I could never give you peace (Я никогда не оставлю тебя в покое)

5 декабря, 1970 года

Манхэттен, Нью-Йорк

      Уэнсдей Аддамс была по уши в дерьме.       Она была такой дурой, что это было слишком скандально для описания. Если бы об этом стало известно, её имя было бы запятнано на века. Весь её авторитет был бы подорван.       Неужели она стала такой? Кем-то, кто не может сосредоточиться на чтении? Кем-то, кто был до абсурдного нетерпеливым? Кем-то, кто постоянно поглядывает на дверь, словно это может привести к тому, что она действительно откроется снаружи громыхающей связкой ключей? Господи, помоги ей.       Уэнсдей Аддамс была по уши в дерьме.       Уэнсдей Аддамс скучала по Энид Синклер.       Хуже всего было то, что она даже не могла просто отмахнуться от этого, заявив, что во всём виновата Энид. Это было бы идеальное алиби, жаль только, что в нём полно дыр. Любой судья рассмеялся бы ей в лицо, если бы ему предоставили все доказательства, а потом объявил бы её достоинство навеки утраченным.       Пожалуй, самой веской уликой против Уэнсдей стал тот момент, когда она чуть ли не умоляла Энид переехать к ней. Это стало предвестником её окончательной гибели.       В то время это было легко оправдать перед самой собой, несмотря на то, насколько смело и неожиданно всё случилось. Во-первых, в то время у Уэнсдей не было возможности замедлиться, чтобы тщательно проанализировать то, что происходило в её голове. Она действовала. В кои-то веки она перестала всё рационализировать и действительно сделала что-то, потому что Энид нуждалась в этом. И если никто другой не собирался вмешаться, если арендаторы не собирались быть чуть более доброжелательными к ней, а её родители были настолько ненадёжны, что она даже не пыталась обратиться к ним за финансовой поддержкой, тогда к чёрту всё, Уэнсдей сделает это сама.       Она, конечно, совершила нечто до боли нехарактерное для себя. Но, по крайней мере, Энид больше не расклеивалась из-за того, что не могла оплатить учёбу, чтобы сохранить крышу над головой.       Они жили вместе уже почти три месяца.       Уэнсдей никогда не спала лучше. Уэнсдей никогда не готовила лучше. Уэнсдей никогда не играла на виолончели лучше. Уэнсдей никогда не чувствовала себя лучше.       Это было ужасно.       Иногда что-то просто ломалось, распускалось и впивалось в горло. Это не было чем-то знакомым для Уэнсдей, это была концепция, с которой она познакомилась совсем недавно. Потребовалось жить в одном пространстве с Энид, чтобы узнать это, научиться этому, быть проклятой этим. То, что она не могла игнорировать это сейчас, было почти жестоко. Казалось, что оно проникает внутрь её внутренностей и раздавливает, разрывает, а затем выковыривает всю плесень и кровь. Это была такая мучительная правда.       Она даже не испытала отвращения, увидев их спальню: с одной стороны колючая, мрачная и унылая пустота, с другой — радужные блики и уютные мягкие игрушки. Кровати каждого из них были придвинуты к противоположным стенам в попытке максимально эффективно использовать пространство комнаты. И снова Уэнсдей была бы поймана с поличным, если бы кто-нибудь заглянул в неё поглубже. Потому что, очевидно, разноцветное безумие в спальне Энид было инициировано самой Уэнсдей.       «Это твоё пространство», — именно так тогда сказала Энид. «Мне кажется неправильным даже думать о том, чтобы украсить его вещами, которые, как я знаю, тебе не нравятся. Я очень благодарна за то, что нахожусь здесь, понимаешь? Я не настаиваю на этом», — Энид продолжала возражать       Что ж, Уэнсдей была не согласна.       Что казалось по-настоящему неправильным, так это видеть, как блондинка просыпается и ложится спать в той части комнаты, которая была такой же пустой и бесцветной, как и её собственная. Это была не Энид. Уэнсдей не могла просто стоять в стороне и смотреть на это.       Поэтому она отбросила все дальнейшие рассуждения и купила блондинке три плюшевые игрушки, каждая из которых выглядела глупее другой. Они были в двадцать раз страшнее, чем всё, что Уэнсдей могла бы сделать против кого-то, кто пошёл против неё. Энид их обожала. И мало-помалу её коллекция пополнялась. А потом появились гирлянды, ещё более пёстрые простыни и розовая швейная машинка. На это было страшно смотреть. Но Уэнсдей это радовало гораздо больше.       Энид сделала с ней всё, что могла. Она сама позволила этому случиться. Она была в таком дерьме. У Бога даже не хватило жалости, чтобы позволить ей попрощаться со своим разумом, прежде чем он исчез. Может быть, он затерялся где-то в созвездии мягких игрушек Энид. Может быть, она найдёт его там. Но оставался вопрос: хотела ли она этого?       В настоящее время: она ждала, когда Энид вернётся домой со смены. На этой неделе она самозабвенно отказывалась появляться во «Флюгере» ещё раз, но даже это небольшое усилие, направленное на сохранение самообладания, обернулось против неё. Она не хотела казаться отчаявшейся, но всё же отчаянно желала увидеть, как её соседка входит в дверь.       Когда Энид наконец пришла, Уэнсдей по-прежнему сидела в гостиной у окна, изображая человека, всецело поглощённого книгой в своих руках. Но дыхание её стало чище, и это было достойно жалости. Энид рассказала ей о том, как прошёл день, пока она передвигалась по квартире, избавляясь от зимней одежды и готовя себе тошнотворно сладкое печенье с шоколадной крошкой.       Она была опасно красива и улыбалась одной из тех улыбок, которые завоевывали сердца.       — Я сегодня видела чёрную кошку!       — Восхитительно, — невозмутимо ответила Уэнсдей.       Подушка — одна из новых, бархатистая и розовая — была брошена ей в лицо. Она зашипела. Это был какой-то отвратительный, болезненный оттенок розового.       — Это заставило меня подумать о тебе, глупышка! — почти проскулила Энид. — Она действительно смотрела на меня! Я как раз отвлекалась на голос профессора, а потом оглянулась — и бац! Милый чёрный котёнок всё это время сидел у окна и наблюдал за мной.       — Возможно, он был очарован полным отсутствием у тебя разборчивости в цветах.       — Ты хочешь сказать, что я тебя очаровываю?       Уэнсдей старалась ничего не чувствовать из-за глупого вкрадчивого голоса Энид и её шутливой ухмылки. Ничего, кроме раздражения. Хладнокровная обида тоже была бы приемлема. Но ей не удавалось этого добиться, и неудачи на этом поприще становились слишком привычными. Она явно делала что-то крайне неправильное, если Энид ассоциировала её с маленьким хрупким зверьком, которого считала «милым».       Это была серьёзная проблема. Это был крест, который нужно было нести. Плохая новость.       Но могла ли Уэнсдей винить Энид за то, что та унизила её имя с таким слабым существом? Могла ли Уэнсдей отстаивать своё достоинство, когда оно так явно провалилось сквозь землю? Когда оно исчезло, как беглый преступник с места преступления?       Это было нарушение мирового порядка. Это была заноза. Это была Уэнсдей, которая краснела и понимала, что ей не стоило даже пытаться быть честной, отвечая на этот вопрос.       — Я не кошка, Энид. Кроме того, ты только и делаешь, что выбиваешь меня из колеи.       — Я действительно чувствовала, что она присматривает за мной, понимаешь? Это было самое милое зрелище! Ты послала её, потому что очень скучала по мне?       Ещё один удар ниже пояса. Со стороны Уэнсдей это был мазохизм. Оставаться там, сидеть неподвижно, слушать эти слова, притворяться сосредоточенной на своей книге, не делать ничего, чтобы отстраниться от ситуации, не распахивать окно, к которому она прислонилась, не выпрыгивать из него. У неё вообще было самоуважение?       — Во-первых, — проворчала Уэнсдей. — Любой Аддамс послал бы ворона. Хотя я этого не делала и, конечно, не буду. — Самоуважение. Достоинство. Да. Она могла бы посадить этих беглецов в клетку. — Во-вторых… — Она могла это сделать. — Прекрати свои попытки заставить меня сказать, что я скучала по тебе. — Боже правый. Забудьте об этом, она даже не смогла заставить себя опровергнуть это. Жалко. Ей следует сменить имя, пока она ещё больше не опорочила его.       — Но ты же скучала?       Уэнсдей уставилась на неё. Улыбка Энид была просто завораживающей. Уэнсдей сощурила глаза. Да, это могло сработать. Злые глаза. Теперь она выглядела обеспокоенной, не так ли? В конце концов блондинка сдавленно застонала, принимая своё поражение. Отлично.       — Когда-нибудь я заставлю тебя перестать быть такой застенчивой, Аддамс.       Сейчас никто не смеет называть её Аддамс. По правде говоря. Что, если её предки были вызваны этим зовом? Что, если их призраки видят сквозь стены? Никто из её семьи не должен был заглядывать в эту квартиру. Но что, если их души могли просто почувствовать это? Они наверняка смогли бы понять, что их отпрыск втаптывает их имя в грязь. О Боже, а что, если они расскажут её матери?       — И ещё, — голос Энид прервал катастрофические мысли Уэнсдей. — Сегодня на ужин у меня будут вафли и горячий шоколад. На этот раз меня не остановить. Ты предупреждена.              

***

             Ещё один момент, о котором стоит упомянуть — изменения их распорядка дня. Он начинался раньше — между завтраком и тем, как Энид шла к метро, а Уэнсдей — к Линкольн-центру. И заканчивался позже — после ужина, между просмотром фильмов, разговорами на пожарной лестнице и перешёптываниями в комнате, когда они лежали на своих кроватях в ожидании сна.       Энид была заботливой и нежной. Она клала маленькие закуски в рюкзак Уэнсдей. Она оставляла записки по всему дому. Она помнила о том, как Уэнсдей ценит организованность. Она помнила о мелочах, о которых они говорили.       Квартира стала всего лишь призраком того леденящего душу подземелья, которым она когда-то была. Теперь на кухонной полке рядом с чёрной кружкой Уэнсдей стояла кружка с единорогом. В ванной комнате вместе с тюбиком клубничной зубной пасты лежала розовая зубная щётка. У двери стояли ванильные благовония. В кладовке лежали конфеты. И ни одна из этих вещей не провоцировала убийственную злобу Уэнсдей.       У неё были большие неприятности. Да у неё было бы меньше проблем, если бы её застали за закапыванием трупа.       Но Энид, будучи Энид, не понимала, насколько критичной была ситуация. Вероятнее всего, вовсе не представляла масштаб проблемы. Девушка, которая разбиралась в своих эмоциях лучше, чем почти всё остальное население планеты, почему-то не могла читать по тающим глазам Уэнсдей. Энид не боялась называть вещи своими именами, но она не могла так же любезно согласиться с простым доказательством того, что она необходима.       Так что Уэнсдей осталась в вихре близких отношений с ней, будучи абсолютно беспомощной, пока её превращали в греческую трагедию [Примечание переводчиков: Greek tragedy (в древнегреческом театре) — это пьеса, в которой главный герой, обычно человек важного положения и выдающихся личных качеств, сталкивается с катастрофой из-за сочетания личных недостатков и обстоятельств, с которыми он не может справиться.], пока собственный рассудок предательски бежал, пока она пыталась справиться с внезапно возникшими в её груди осколками человечности. А Энид не имела ни малейшего понятия. Никто не догадывался.       (Забавно, однако, она не знала, что в то время Йоко давным-давно по случайному совпадению загнала Энид в угол и завела разговор, который прямо начался со слов: «Ты вообще собираешься рассказать о своей влюблённости в будущую соседку по комнате или нет?»).              

***

             В пятницу, за неделю до Рождества, в Нью-Йорке разразилась сильная гроза.       Порывы ветра были сильными. Дождь лил с бешеной скоростью, ночное небо заволокли чудовищные тучи. С громким рёвом в землю ударяли молнии. Это была далеко не самая страшная буря, которую когда-либо видела Уэнсдей, она даже не вошла бы в десятку лучших, но всё равно это было восхитительное зрелище.       Она даже осмелилась слегка улыбнуться, когда в новостях рассказывали о разрушениях, уже произведённых по всему городу. Но тут из спальни вышла Энид, неловко обнимая одеяло, и улыбка Уэнсдей исчезла.       — Выключи, пожалуйста. Меня это немного пугает.       Больше ни слова.       — Спасибо, Уэнс.       — Что случилось?       Энид недоверчиво наклонила голову, словно спрашивая у Уэнсдей, не шутит ли она, а затем слабо захихикала, всё обдумав.       — Конечно, ты любишь грозы.       — Природа делает всё возможное, чтобы избавить мир от страданий. Как же иначе?       — О боже, ты хуже, чем тот парень из новостей.       Энид дотащилась до кухонного острова и села на барный стул, поплотнее натянув одеяло на плечи, когда раздался очередной раскат грома, словно разъярённый дикий зверь. Уэнсдей присела рядом с ней, наблюдая за тем, как та болезненно вздрогнула.       О нет. Её грудь сжалась. Она чувствовала, что это происходит. О нет, нет, нет… Глаза Уэнсдей, до этого бывшие пронзительным омутом, приобрели скорбное выражение, словно она была какой-то удручённой идиоткой.       Бог должен сжалиться над ней и приказать буре съесть её заживо.       Следующий рёв, донёсшийся с неба, заставил её почувствовать себя иначе. Это заставило её почувствовать горечь. Это заставило её обиженно заскрежетать зубами. Это поразило её, как будто речь шла о чём-то личном. Потому что теперь так оно и было. Энид содрогнулась. Уэнсдей собиралась превратить Бога в прах, если эта буря немедленно не утихнет.       — Чёрт! — прошипела Энид. — Ты думаешь, мы умрём?       Уэнсдей убила бы смерть прежде, чем она тронула бы её.       — Это просто шторм.       — Просто?       Помоги, Уэнсдей. Будь полезна.       — Мы в помещении.       — Всё равно звучит дьявольски плохо.       Будь полезна, чёрт возьми. Утешь её. Используй свои чёртовы мозги.       — Тебе бы не понравился особняк Аддамсов, — Энид бросила на неё вопросительный взгляд, на её лице была та же испуганная гримаса. — Он притягивает микровзрывы.       — Другими словами…       — Они гораздо хуже, чем этот. Радикальные нисходящие потоки. Высокоцентрализованные, очень разрушительные, смертельно опасные, если повезёт. Как гроза, но только…       — Ладно, нет. Стоп, стоп, стоп. Я не могу сейчас слушать забавные факты о жутких вещах.       Чёрт.       Мозг Уэнсдей был готов рухнуть от такого количества неэффективных беспорядочных мыслей. Она не знала, что делать. Она не привыкла не знать, что делать. В детстве рассказы о катастрофических явлениях действовали на неё успокаивающе. Это были её любимые сказки на ночь. Она не пыталась усугубить ситуацию.       Она не могла вымолвить ни слова в течение, казалось, бесконечной минуты. Должна ли она уйти? Притвориться, что ничего не происходит? Может, ей стоит рассказать ещё одну интересную информацию о гневе природы и посмотреть, вызовет ли она лучшую реакцию?       Но ведь ни одна из этих вещей не отражала Энид, не так ли? Они были настолько ужасно разными, что Уэнсдей не могла не принять это во внимание. Нет, нет, она не могла. Энид любила тепло, кленовый сироп, романтические комедии, физический комфорт и открытое общение.       — Мне жаль, — сердце Уэнсдей, казалось, выпрыгивало из груди.       — Всё в порядке, Уэнс. Просто… я не очень привыкла к грозам. В Сан-Франциско была очень сильная гроза, когда мне было лет восемь. Я не спала всю ночь одна, потому что мама очень расстроилась из-за того, что я хочу поговорить с ней, чтобы успокоиться. Не знаю. Это немного глупо, не так ли? Я просто… наверное, можно сказать, что в такие моменты мне никто не помогал. Неприятное воспоминание.       Эстер Синклер играла с огнём, оставаясь живым существом. Она разозлила не того человека. Уэнсдей не могла себе представить, каково это, когда человек думает о своём детстве и к воспоминаниям о нём привязываются гадюки, которые извиваются, отравляя всё, разрушая грудную клетку, лёгкие и сердце. Множество гадюк, связанных с воспоминаниями о её детстве, были великолепны. Они ни в коем случае не были похожи на воспоминания Энид.       — Это не глупость.       — Ты бы, наверное, сейчас веселилась, если бы не я. Мне жаль…        — Не продолжай, — блондинка моргнула, когда её прервали. — Твоей матери здесь нет. Здесь только я.       Энид слабо улыбнулась и кивнула.       — Слава Богу.       Глаза Уэнсдей смягчились, и она осторожно спросила.       — Поможет ли горячий шоколад?       Энид снова кивнула. Но на этот раз в её взгляде было гораздо больше энтузиазма. Её печальные глазах засияли.       — И, ну… одна из моих мягких игрушек? Не могла бы ты сходить за одной из них для меня? — добавила она, слегка смущаясь. — Мне просто нужно что-то, что можно обнять.       Уэнсдей боролась с каким-то чуждым, детским желанием возразить. Попросить о чём-то, что, ввиду её нерешительности, она не смогла бы назвать. Сказать то, чего не следовало. Это чувство было таким беспричинно диким, таким идиотски завистливым. Боже, успокой её проклятые чувства. Ей нужно было взять себя в руки.       — Какую…       — Авокадо, которое ты мне подарила.       Дыхание Уэнсдей было прерывистым.       Да. Авокадо. Она могла это сделать. Авокадо, которое она подарила Энид. Это был лучший вариант.       — Хорошо, — мягко заверила Уэнсдей. — Мы могли бы также посмотреть фильм? — глаза Энид тепло заблестели при этом предложении. Чистая мягкость в них длилась лишь несколько мимолётных секунд, после чего она вдруг испугалась, что отнеслась к этому слишком восторженно, возможно, опасаясь, что это заставит Уэнсдей передумать. Уэнсдей не передумала. Наконец-то она сделала что-то правильное. — Самое оскорбительное для человеческого интеллекта, что ты можешь найти, подойдёт как нельзя лучше.       Она встала. Взяла с кровати Энид пушистое улыбающееся авокадо с нелепыми маленькими ножками и подошла к дивану. Она смотрела, как Энид гладит его. Дурацкое авокадо. Она достала молоко, шоколад, какао-порошок и сахар. Всё, что можно было найти в этой квартире, с опасным для жизни уровнем сладости. Даже какое-то богом забытое маршмеллоу.       Она была полна решимости. Она собиралась приготовить для Энид самый тошнотворный горячий шоколад в мире. Потому что она его обожала. Странная девочка.       Уэнсдей тщательно готовила его в очень больших количествах. Она размешала коричневатую смесь в миске, зажгла плиту, чтобы нагреть молоко, и немного подождала, прежде чем начать соединять эти две вещи вместе. Она слышала дождь и раскаты грома, а Энид переключала телевизионные каналы, приговаривая «хм» и «о» в адрес найденных программ.       А потом… чёрт.       Звук разговора людей по телевизору резко прервался, и вся квартира погрузилась в темноту под тихий шум выключателя.       Чёрт.       В соседних домах тоже отключилось электричество.       Обычно Уэнсдей это нравилось. Это было не настолько страшно, чтобы по-настоящему взволновать её, но достаточно, чтобы оправдать минимальное развлечение. Но страдания Энид, ох, они определённо не были развлечением.       — Что, чёрт возьми, произошло?       — Электричество отключено.       — О Боже!       — Старое здание, и там сильный шторм.       — Это не утешает.       Уэнсдей стиснула челюсти, терзаясь чувством вины и выворачивающим желудок тошнотворным чувством, которое не заставляло её чувствовать ничего, кроме беспомощности.       Она убавила газ и прошла к окну гостиной, обогнув диван, чтобы встретить Энид, действуя по привычке, автоматически зная, куда идти, чтобы не задеть мебель.       — Ты меня видишь? — Уэнсдей опустилась перед ней на колени. Выражение лица Энид было полным страданий, её глаза были стеклянными, дезориентированными, она пыталась понять, что её окружало. И лишь кивнула в ответ. Уэнсдей была слишком сосредоточена, чтобы продолжать посылать смертельные угрозы Богу — и Эстер — в своей голове. — Весь квартал тоже погас. Не только мы, — она говорила так тихо, как только умела. — С тобой всё будет в порядке. Ты не одна. Я обещаю. Возьми меня за руку.       Энид так и сделала. Её руки были тёплыми, возможно, настолько тёплыми они и не были никогда. Руки Уэнсдей были ледяными. Соприкосновение было словно удар электрическим током. Ладони Энид нырнули в длинные рукава чёрной толстовки Уэнсдей.       Это было нечто непостижимое для неё. Это было что-то совершенно новое, совершенно неизведанная тропа. Это было хуже, чем объятия, раз в десять, но гораздо более сокровенное. Не шаг, а полноценный прыжок навстречу собственной гибели. Ей хватило сил только на то, чтобы встать на ноги и двинуться с места, потому что это было действительно необходимо.       — Куда мы идём?       — В спальню, — и они пошли. Её руки были такими мягкими. — У меня в сумке есть фонарик и ещё несколько в ящике стола. — Пальцы Энид нежно ласкали кожу Уэнсдей. Она чуть не споткнулась. В груди всё бурлило, непривычность прикосновения растворялась в том комфорте, который он безнадежно облегчил. Она глубоко вздохнула, пытаясь взять себя в руки. — Зажги свечи. Я знаю, что ты накопила их невообразимое количество.       Уэнсдей просто делала что-то. Она не знала, когда взяла свой фонарик и когда дала его Энид. Но вот они оказались рядом, с включёнными фонариками в руках. И вдруг их руки перестали соприкасаться. Может, теперь ей всё-таки стоило поискать свой разум в коллекции мягких игрушек Энид?       Энид нервничала, колеблясь между явным проявлением беспокойства и попыткой его скрыть. Она рылась в своих вещах, фонарик в её руке слабо дрожал, и она глубоко вдыхала. Поможет ли ей, если Уэнсдей вновь взяла бы её за руку?       — Давай отнесем несколько твоих свечей на кухню.       — Зачем? — растерянно спросила Энид.       —Ты забыла? Я ещё не закончила с твоим горячим шоколадом.              

***

             Они ждали.       Уэнсдей продолжала взбивать смесь время от времени, она почти пропарилась.       Энид стояла перед плитой, прислонившись спиной к кухонному острову, и наблюдала за другой девушкой. В доме царила тишина, только дождь лил потоками, заливая окна. Изредка раздавались раскаты грома. Освещения было мало. Энид держалась за фонарик и идиотское авокадо, напевая песенки, чтобы хоть как-то успокоить собственные нервы. Уэнсдей воспользовалась своим фонариком, чтобы проверить горячий шоколад. Вокруг них горели три маленькие ванильные свечи.       Энид всё ещё выглядела расстроенной, даже немного больше, чем раньше. Отключение электричества сильно напугало её.       Уэнсдей знала, что большинство людей чувствуют себя неуютно в темноте. Она не могла сказать, что понимает это, но, тем не менее, это был факт. Люди пугали себя умозрительными гипотезами о том, что может таиться в неизвестном, в невидимом глазу. Очевидно, Энид была одной из таких людей. Уэнсдей сделала мысленную пометку расспросить её об этом позже, когда время будет менее напряжённым, — чтобы лучше понять это, чтобы знать, как лучше поступить в следующий раз. А не смешивать эту панику со штормом. Это было слишком. Она хотела сделать как лучше, и горячего шоколада было недостаточно. Энид заслуживала большего.       Уэнсдей почувствовала, как затрепетало у неё в груди, когда она посмотрела на свои руки. Они не были такими, как несколько минут назад. Они были холодными, одинокими, и впервые в жизни ей показалось, что это несправедливо.       Она повернула голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как Энид сжалась из-за очередного раската грома.       Ах, к черту всё это. Она поищет свой разум чуть позже.       — Ты можешь обнять меня, знаешь?       — Нет… я не… знала.       Уэнсдей полностью развернулась.       — Это помогает, когда тебе страшно.       — Ну… да. Но я всё равно не знала.       Уэнсдей слабо вздохнула. Она посмотрела на авокадо в руках Энид. Он беззаботно улыбался ей при слабом свете. Какое оскорбление. Авокадо ведь не улыбаются. Глупый антропоморфизм.       Она изо всех сил старалась не быть неловкой, но ничто в этой ситуации не было простым. Всё в этой ситуации было человеческим: понимание страхов, выяснение причин, по которым темнота так пугает, предложение утешения, ощущение тепла чьей-то руки, ещё что-то большее.       Так что Уэнсдей, будучи Уэнсдей, была неловкой. Не имея навыков, чтобы сразу понять, как поступить правильно, она очень неуверенно подходила к делу.       — Я так понимаю, теперь ты знаешь.       Энид перенесла вес тела с одной ноги на другую и положила плюшевую игрушку. Она изучала другую девушку, медленно, выжидающе приближаясь, давая ей тысячу шансов отступить, но ни одним из которых она и не планировала воспользоваться.       «Сделай это», — подумала Уэнсдей. «Докажи мне то, что я уже знаю. Подходи. Обними меня. Заставь меня скучать, когда всё закончится. Отправь меня в бездну, из которой нет возврата.»       Она едва не выдохнула весь воздух из лёгких, когда Энид обхватила её за талию. О, она была по уши в дерьме. Внезапно всё это стало настолько реальным, как и конечности, обхватившие её полностью. Чувства были неуправляемыми и в то же время спокойными, такие своеобразные противоречия. Они пропитали её грудь, как дождь пропитывает улицы снаружи.       Уэнсдей была уверена, что руки Энид станут причиной её смерти.       В этот миг здравый смысл помутился, и ей ничего не оставалось, как окунуться в запах духов Энид. Почувствовать его. Это было спасение и проклятие одновременно. Ужасающий по тем же причинам, по которым и был драгоценным. Она дожила до того дня, когда во второй раз обвила шею Энид, снова погрузилась в изгиб между шеей и ключицей, зная, что никогда не уступит ни одной живой душе привилегию такого же прикосновения. И да поможет ей Бог, но ей казалось правильным думать, что эта её сторона предназначена только для её собственных глаз.       Они не отступали — даже во время тишины, в которой не было грозы. Тепло сделало из Уэнсдей марионетку. Близость, трепетавшая между их телами, сделала её могильную сухость пережитком ушедшей эпохи. Бессердечная правда и жёсткий реализм были основой её образа действий, но сейчас этот образ действий казался ей устаревшим. Она почувствовала, что её сонная артерия колотится, как барабан, что резко контрастировало с обычной инертностью её пульса.       — Всё готово, — прошептала Уэнсдей, в последний раз зарываясь лицом в уютную кожу Энид.       Она медленно отодвинула голову от изгиба шеи и положила подбородок на плечо блондинки. Горячий шоколад, о котором она забыла, пускал мелкие пузырьки. Она не хотела отстраняться, но и не хотела, чтобы он закипел. Энид ослабила руки, обхватившие талию Уэнсдей, и ничего не сказала, не в силах вымолвить ни слова.       Уэнсдей тихонько обернулась. Она потянулась за розовой кружкой с единорогом, которую отложила на стойку. Её руки неестественно дрожали, горели. Она изо всех сил старалась не думать о том, что Энид всё ещё там — грудью прижимается к её спине, кончиками пальцев нежно касается её рубашки, дышит, как живая богиня, — а сосредоточить все свои мозговые усилия на том, чтобы налить горячий шоколад в кружку и не дать ему пролиться.       Затем она медленно опустила в напиток три зефирки, наблюдая, как тает сахар.       Протягивая Энид кружку, Уэнсдей не повернулась полностью. Она повернула лишь голову, оставшись неподвижной — она боялась, что слишком резкие движения вызовут неверную мысль, что Энид воспримет это как знак того, что она хочет разорвать контакт. В таком случае она наверняка стала бы умолять её вернуться. Это было бы неловко, но ей было бы всё равно.       — Спасибо.       — Не стоит. Я увеличиваю вероятность того, что у тебя будет диабет.       Ещё один гром. Энид вздрогнула, но на этот раз её лицо не выражало страх. Уэнсдей не могла быть уверена — кто знает, может, ей мерещилось, люди часто видят в темноте, — но глаза Энид опустились к её губам. Её взгляд задержался на некоторое время.       — Это для благого дела.              

***

             Они делили постель Уэнсдей.       Уэнсдей не желала беспокоиться об остальном, если это означало, что она помогает. Она могла бы вынести муки желания в течение одной ночи, если бы это означало, что Энид лучше отдохнет.       Дождь барабанил по зданию. Энид утопала в чёрных простынях Уэнсдей, держа в руках кружку с горячим шоколадом, и пила его с застенчивым весельем. В спальне были только они и маленькие свечи на прикроватных тумбочках, а за окном сияла луна.       — Музыка?       — Эти итальянские концерты шестисотлетней давности приведут меня в ужас, Уэнс.       — Нет, — она покачала головой. — Я имела в виду твою музыку. Хочешь послушать?       — Ты не против?       — Просто прими победу.       Энид тихонько хихикнула. Этот звук был слабым местом Уэнсдей.       — Давай, — она мягко улыбнулась. — Выбирай то, что кажется тебе более терпимым. Меня устроит что угодно.       Уэнсдей подошла к кровати Энид. Рядом с ней стоял маленький столик с её портативным проигрывателем. Это было довольно миниатюрное устройство, раскрашенное в красный и белый цвета, потому что розовый она не смогла найти.       Энид была привязанной к этой штуке, которая была для неё практически третьей конечностью. Она почти всегда включала музыку, когда занималась домашними делами, поэтому ставила этот надоедливый аппарат как можно ближе к себе и танцевала, полная энергии, занимаясь тем, что иначе показалось бы ей ужасно скучным. Уэнсдей никогда не знала, что это были за песни или исполнители, но она запоминала аккорды мелодии, если видела, как Энид улыбается, слушая их.       Она провела пальцами по коллекции пластинок, поднося каждую ближе к лицу, чтобы правильно прочитать слова в тусклом свете. «The Beach Boys». Би Джиз. Стиви Уандер. Флитвуд Мак. Кто все эти люди? Дэвид Боуи. Кто?       — Энид.       — Да?       — Я не узнаю ни одного имени здесь.       — Ты позоришь музыканта.       — В семь лет я умела играть всю Концертную симфонию Прокофьева.       — Скромно.       — Я констатирую факт.       — Моя точка зрения остаётся в силе.       — У меня просто нет желания тратить время на музыку, не соответствующую моему натренированному слуху.       — Ты настолько претенциозна, что мне физически плохо.       — Правда? Восхитительно.       Энид застонала, закатив глаза, несмотря на то, что её губы растянулись в улыбке. Уэнсдей она нравилась такой.       — Просто выбирай что угодно. Всё в порядке. Не думай об этом слишком много.       Уэнсдей резко вдохнула. Она коснулась тёмно-жёлтой обложки альбома. Фрэнк Синатра. О, это был итальянец? «The World We knew». Возможно, он унаследовал дух мастера музыки эпохи Возрождения.       — Ты только что поставила Фрэнка Синатру? — Энид моргнула, когда пластинка заиграла. Уэнсдей покрутила кнопки, чтобы добиться нужной громкости, достаточно громкой, чтобы её было слышно под дождем, и тут же разочарованно поняла, что слова песни — сентиментальные признания в неразделённой любви. Плохой выбор, плохой выбор, плохой выбор.       — Полагаю так.       — Я забыла, что она у меня есть.       Уэнсдей вернулась к кровати и снова села рядом с Энид, чувствуя, что её внешняя нерушимость грозит рухнуть с каждым её шагом и с каждой строчкой песни. О, какой безмерно глупый и неудачный выбор. Горячий шоколад Энид был почти допит. Уэнсдей почувствовала, как её желудок глупо вздрагивает при виде этого, прекрасно понимая, что она беспомощная дура, которая не станет готовить такой ужасный напиток никому другому.       Раздался гром.       — Ты ведь выбрала эту пластинку не потому, что он итальянец? — Энид свела брови, губы искривился в усмешке. Молчание Уэнсдей сказало более чем достаточно. Блондинка громко рассмеялась в ответ. — Ты чертовски сумасшедшая.       — По-моему, ты употребляла слово «претенциозная».       — Это была не сухая, не убийственная шутка? — Энид ухмыльнулась и быстро похлопала Уэнсдей по бедру. Жест привязанности. Этого было достаточно, чтобы свести её с ума. — Я тебя сломала или как, Аддамс?       «Ты даже не представляешь, насколько сильно», — подумала она.       — Пей свой горячий шоколад и заткнись.       Энид допила его одним глотком.       — Готово. Мне серьёзно нужно, чтобы ты теперь готовила мне такое каждый день, — она поставила кружку на пол. Раздался очередной раскат грома, резко осветив комнату чудовищной белой вспышкой. — Ты не возражаешь, если я… — Энид указала на кровать. На свою розовую подушку рядом с чёрной подушкой Уэнсдей. — Залезу?       — Сегодня ты будешь спать здесь. Конечно, я не возражаю, — она отодвинула одеяло в сторону, чтобы подкрепить свою точку зрения действиями. Энид застенчиво улыбнулась и закуталась в тёмные простыни Уэнсдей.       — Знаешь, — Уэнсдей проследила за её движениями и легла рядом с ней. Кровать не была рассчитана на двоих, поэтому, как бы сильно она ни прижималась спиной к стене, выдержать расстояние между их лицами всё равно требовало определённой смелости, которую она не могла проявить ввиду ощущения собственной слабости. — Я не знала, что песни о любви — твой конёк.       — Это не так.       — Тогда ты как бы сама себя подставила под удар.       — Я ужасно осведомлена.       Трек изменился. Слава Богу. Может быть, следующая будет не такой тяжелой.       — Не может быть, прошла целая вечность с тех пор, как я в последний раз слушала эту песню.       — Тебе нравится?       — Очень.       — Как она называется?       — «Нечто глупое», — Уэнсдей нахмурилась. Энид захихикала, прикусив язык зубами. — В буквальном смысле. Это название, глупышка.       — Действительно, нечто глупое.       А потом Синатра начал петь…       

Я знаю, что «стою в очереди», пока ты не решишь, что у тебя есть время.

Провести со мной вечер

      … с этой ужасной мягкой гитарой и ещё более ужасной очарованной мелодией…       

А если мы и пойдём куда-нибудь потанцевать.

Я знаю, что есть шанс, что ты уедешь не со мной.

      … и это была точка невозврата.       — Хэй, кстати, — медленно произнесла Энид, слегка подавшись вперёд, чтобы поправить голову на подушке. Уэнсдей была так потрясена текстом, звучавшим из проигрывателя, что едва ли смогла осознать, что они стали ближе. — Я должна поблагодарить тебя за то, что ты делаешь, — голос Энид смешивался с музыкой, которая смешивалась с дождём, который в свою очередь смешивался с биением сердца самой Уэнсдей. — Тебе не понравится, если я скажу, что ты очень мила, так что я не буду.       Уэнсдей наслаждалась её видом — щека, прижатая к подушке, ангельски голубые глаза, приоткрытые губы. Она была вратами к искушению.       

Затем мы заскакиваем в маленькое тихое местечко.

И выпиваем пару бокалов.

      — Но ты действительно многое для меня сделала. Горячий шоколад, а теперь ещё и музыка, — она прошептала, когда её рука вынырнула из-под подушки и легла на пространство между их лицами. Уэнсдей смотрела на это движение, задерживаясь между безумием желать что-то сделать и безумием действительно сделать это.       — И я не забываю о фильме, который мы так и не посмотрели из-за отключения электричества. И… объятия. Просто… я не забуду ничего из этого. Это был очень приятный шторм.       

А потом я всё порчу,

Говоря какую-нибудь ерунду вроде «Я люблю тебя».

      Ладно, хватит.       Кто, чёрт возьми, включил эту песню?       Уэнсдей была благодарна очередному раскату грома, громким эхом прокатившемуся по воздуху и отложившему её ответ на следующие мгновения. — Ты… — их ноги слегка соприкоснулись. Господи, помилуй, — …пахнешь горячим шоколадом.       — Идиотка. Я говорю серьёзно, — Энид с усмешкой ударила её по плечу. Её рука осторожно задержалась на месте. Она не убрала её, а Уэнсдей не велела ей этого делать. — Та девушка, которая сделала его для меня. Наверное, тебе стоит винить её.       — Ты просто невыносима, ты знала?       — И всё же ты меня терпишь, Аддамс.       — Бездоказательное утверждение.       — Когда-нибудь я это докажу.       — Заткнись.       — Заткнись? — повторила она с ухмылкой. — И это всё, на что ты способна?       Впервые в жизни Уэнсдей открыла рот и закрыла его, прежде чем что-либо произнести.       Это было опасно. Какой бы ни была эта игра, она была смертоноснее русской рулетки.       В окне снова мелькнул белый свет. Небо громыхнуло. На Энид падал свет. Её волосы сияли, как и её глаза и руки. В следующую секунду всё исчезло. Уэнсдей захотелось придвинуться ближе, ещё ближе, ещё раз дать себе возможность размышлять обо всех мельчайших деталях её лица. Всё это прорывалось наружу — воспоминания о том, как они держались за руки, обнимались.       Энид имитировала ртом звуки скрипки, наполнявшие комнату. Вопреки здравому смыслу, Уэнсдей считала это очаровательным.       Это, близость и уединение, мольба в её глазах, безумное желание. Это было зарождение чего-то. Это было яблоко Евы — сочащееся золотом и обещаниями. Оно было решающим, оно было манящим. Это было искушение, материализовавшееся перед глазами Уэнсдей. И она охотно лишится благодати.       Рука, лежащая на её плече, коснулась челюсти — медленно, кончиками пальцев нежно проводя по коже. У Уэнсдей перехватило дыхание. Ей хотелось зажмурить глаза, растаять и подчиниться прикосновению, как абсолютной идиотке, которой она так старательно пыталась притвориться, что не была.       — Ты в порядке?       — И близко нет.       — Расскажи мне.       — Думаю, я ненавижу эту песню.       — О. Это так? — она отдёрнула руку. Что? Она села на кровати. Уэнсдей последовала за ней, хотя бы из желания заставить её остановиться. Нет, нет, нет. — Ты хочешь, чтобы я…       Уэнсдей не наклонилась — Уэнсдей бросилась в Энид. Потеряв голову от неизвестности, она рухнула вперёд. Она была женщиной, охваченной самым страшным отчаянием, околдованной самым нежным неразумием. Её руки дрожали, пока она держала щеки другой девушки. Энид ахнула, разрывая соприкосновение их губ, тяжело дышала, смотрела, вздыхала и… снова прижалась к ней, чтобы поцеловать.       Руки Уэнсдей сжали её талию с той нежностью, о возможности которой она и не подозревала. Она нежно коснулась кожи поверх ткани рубашки. Энид держала её лицо, крепко сжимая челюсти, притягивая ближе каждый раз, когда их губы осмеливались на долю секунды разойтись. Энид была полна рвения, тяжело вздыхала в её рот, словно это был алтарь, перед которым нужно было молиться, словно всё накопившееся страстное желание было наконец раскрыто, наконец высвобождено, и поскольку эта жажда так внезапно вырвалась на свободу, она не могла не оставить их обоих в руинах желания.       Энид гладила её по шее. Энид мягко касалась её плеч. Энид имела в виду каждую маленькую ласку. Энид имела в виду каждый явный вздох. Энид имела в виду всё, что делала. Уэнсдей была в опасности. Материал рубашки блондинки был достаточно тонким, чтобы кожа горела под дрожащими кончиками пальцев, и, словно обладая собственным разумом, они направили свои мягкие прикосновения, чтобы крепко прижать Энид к себе. Она не могла остановиться, чтобы взвесить варианты или обдумать происходящее, да она и не хотела.       Всё в Энид было таким же неизбежным, как восход солнца. Она уже не пыталась бороться с этим, ведь она была всего лишь человеком, а это было нечто такое, против чего человек естественно не мог устоять.       Она запомнила этот момент до мельчайших подробностей, до самых тёплых ощущений, до самых сильных следов, а потом бездумно плавала в вишнёвой дымке своих губ. Честное слово, бездумно.       Это было официально, напечатайте это в новостях, если хотите, — Уэнсдей Аддамс сошла с ума.       Когда Энид медленно, желая попробовать, неуверенно захватила зубами нижнюю губу Уэнсдей, а затем отпустила её с царапиной и шумом. Уэнсдей сделала немыслимое — она застонала. А потом Энид крепко поцеловала её, одурманенная нежностью и радостью, и Уэнсдей сделала нечто гораздо похуже — она улыбнулась. Не ухмылкой всезнайки или злобной усмешкой, а полноценной улыбкой, которая расцветала от ощущения каждого уходящего мгновения. И она снова поцеловала Энид, знакомо и надежно, как будто они уже целовались много раз. И она снова поцеловала Энид, как будто это был первый раз, драгоценный и насыщающий во всём своём ошеломляющем исследовании.       В конце концов они соприкоснулись лбами. Руки Энид обхватили отвороты толстовки Уэнсдей.       — О Боже! — она выдохнула, закрыв глаза.       Их носы соприкасались. А губы жгло.       Они молчали до тех пор, пока биение их сердец не стало единым темпом, поднимаясь и опускаясь так же гармонично, как если бы это был вокальный дуэт.       Открыв глаза, блондинка ощутила блаженство Уэнсдей.       — Уэнсдей Аддамс, я тебя сломала? — прошептала Энид, прижимаясь к её губам. Её голос был солнечным. Уэнсдей могла поклясться, что он способен остановить бурю на улице и осветить лучами света весь город. — Ты улыбаешься.       — Тебе всё мерещится.       — О, мне мерещится?       — Безусловно.       —Хм, — Энид хмыкнула, восстановив достаточно уверенную позу, чтобы звучать поддразнивающе. Она слегка наклонилась вперёд, лаская линию челюсти Уэнсдей, словно собираясь снова притянуть её к себе. — Тогда ты не будешь возражать, если я просто… — её голос был ниже, чем обычно, и Уэнсдей увивалась за ним, бесстыдно поражённая желанием и неспособная говорить. Она просто хотела.       А потом Энид сделала всё в десять раз хуже, заблокировав прикосновение их ртов кончиком пальца, прижатого к её губам. Опасная девчонка. Она самодовольно усмехнулась, но едва скрыла, что её желание было не менее губительным.       — Потому что, знаешь, мне определённо что-то мерещится, верно? Наверное, мне стоит пойти отдохнуть, если это так. Кто знает, может, мне всё это привиделось…       То, что охватило Уэнсдей в тот момент, было дьявольским. Она не могла перестать хотеть большего — и она была не из тех, кто не получает желаемого.       Всё происходящее было для неё до неприличия чуждым, настолько сильным, что это было нечестиво, настолько радостным, что это заставляло её быть туманной, с улыбкой на устах, которую она не могла сдержать. Но она не хотела быть отягощённой новизной пути, пройденного этой ночью, поэтому она отказалась от всего этого, к чёрту достоинство. Она опустилась на матрас и потянула за собой Энид за воротник рубашки.       — Отлично. Ты выиграла, — она была уничтожена. — Только не рассказывай другим людям о том, что ты видела.       — К чёрту других людей, — Энид широко улыбнулась. Одна из её пылающих рук оторвалась от простыни и обхватила талию Уэнсдей. Она захихикала, прижимаясь к губам Уэнсдей, испытывая такое искреннее счастье, что это делало её красоту в тысячу раз более неотразимой. — Ты улыбаешься, и у тебя милые ямочки.       — Скажешь хоть одному живому существу, и я убью тебя.       — Ты, наверное, меня заразила, потому что это звучит супер романтично.       Уэнсдей вздохнула. В порыве безумия она подумала, что могла бы привыкнуть к этому, к Энид и слову «романтика» в одном предложении. К чёрту достоинство и Божью помощь, она прекрасно справлялась и так.       Её руки нашли затылок Энид, пальцы добрались до её волос, она почувствовала их всей кожей, нежно обвила, а затем притянула её ближе, со вздохом встретившись с её ртом, как будто даже знание того, что это произойдёт, могло сделать контакт менее удивительным. Это было настолько жестокое и реальное ощущение, что ей пришлось упереться одной рукой в плечи Энид, и неважно, что лежала именно она.       И естественно, как это обычно бывает между ними, всё просто сработало.       Ливень и раскаты грома давно отошли на задний план, слабо доносясь до их чувств. Но иногда они вспоминали, и грохот, и молнии, и капли дождя служили им поводом, чтобы притянуть друг друга ещё сильнее, ближе, с такой силой воли, что так и хотелось воспламенить воздух и вдохнуть в него жизнь.       Уэнсдей уткнулась лбом в шею Энид, которая в ответ забралась к ней на колени и, обхватив руками её шею, обняла её.       Так они и остались.       Дождь лился в их сердцах, солнце сияло сквозь их плоть. Лучи света освещали стены и крыши комнаты. В безопасности. В объятиях. И чём-то большем — было видно, что они оба давно этого хотели.       Уэнсдей внезапно осознала, что Синатра всё ещё играл. Да, это был он. Глубокий голос, спокойные инструменты и нотки романтики под всем этим.       — Больше не боишься шторма?       — На улице шторм? — пошутила Энид.       — Видимо, да.       — Кто бы мог подумать.       — Вероятно, скоро он превратится в небольшой дождь.       — Интересно.       — Я могу сказать, что он отдаляется.       — Да? — у Энид иногда появлялась дьявольская ухмылка, когда она чего-то хотела. Это сводило с ума. — Что ещё ты можешь сказать?       Всё так и застряло в горле Уэнсдей. Так много слов. Так много предложений. Так много прилагательных. Так много описаний и рассуждений. Но не было сил озвучить ни одно из них. Она застыла, потеряв дар речи при виде Энид — Энид, Энид, Энид, — великолепной, изменившей жизнь Энид. Всё сжалось в её груди. Ей захотелось вырвать своё сердце и просто показать, что она чувствует.       — Уэнсдей, — Энид прошептала. — Всё нормально?       — Да.       — И это нормально?       — Да, — сказала она, перебирая пальцами одежду Энид и успокаивающе притягивая её к себе. Она говорила так, будто умоляла. — Да.       Энид улыбнулась.       Она была нежной. Она была заботливой. И Уэнсдей обнаружила, что не возражает против того, чтобы о ней заботились.       Глаза Уэнсдей были полны самобичевания. Ей было всё равно. Она боролась против течения, против комка в горле, который запирал слова, мешал моменту.       — Ты прекрасна.              

--------------

      Ночь была холодной. Ночи в Европе в ноябре, как правило, были такими, а Париж был зимней страной чудес с холодными ветрами. Уэнсдей это нравилось.       Ночь также была тяжёлой. Такой, какими всегда бывают ночи. Но сейчас особенно.       Было густо и сумрачно. Луна была божественной. Она смотрела вниз и по сторонам, окружённая тёмным пейзажем с деревьями, водоёмами и маленькими растениями. Ночь, открывающаяся сверху, была прекрасным зрелищем. Она была настолько пронзительной, что это было рискованно, потому что заставляло её думать о том, чтобы совершить какую-нибудь глупость. Ведь именно для этого дьявол создал ночи. Они были такими же крепкими, как вино.       Там, на крыше Le Pré Catelan, когда она облокотилась на балкон, ночь была единственной в своём роде. Туманность воздуха совпадала с истинами, пульсирующими в её животе. Горизонт был широким и зелёным, несмотря на невероятную туманность. Похожий на вид луг захватывал её грудь.       И она ждала Энид, не имея больше сил бороться.       — Я должна была догадаться, что у тебя припрятан козырь в рукаве, — Уэнсдей повернулась на голос, о котором думала слишком много лет, чтобы не узнать его сразу.       Они были одни. Ночью под открытым небом, но одни. Такая перспектива могла убить Уэнсдей, но она же обладала и целебными свойствами.       — Разве ты не догадалась?       — Я не была уверена.       Энид сделала шаг ближе. Потом ещё один. И ещё. Медленно, но верно. Сцепив руки за спиной, она тихонько напевала, поочерёдно вытягивая ноги вперёд. Потому что, конечно, она так делала. Эта нервная привычка была настолько присуща Энид, что Уэнсдей предугадала, что это произойдет, ещё до того, как она это сделала на самом деле.       Уэнсдей указала на пятна от вина.       — Прости за это.       — Что, это? — Энид посмотрела на свои ноги, потом на руку, и пожала плечами. — Красный — красивый цвет.       — Бывают и похуже.       Энид подошла к ней, тоже облокотившись о балкон. Их тела находились достаточно далеко, чтобы это расстояние можно было считать соответствующим обстоятельствам, но не настолько далеко, чтобы пустое пространство между ударами их сердец стало отвлекающим топливом для разочарования, для подавляемого страстного желания.       — Как ты заставила того бедолагу сделать это?       — Тебе обязательно спрашивать?       — Не совсем, — Энид прикусила губу и тихонько захихикала. — Я знаю, что ты всегда будешь злым гением.       — И ни на йоту меньше того.       На самом деле, вселить ужас в первого попавшегося официанта в ресторане оказалось не так уж сложно — разумеется, вместе с устрашающими словами она предложила и подходящий денежный стимул, ведь на кону стояла его работа. В этом не было ничего необычного — она подчиняла людей угрозой своего взгляда каждый миг. Но в данном случае всё было иначе. Она делала это ради Энид. Для себя и Энид. Всё было по-другому. На этот раз бессердечность не имела к этому никакого отношения.       — Мы с Йоко уже собиралась бежать на твои поиски, прежде чем ты появилась здесь, — призналась Энид.       Слова ударили, как стрела — голубая, жёлтая, богом забытая розовая стрела, — пронзившие её грудь и выбившие силы из коленей.       Уэнсдей глубоко вздохнула. Это был глубокий вздох, такой чистый, что достиг бездны её окровавленного сердца.       — Я не ожидала, что она будет здесь, — она решила сказать. — Она знает, что ты сейчас со мной?       Энид покачала головой, но быстро, похоже, исправила жест словами.       — Ну, я имею в виду… мы столкнулись, когда я шла сюда. Я немного растерялась, чтобы остановиться и объяснить, куда иду, но, думаю, моя неспособность сформулировать слова плюс тот факт, что ты тоже покинула стол, позволят ей догадаться.       — Она ещё более раздражающая, — Уэнсдей была невозмутима. Энид мягко рассмеялась. — И у неё есть девушка?       — Представляешь?! — Энид взмахнула руками в быстром движении энтузиазма и шока. — Ты должна увидеть это, чтобы поверить. Клянусь, Дивине удалось выявить в ней мягкость под всеми этими шутками про «вашу маму».       — Возможно, у меня есть представление о подобном.       Они понимающе переглянулись. Энид, казалось, была удивлена, не зная, правильно ли она услышала замечание, правильно ли поняла его, а затем расслабилась, потому что да, это так, и покраснела. От Уэнсдей этот румянец немного защитила всепоглощающая темнота ночи.       Энид обдумывала свои следующие слова, нерешительно, но с нетерпением поглаживая кончики пальцев.       — Йоко сказала, что скучала по тебе, — она замялась, как будто фраза была тайной, как будто это было не совсем то, что она имела в виду.       Уэнсдей напряглась, сделала глубокий вдох и медленно приоткрыла губы.       — Я тоже, — сказала она, и фраза повисла в воздухе между ними.       Было просто смешно, насколько сильно они чувствовали себя детьми.       Наступила тишина. У Уэнсдей возникло ощущение, что они оба готовятся сорваться с места, разбить свои сердца, открыть клетки, вплавленные в их внутренности, и выпустить запертых птиц на волю. Что бы ни случилось.       Их голоса синхронизировались, когда они непроизвольно заговорили одновременно:       — Нам нужно поговорить.       Энид облегчённо рассмеялась в унисон, как будто почти предвидела это.       — Мне кажется, что я превратила твою ночь в сплошной беспорядок.       — Нет. Мы были просто глупцами, думая, что это беспорядок, который не поджидает нас обеих.       — Этого бы не случилось, если бы я… если бы я что-то сделала. Прочла о сегодняшнем вечере, или если бы кто-нибудь сказал мне пару слов об этом.       — Ты бы не пришла, если бы знала?       — А ты бы хотела, чтобы я не пришла?       Вопрос стоял между ними достаточно долго, чтобы Уэнсдей почувствовала себя маленьким зверьком, истекающим кровью в грязи. Тишина сохранялась. Ей было трудно смотреть на Энид, грудь которой, казалось, сжималась от такой сильной боли, что казалось, боль вот-вот убьёт её. Энид, которую молчание сбивало с толку. Энид, которая винила себя. Энид, которая понятия не имела о том, что Уэнсдей была так близка к тому, чтобы ответить «да», «конечно», «мне всё равно», «да».       Но Энид тоже была уже большой девочкой. И она тоже изменилась.       Вскоре после того, как обида улеглась, она стёрла её со своего лица. Она сделала это со зрелым взглядом, который был намного взрослее, чем тот, что был у неё раньше. Это было ново. Он не был словно глазурь для украшений, напротив говоря: «Всё в порядке, я справлюсь».       — Я не знаю, Энид.       — Что ж, — выдохнула блондинка. — Я много раз говорила об этом в своих письмах, я всё ещё… не уверена, что ты их читаешь, но… я не хочу проявлять неуважение к твоему пространству. Я не хотела и не хочу. Я не могла просто… застать тебе врасплох, понимаешь? — сказала она. — Не думаю, что я бы пришла. Хотя сейчас думать об этом довольно бесполезно. Но я всегда была настроена на то, что… она свяжется со мной, если когда-нибудь снова захочет это сделать. Я не могла бы появиться здесь с чистой совестью, когда всё указывало на то, что ты не желаешь этого.       Будь проклята Энид Синклер и её самоотверженность.       — Я их читала, — выпалила Уэнсдей. — Все. Все твои письма. Всегда.       Именно в этот момент, глядя в широко раскрытые, смягчающиеся голубые глаза, Уэнсдей в полной мере ощутила всю тяжесть того, что, насколько знала Энид, она ничего не читала. Ни единого слова. Не говоря уже о тысячах накопившихся абзацев. Энид потратила годы, посылая свистки в темноту. И ни одного признака жизни в ответ. Но пустота была лишь шарадой, потому что письма всегда благополучно попадали в руки адресата.       — И сейчас я здесь. Думаю, я ясно дала понять, что пришла не за едой.       Взгляд Энид, выражающий недоумение, едва не разрушил баррикады самодисциплины Уэнсдей, спровоцировав психологическую блокировку уязвимости. Это было кратким мгновением, и, возможно, именно это сделало всё гораздо мощнее, чем она могла позволить.       И когда Энид прижалась бёдрами к мраморному камню балкона, сделав всего полшага вперёд и слегка приблизившись, она выглядела чуть более уверенной во всём их беззаботном морском путешествии без якоря.       — Будет очень глупо, если я скажу, что хочу изменить твой ответ? — Уэнсдей почувствовала, как пульс участился прямо в центре её ладони, прижатой к поручню. — Я не хочу, чтобы ты думала обо мне и всё продолжалось с неуверенностью.       — Чего ты хочешь?       — Я хочу рассказать тебе об Аяксе прямо сейчас, — ответила Энид, не заикаясь.       Вероятно, было к лучшему выгнать слона из комнаты.       — Ладно… — виолончелистка тихо и медленно выдохнула, словно тщательно собираясь с мыслями или собирая достаточно здравомыслия, чтобы не сорваться. — Два года назад, говоришь? Что случилось?       — Ты действительно не взглянула ни на одну обложку журнала в 77-м, не так ли?       — Можно сказать, я была занята.       Энид немного игриво приподняла бровь, чтобы соответствовать серьёзности обстановки, а затем легкомысленно хихикнула, словно собираясь рассказать анекдот.       — Я вышвырнула его на улицу и выбросила все его вещи в окно.       Уэнсдей оставалась неподвижной.       Энид что сделала?       Уэнсдей не сдвинулась ни на дюйм. Удивлённая, она нахмурила брови.       Она моргнула. Моргнула ещё раз.       Слова должны были отдаваться эхом в её ушах, чтобы она поверила в их реальность.       На мгновение время потекло медленно, неторопливо, словно кто-то только что нашёл доказательства того, что Земля плоская. Будто самая главная элементарная истина разлетелась на куски прямо у неё на глазах, не оставив ни единого шанса на опровержение. Только она представила себе этот момент — очень сердитая Энид толкает Аякса в плечи и швыряет его вещи на тротуар, надеясь при этом разбить его дурацкий фотоаппарат и испортить его дурацкую кепку, — время вдруг ослабло, и она разразилась смехом, перешедшим в издевательское хихиканье.       Энид ЧТО сделала?       Блондинка улыбнулась редкому зрелищу.       — Что? Ты мне не веришь?       Уэнсдей сумела произнести под ехидным вздохом, немного довольная тем, что её слова прозвучали грубо.       — Нет, я верю.       — Тебе стоит, Аддамс, — Энид поддразнила её, не придав этому значения, и Уэнсдей почувствовала, как её силы иссякают. — Через несколько часов меня видели на вечеринке в «Студии 54», — она продолжала улыбаться, не сводя взгляда с женщины, стоящей перед ней. — Таблоиды любили меня ненавидеть и ненавидели, когда я любила их. Это был июнь. Официально развод состоялся в июле.       Уэнсдей никогда не думала, что доживёт до того дня, когда пожалеет о том, что не следит за колонками сплетен, но будь она проклята, раз этот день не наступил. Эта мысль, как бельмо на глазу, засела в её сознании.       (Возможно, она слишком поспешно прекратила рассматривать журналы на улице, опасаясь, что Энид возникнет у неё перед глазами и посеет семя сердечного приступа в груди — ведь эти новости было бы, по меньшей мере, приятно узнать раньше. О, а там были фотографии? Ей нужно было увидеть эти фотографии).       — Что сделал Аякс?       Блондинка безмятежно пожала плечами.       — Ничего.       Это так бесстрастно прозвучало из её уст, что Уэнсдей успела подумать лишь о том, что ей действительно следует быть осторожной, иначе Энид в один прекрасный день превзойдет её в коварстве. Они провели вместе слишком много лет, и она слишком многому научилась.       — А люди об этом знают?       — Нет, — очень, очень осторожно. — Но у них есть множество предположений о том, что произошло.       — Это была постановка?       — Крупная ссора? Да. Празднования после? Нет.       — Какие были предположения?       — Сначала пресса вроде как решила, что он изменил мне с одной из моделей, с которыми работал.       — Правда?       Энид пожала плечами, как бы говоря, что не знает, но ей всё равно.       — Может быть? Я никогда не спрашивала, но предполагала.       — Стильно.       — Он знал, на что подписывался, когда женился на лесбиянке. И я тоже.       Она не пыталась заступиться за него. В её голосе не было защиты. В нём звучали укоры совести и сожаления.       — Но что ж, — продолжила Энид. — Пресса купилась на то, что мы стали соперниками.       Оу...       — Знаешь, как говорится, да? Не смешивай удовольствие с бизнесом. Пары, которые работают вместе в индустрии, постоянно настроены друг против друга.       Она объяснила.       — Короче говоря, тогда он снял рекламу для предвыборной кампании, которая произвела настоящий фурор. Все говорили об этом. Она была на рекламных щитах повсюду. Модели были в прекрасных позах, дизайны были в прекрасной подаче, техника съёмки была одной из его лучших работ за всю историю. Но это было для модного дома противника, для которого он много снимал в последнее время. А ты знаешь, что каждый сезон — это кровавая бойня конкурентов. Их продажи выросли на пике нашего спора, и мои стали отставать. И все журналы подняли об этом огромную шумиху, чтобы понять, не моя ли это обида. Считаю ли я, что он меня предал. К тому времени мы действительно отдалились друг от друга, даже во время публичных выступлений. Люди думали, что эти две вещи связаны.       — Так ли это?       Энид покачала головой.       — У меня на уме были более важные вещи, — Уэнсдей тяжело сглотнула. — Так что да, для СМИ мы были модельером и модным фотографом, сводящими счёты после того, как оказались слишком трагически близки, чтобы оставаться профессионалами, когда ситуация приняла такой оборот.       И для публики это закончилось тем, что Энид для пущего эффекта выбросила его вещи в окно. Да. Театрально. И ей это подходило.       Но это было ещё не всё.       Это была версия, на которую все повелись: бедные Энид Синклер и Аякс Петрополус, пара, не выдержавшая давления звёздной славы, брак, разрушенный порочностью их профессии, — но Уэнсдей не повелась       Завуалированная реальность стояла прямо между ними. Намёки были как тлеющие угли, на которые можно было наступить. Прямо здесь. Бремя ожидания, бабочки в животе. Миллион мелочей, разорванных в одно мгновение.       Там, под лунным светом, в гуще ночи.       У Уэнсдей скрутило живот.       — А полная правда?       Энид вздохнула и заговорила так решительно, какой Уэнсдей её никогда не слышала.       — Я хотела, чтобы он ушёл из моей жизни. Я сказала ему, что мне больше не нужно прикрытие. У него была слава и известное имя, к тому же он всё ещё был моим другом, так что убеждать его не пришлось. На этом наша сделка была завершена. Это была моя идея — воспользоваться тем, что они догадывались о наших отношениях. Я воспользовалась сплетнями и предложила устроить взрывную вечеринку.       Она нежно провела пальцами по перилам балкона и на мгновение посмотрела вниз на сады, прежде чем снова закрыть глаза.       — В основном, потому что, ну… может, я и выставляю своё сердце на показ, но я хочу, чтобы ты его увидела, Уэнсдей.