йоко, поперхнувшаяся вином, которое потягивала, Бьянка неуверенно сверкнувшая заговорщицкой ухмылкой, словно перед ней только что открылась идеальная возможность для бизнеса, и мальчик, которого, как они вскоре узнали, зовут Юджин, с лунными глазами и влюблённым взглядом уставившийся на Энид. Уэнсдей, конечно же, была выше всего этого. С непроницаемым лицом, словно не она только что сознательно устроила полный хаос за столом       Бьянка улыбнулась.       — Уэнсдей Аддамс! Какой сюрприз. Рада снова Вас увидеть.       Так что да, что бы ни чувствовала Вселенная по отношению к Энид Синклер, это наверняка были очень сильные эмоции.       И в этом переполненном зале, и за тем столом из пяти человек только трое могли прочесть подтекст того, что происходило на самом деле, не обманутые зачарованными взглядами и судорожным дыханием. Все остальные были слепы к происходящему затмению. Так что, по правде говоря, это был странный личный опыт.       Несколько мгновений ушло на знакомство, в течение которых двуличность Йоко вдохновляла. Она встретила Уэнсдей, полная энергии, играя в притворство по максимуму, как будто они не присутствовали когда-то в жизнях друг друга. И хотя коварные навыки Уэнсдей в притворстве не были новостью для Энид, блондинка была дезориентирована, наблюдая за этим явлениям, слышала, как безапелляционно та говорила.       — Я определенно не могу сказать, что разделяю ту же честь знакомства с тобой, Танака. Почему у тебя солнцезащитные очки в волосах? Неужели никто никогда не говорил тебе, что это знак отвратительного соблюдения этикета?       Ведь если Уэнсдей Аддамс лгала, значит, ложь была средством достижения цели.       Каковы были её планы? Что она тут делала? Всё ли у них в порядке? Могла ли Энид прервать разговор и спросить? Она жаждала ответов без этого фильтра.       Они что, должны были просто поужинать, притворяясь, что ничего не скрывают? Круто. Отлично. Энид вполне могла это сделать. Она полностью верила в то, что не потеряет контроль над ситуацией. Она определённо не представляла себе по меньшей мере восемь вариантов того, как она в конце концов сходит с ума и вываливает свои кишки по всей комнате.       А Бьянка всё продолжала и продолжала о чём-то говорить. Энид не обращала внимания на монолог. Она была слишком занята тем, что пыталась не лишиться чувств, её грудь отдавалась жаром и бунтом, она погрязала в этом моменте, она была так близка к Уэнсдей и в то же время так далека от неё.       Они молча наблюдали друг за другом: одна едва улавливала ход мыслей, другая — едва держалась за стоицизмом. Уэнсдей выглядела почти… обеспокоенной, словно искала заверения в том, что всё в порядке, что она не облажалась — но разве она не понимала, что Энид тоже хотела пойти за ней? Разве она не видела тоску в глазах Энид? Сожаление о том, что она ушла тогда, много лет назад? Разве оно не передавалось вибрациями через стол? Разве Уэнсдей не знала теперь, что Энид испортила свой фиктивный брак, потому что знала всё лучше, чем раньше?       Щёки блондинки начали краснеть. Её самообладание таяло, глаза блуждали, она мечтала, теряясь в ожидании, тоске и тысячелетней жажде.       — Моргни дважды, если тебе нужна помощь, — Йоко прошептала ей на ухо, развлекаясь, потому что, конечно же, она находила это забавным.       — Надеюсь, ты подавишься своей едой.       — Нервничаем, да?       — …Правда, Йоко? — неожиданно позвала Бьянка, закончив какое-то предложение.       — А?       — Я рассказывала Аддамс… ну, знаешь… о художественных выставках, которые ты устраиваешь…       — О! Да, хорошо, — Йоко села прямо. — Я уже некоторое время работаю в отделе ближневосточных античностей Лувра. Сейчас я занимаюсь организацией коллекции картин.       Уэнсдей старалась выглядеть невозмутимой, потому что, как правило, так оно и было — чужие успехи были для неё незначительны. Но это был не просто какой-то человек. Это была Йоко, настоящая подруга, по которой она не могла солгать и сказать, что не скучала. У них была своя связь, помимо Энид. Они были друзьями, и их дружба тоже пострадала. И вот в разгар всего этого действа Уэнсдей слегка наклонила голову.       — Неплохо, Танака.       Йоко опёрлась локтями на стол.       — Я могу сказать то же самое, Аддамс.       — Оставь свою лесть.       — Как пожелаешь.       — Хорошо.       — Всё же скажи мне. Тебе нравится искусство?       — Разве это не глупый вопрос для музыканта?       Йоко сжала челюсти в ответ на бесстрастное оскорбление и слегка усмехнулась. У неё явно была готова язвительная реплика, но она подавила желание выпалить её, потому что в данной обстановке, где от неё ожидали разумного поведения, это было бы совершенно неуместно. И потому что все остальные люди ожидали, что Уэнсдей Аддамс будет жаждать крови. Всякий раз, когда она открывала рот, она могла сказать всё, что захочет.       — Не обязательно.       — Позволю себе не согласиться.       — Разные искусства, разве не так?       — Такой недалёкий взгляд на мир.       Йоко прикусила язык. Уэнсдей ухмыльнулась. Энид показалось, что она попала в машину времени, которая перенесла её на пять лет назад. Бьянка переводила взгляд с одного на другого, словно опасаясь, что сейчас произойдет что-то очень тревожное. А Юджин по-прежнему не сводил глаз с Энид.       — Ты ответишь на мой вопрос?       — Да. Это мой ответ, — вскоре подошёл официант, чтобы подать им ещё закусок и наполнить бокалы вином. — Очевидно, что период барокко был воплощением совершенства. Караваджо — мой любимый художник.       Йоко хмыкнула, на лице появилась раздражающая улыбка, угрожающая будущими событиями. Она была довольна ответом, хотя, насколько ей было известно, это не было новостью. Энид начала догадываться, к чему клонит Йоко, возможно, слишком поздно для её же блага.       — Какое совпадение… — назойливая улыбка показала себя во всей красе с намёком на искусственное удивление. О нет… — Ты знакома с Энид? — О нет, нет, нет. — Энид Синклер, — она указала на блондинку, изображая наивность, достойную актёрской премии. — Забавно, знаешь ли. Она сторонник совершенно противоположного направления! Большая поклонница поп-арта. Что, по-твоему, в нём такого хорошего, Энид?       И в этот момент мяч оказался в руках Энид. Все взгляды устремились на неё.       Йоко невинно опустилась на своё место, потягивая красное вино, чтобы сгладить выражение лица, и ободряюще похлопала подругу по ноге под столом, словно говоря, что всё в порядке, лучше перетерпеть, чем позволить этому закончиться.       Она понимала, к чему клонит Йоко, но, Господи помилуй… Прямо сейчас Энид представляла из себя один сплошной невнятный беспорядок. Какие бы слова она ни хотела произнести, они безжизненно падали замертво, дойдя до кончика языка. Её голос естественным образом должен был вырваться из горла, но она задыхалась от волнения.       — Мне нравятся… смелые цвета, — произнесла она кротко, едва собравшись с силами, чтобы преодолеть застенчивость, став жертвой ненормальной нервозности, которая съедала её привычную энергию. Её голос был чужим для её собственных ушей.       Её сердце билось, как ураган. Она раскраснелась и почти потеряла сознание. Уэнсдей слабо приподняла бровь, сочтя интровертность Энид странной, неправильной, как будто сомневаясь в ней, как будто скучая по её живости. Но Энид была завалена истиной, которую не могла высказать.       Её сердце, словно маленькая версия её самой, кричало внутри грудной клетки, умоляя освободить его с помощью честности. Чёртова честность, раз и навсегда.       Она облизнула губы, дыхание перехватило в горле, руки дрожали под столом, напряжение обрушилось на неё со всех сторон. Уэнсдей нахмурилась, молча проанализировав всё это, а затем опустила глаза на красные губы. Она сжала челюсть и сухо сглотнула. Ключицы очертились в результате тяжёлого сглатывания.       (Опасно, опасно, опасно.)       — Тебе не кажется, что они излишни?       — Я думаю, они… нескучные.       — Значит ли это, что они хорошие?       — Ну, конечно…       — Я не думаю, что это так работает.       Энид понадобилась секунда растерянной гримасы, чтобы понять, что делает Уэнсдей. Когда до неё наконец дошло, она почувствовала огромное желание хихикнуть. Или, чёрт возьми, просто обнять её.       На самом деле всё было очень просто. Энид была просто сплошным комком нервов, у неё кружилась голова от накопившегося напряжения, от невысказанных слов, стоявших между ними, от того, как всё это так естественно обволакивало её легкие. Она была робкой. Даже немного напугана. Ладно, не немного. И это не помогло бы. Так что Уэнсдей подтолкнула их на знакомую территорию — как будто они встретились впервые, как будто они вернулись в свою квартиру, целые и невредимые, переходя от одного мнения к другому со всей своей взаимной обороноспособностью и тривиальными оскорблениями, за которыми скрывалась страсть.       Она отвлекала внимание Энид от всей этой контрпродуктивной суматохи переосмысления, уверяя её, что они знают эту хореографию. Это было нечто, принадлежащее только им двоим. Этот разговор принадлежал только им. Никто другой не собирался разбираться в его тонкостях, да и не их это дело.       И поскольку Энид доверяла Уэнсдей, следующие слова вылетали у неё изо рта гораздо легче.       — Он должен быть китчевым и эксцентричным, потому что его цель — высмеять традиции изобразительного искусства.       — Он сам себя высмеивает.       — Тебе не кажется, что это претенциозно?       — Вовсе нет.       Её интонации были бесстрастными, апатия — слегка надменной, а взгляд — безумно дерзким. Как будто она была бесстыдной. Как будто она не знала, что Энид могла препираться с ней о таких вещах днями напролёт. Как будто это не было основой их отношений. Бессознательная тяжесть в сердце Энид рассеялась, её заменили открытость и простота их знакомства друг с другом. Это тоже была честность, подумала она.       — Ты не можешь справиться с весельем, да?       — Поп-арт в лучшем случае отвратительное зрелище.       — О, пожалуйста! Это был совершенно поворотный момент в этом веке. Это гламурный и остроумный стиль, в котором всё ещё удаётся создавать социальные комментарии.       Энид могла поклясться, что Уэнсдей за долю секунды подавила улыбку. Её глаза выдали это.       — Не заслуживает похвалы, если сделано плохо.       — Он очень хорошо сконструирован.       — Я не согласна. Смотреть на всё, что сделано Энди Уорхолом, оскорбительно. Кроме того, это так же опасно для моей аллергии.       Энид сдержала смешок.       — Но ведь аллергии на цвет не бывает, правда?       — Я понимаю, почему ты так говоришь.       Уэнсдей пробежала глазами по Энид, словно в ней не было ни капли стыда — это было непоколебимо и вызывающе. Обычный наблюдатель наверняка счёл бы это попыткой оскорбить её яркую одежду, но Энид хотелось убежать с ней рука об руку, а потом оттащить за шиворот, потому что они обе знали, что происходит.       Они танцевали в комнате, полной людей, которые не знали, что играет музыка.       Энид поняла, что это сработало, по тому, как Бьянка наблюдала за ними, словно за автомобильной катастрофой — с открытым ртом, в полном недоумении, не в силах вмешаться и не зная, стоило ли вообще. Учитывая всё вышесказанное, она наверняка считала, что они друг друга на дух не переносят. Сама идея была смехотворной. Йоко, должно быть, прочитала мысли Энид, потому что негромко хихикнула.       Глаза Уэнсдей пытались скрыть озорство — она всегда гордилась тем, что могла одурачить публику.       О, захватывающая хитрость Уэнсдей Аддамс.       — Я… я согласен с Энид.       Блондинка обрадовалась словам Юджина.       Виолончелистка искоса взглянула на него.       — Не припоминаю, чтобы я просила тебя высказаться.       Йоко повернулась к уху подруги.       — Ты полностью поняла. Это было что-то вроде полного воспоминания, — она хмыкнула. — Очаровательно, вы двое…       Энид пнула её ногой под столом — она сама напросилась. Но затем игривое «о-о-ой» от Йоко заставило её осознать, что при этом она случайно задела кончик ноги Уэнсдей. Глаза Энид широко раскрылись, когда женщина по другую сторону стола наклонила голову в сторону парочки.       Бьянка понизила голос.       — Ну, лично я думаю, что…       Энид подпёрла рукой подбородок, прикрыв ладонью покрасневшие щеки и рот — «Прости. Ненавижу Йоко» — показала она мимически, глядя на виолончелистку.       — К тому же, это такие разные стили, вы согласны? Если взять, например, импрессионизм…       Глаза Уэнсдей смягчились по краям, наконец-то отпустив её, окончательно лишив Энид способности ясно мыслить. Она едва сдержала вздох.              

***

             Остаток вечера прошёл в движении.       Время шло, и мало-помалу Энид становилась всё более раздражительной.       Её способность вести беседу естественным образом — то есть без мысленного погружения в тупую дымку от мыслей о том, что на неё смотрит Уэнсдей, — была гораздо более контролируемой. Хотя её руки всё ещё до смешного потряхивало.       Она всё ещё жалела, что не поторопилась, не нашла Уэнсдей первой, потому что это избавило бы их обеих от званого ужина и всех этих чёртовых притворств и ожиданий. Так много ожиданий. Но Энид также не любила зацикливаться. Её вполне устраивало то, что ситуация, в которой они оказались, была по-своему поэтичной.       Сначала они столкнулись случайно. Затем по стечениям обстоятельств. В конечном итоге — по собственному желанию. Обе шли друг за другом. И обе — Энид очень надеялась — с одной и той же целью.              Трое старых друзей то и дело обменивались взглядами, говоря на своём тайном языке, скрытом от посторонних глаз. Энид хихикала, не понимая смысла всего этого, и в какой-то момент решила, что четвёртый бокал вина подорвет её самоконтроль       Сердце всё так же совершало прыжок веры из груди прямо в руку Уэнсдей каждый раз, когда они просто смотрели друг на друга. Годы и годы тоски бились о её грудную клетку, прямо под кожей, пульсируя, вселяя надежду, умоляя. Это была святость любви и безбожное желание.       Она внимала всему, что говорила и делала брюнетка, словно одно её присутствие было воздухом для дыхания. Энид задавалась вопросом, чувствует ли Уэнсдей то же самое, а по сути, просто задавалась вопросом о том, что она чувствовала. Как она оказалась на мероприятии, на которое раньше отказывалась приходить? Энид хотела услышать, как она это скажет.              Тем временем Бьянка лучше всех проявляла себя в общении — читала все существующие за столом тенденции, подстраивалась под них, иногда затевала дерзкие деловые дискуссии, иногда пассивно-агрессивно отвечала на отстранённые колкости Уэнсдей.       Юджин явно считал, что Энид слишком красива для него, чтобы случайно поддерживать с ней зрительный контакт, но при этом он был очень мил и вёл себя по отношению к Уэнсдей как младший брат. Какую бы иррациональную ревность блондинка ни испытывала раньше, наблюдая за их милым общением на сцене, всё было забыто. Их отношения были восхитительными — настолько восхитительными, насколько могло быть что–либо, связанное с Уэнсдей Аддамс — это заставило её подумать о Пагсли.                     Оглядывая стол со своего места, Энид находила в своей груди мельчайшие, нежнейшие частицы покоя. Она влилась в это ощущение, в почти мифологическую красоту Уэнсдей, в колдовство её притягательных глаз, тёмных, как чёрные бриллианты, в бабочек, порхающих в её собственной груди и сладкую неопределённость.       Ей нужно было многое выплеснуть из своей души, и скоро она это сделает, так или иначе.       А пока она откусила кусочек от своего блюда, и вечер продолжился.              

***

             Энид кивнула Юджину.       — Значит, ты играешь на скрипке с семи лет?       — Да!       — Такой юный возраст, — заметила Бьянка.       — Ну, многие начинают ещё раньше. Уэнсдей начала играть на виолончели… кажется, в…       — Три, — Энид пробормотала инстинктивно, мягко прижимая салфетку ко рту. Она готова была поклясться, что её голос был вне пределов слышимости, но Уэнсдей всё равно склонила голову на приглушённый звук.       — О, в три!       — И ты учился в Америке?       — В основном, да. Я также провёл два года за границей, в Лондоне.       — А кого мы знаем, кто тоже некоторое время учился в Лондоне? — Бьянка подняла бровь, глядя между Энид и Йоко, которая не дала блондинке даже рта раскрыть.       — Дивина.       — Кто такая Дивина?       — Одна из моих коллег. Мы работаем вместе. Правда, в разных командах. Она занимается маркетингом.       Энид ухмылялась от уха до уха, преисполненная нежности к тому, как физиономия Йоко сменила её обычный сардонизм на мягкость. Её карие глаза были спокойны, как никогда. И всё из-за имени Дивины. Боже, неужели у всех влюблённых вообще отсутствуют мозги?       Она посмотрела на Уэнсдей и подумала о том, что та, скорее всего, получит циничное удовольствие от осознания того, что Йоко наконец-то поддалась обязательствам в отношениях. Она будет бесконечно издеваться над ней, используя эту свою пугающую память, чтобы вспомнить все те случаи, когда Йоко обещала никогда не закончить так, как они — тошнотворно влюбляясь в кого-то другого. Они обе совершенно точно знали, что она была поклонницей одиночества и доступности во времена колледжа.       Что ж, возможно, это была просто небесполезная возможность незаметно сообщить об этом Уэнсдей, в то же время поддразнивая свою лучшую подругу в ответ. Бог знал, что шкалу кармы Йоко нужно было уравновесить с тех пор, как они сели за этот столик, даже если её поддразнивания иногда исходили только из позиции «Ты хорошая, просто веди себя непринуждённо, поговори с ней».       — Она просто прелесть, — добавила Бьянка.       — Да, она такая.       Йоко пыталась подавить любовный блеск в глазах и приторную улыбку на губах. Это было бы восхитительно, если бы Энид не чувствовала себя так неожиданно уверенно, что у неё появилась прекрасная возможность нанести ответный удар.       Взгляд Уэнсдей стал острым. Она знала Йоко достаточно хорошо, чтобы читать между строк, и Энид не ожидала меньшего. Она пристально посмотрела на блондинку, тщательно сведя брови, и задала невысказанный вопрос, который та прекрасно расслышала. Энид в ответ два раза быстро подняла обе брови, скрывая выражение лица так хорошо, что был виден только кончик лукавой улыбки. Подбородок Уэнсдей опустился.       Но на всякий случай, если это было недостаточно ясно.       — Если подумать, вы с Дивиной в очень похожих командах.       Йоко поперхнулась вином, которое потягивала, и закашлялась, когда красный алкоголь растёкся по тыльной стороне её руки. Поэтическая справедливость.       — Не совсем… Энид.       — О, я думаю, вы ошибаетесь, — она притворилась невинной. — Вам приходится так тесно работать, не так ли? Я имею в виду, что ты отвечаешь за организацию выставок, которые она потом представляет публике. Могу только представить, что это требует большой близости.       Судя по фальшивой улыбке Йоко, ей не понравился вкус собственного лекарства. Катарсис.       Уэнсдей скрыла ехидную ухмылку, вытирая уголки рта. На белой салфетке осталась чёрная помада. Раздражение Йоко вдруг стало неважным. Энид отвлеклась и рассеянно смотрела на тёмный след от губ Уэнсдей.       — …Аддамс, кажется, я не упоминала, что твоё платье просто потрясающе пугающее.       — Мне говорили, Барклай.       — Кто его создал? Я должна знать.       — Не могу вспомнить.       — Забавно… Я как раз говорила Энид, что ей стоит рискнуть с более тёмными тонами.       — Бьянка…       — Это точно! — Йоко перехватила инициативу со скоростью стрелы. Вот чёрт. — Я имею в виду, Энид, за всеми этими цветами, которые ты носишь, должно скрываться некое очарование тёмной стороны, — она просто не могла позволить Энид одержать маленькую глупую победу, не так ли? — Тебе следует черпать вдохновение от Уэнсдей.       Глаза виолончелистки предупреждали Йоко Танаку о необходимости считать дни.       В этот же момент к их столику подошёл официант с новой бутылкой вина на подносе.       В этот момент его руки задрожали, и поднос потерял равновесие.       Он был достаточно близко, чтобы нанести лёгкий ущерб их окружению, но достаточно далеко, чтобы ущерб можно было устранить. Стакан разбился о пол, красная жидкость беспорядочно брызнула в воздух, в основном запятнав его собственную униформу, а затем несколько капель попали на стул Энид, на белый шёлк её брюк и немного на кожу её руки.       — Что за… — она вскочила со своего места, больше испугавшись внезапности грохота, чем рассердившись из-за пятен на своём наряде.       — О Боже!       — Дерьмо.       Грохот бутылки привлёк внимание к месту, где сидели они впятером. Все присутствующие в столовой вдруг уставились на эту сцену так, словно это был какой-то ужасный несчастный случай со смертельным исходом.       После двух-трёх секунд молчания все столики перешли на шёпот, наблюдая за тем, как официант горячо извинялся перед дизайнером, неловко пытаясь убрать с пола осколки стекла.       — Нет, нет, нет, всё в полном порядке! Я в порядке! У меня дома ещё миллион одежды, ничего страшного. Вы в порядке? Пожалуйста, не пораньтесь этим! — она скорее умоляла, хотя тоже присела, чтобы помочь ему собрать острые осколки.       К их столику подбежал хозяин. «Энид! Oh mon Dieu, ты цела? Пожалуйста, кто-нибудь, приберите здесь!» Сотрудники пришли на помощь с соответствующими принадлежностями, чтобы убрать беспорядок с пола, с полотенцем для своего коллеги и дизайнера, быстро двигаясь под пристальным взглядом всего зала.       Бьянка и Йоко встали, чтобы убедиться, что всё в порядке, игнорируя явные взгляды в их сторону и ещё более явные разговоры о происходящем. Юджин уже собирался встать и сделать то же самое, но Энид заверила его, что в этом нет необходимости. Йоко отлучилась, чтобы попросить кого-нибудь принести содовую — она слышала, что та быстро впитывает пунцовые пигменты. В считанные секунды ещё несколько человек подошли ближе, вероятно, решив, что так будет вежливее, и собрались вокруг Энид, чтобы выразить беспокойство, спросить, не идёт ли у неё кровь и не испорчена ли навсегда её одежда. «О, как жаль! Такой богатый наряд!». Она едва слышала свой собственный голос.       Ради Бога, это было всего лишь пятно от вина. Неужели этим людям было так скучно?       В суматохе она не заметила, как Уэнсдей встала со своего места, в основном потому, что её зрение было заблокировано людьми, вторгшимися в её пространство.       Паскаль и Бьянка настояли на том, чтобы все разошлись по своим местам. Хозяин вежливо заверил, что ситуацией по праву занимаются работники заведения. И тут до слуха Энид стремительно донесся голос, столь же флегматичный, сколь и тёплый.       — Я приношу извинения за переполох.       Она вздрогнула. Предсказуемо. Ведь она могла бы узнать этот голос где угодно.       У неё не было времени на раздумья. Обернувшись, она лишь мельком увидела исчезающее чёрное платье. Вот же чёрт.       — Подожди! — она порывисто протянула вперёд руку, сжимая в кулаке лишь воздух, взывая к Уэнсдей. Но кожа её задрожала, неожиданно ухватившись за что-то незнакомое и гладкое в руке.       Энид опустила глаза и обнаружила на своей ладони скомканную салфетку. Уэнсдей оставила…?       Люди вокруг неё начали расходиться, медленно, один за другим, наконец-то давая ей возможность отдышаться. Она нетерпеливо развернула салфетку, обращаясь с ней с предельной осторожностью.       — Не хочешь сходить в туалет, чтобы попытаться отмыть это?       — Одну минутку.       Энид спрятала салфетку от посторонних глаз, слегка наклонившись к ней, чтобы отмахнуться от расспросов Бьянки.       — Кто-нибудь видел, куда делась Уэнсдей Аддамс?       Юджин почесал голову.       — Она сказала, что вполне может обойтись без десерта. Не думаю, что ей нравилось, что все эти люди суетятся за столом. Мне кажется, это было немного… слишком.       Наконец Энид взглянула на изнанку салфетки. Перед её глазами промелькнула жизнь, когда она увидела на салфетке чёрный след от помады. Уэнсдей… определённо. Её сердце замерло при виде послания, написанного аккуратным курсивом, тёмные чернила идеально легли на бумагу.       «Не теряй времени. Встретимся на крыше. УА.»