I could never give you peace (Я никогда не оставлю тебя в покое)

4 марта, 1971 года

Манхэттен, Нью-Йорк

             К этому времени Уэнсдей научилась расслабляться под поцелуями Энид.       Она научилась расслабляться, когда её сбивают с ног, когда её лишали элементарной способности связно мыслить для спасения своего разума, когда она склонялась перед ореолом другой девушки.       Последние несколько месяцев после шторма были божественной трагедией, излившейся на её руки из сокровищницы сердца Энид. Это были дикие голубые небеса. Всё выходило из подполья. Изучено, как аккорды виолончели. Это была — и никто не был потрясён больше, чем сама Уэнсдей Аддамс, осознав, что она зашла так далеко, — эволюция ради улучшения жизни с кем-то.       Несколько месяцев назад, всё ещё находясь в плену мучительного сдерживания, она сказала бы, что всё это было не иначе как ужасно. Смертоносная пуля, выпущенная самой себе в голову. Страдание. Но вместо этого, в осязаемой реальности это напоминало блаженное волнение. Проснувшись, Уэнсдей неизменно ощущала тот тип смутного волнения, которое раньше было свойственно только для таких дат, как Хэллоуин и годовщина выхода в свет «Государя» Макиавелли. Она чувствовала это ещё до того, как приходила в сознание, — слишком сонная, чтобы вспомнить причину, и лишь наполовину очнувшись, чтобы понять, что… нет, ни одно из этих торжеств ещё не состоялось. Но замешательство было недолгим, потому что рядом с ней была Энид, и это сразу же наталкивало на осознание.       Уэнсдей научилась расслабляться, понимая, что всё это значит. Даже при всей своей сложности это было довольно просто, это опьяняло — они были во власти друг друга. Разве этого не достаточно?       Она знала, что этого достаточно, как и то, что она не должна ничего объяснять миру. Несмотря на то, что для всего мира они были секретом. Она действительно никому ничего не должна. Она знала это по тому, как соприкасались их ладони и как пересекались их линии жизни. Или по тому, как всё, что делала Энид, было наполнено заботой. Земля вращалась вокруг своей оси, а они день за днём узнавали всё больше о том, что значит быть друг у друга.       И всё это лишь немногие вещи, которые промелькнули в её голове после поцелуя Энид.       Энид целовала её. Везде.       Губы. Щёки. Нос. Челюсть. Шея. Плечо. Руки.       Прямо сейчас. Буквально.       Её мягкие губы были источником праведности, в которую хотелось погрузиться. Она лежала на диване поверх Уэнсдей, которая готова была убить, лишь бы только никогда не отстраняться от её прикосновений. На самом деле Уэнсдей убила бы за то, чтобы никогда больше не испытывать мучений от прикосновений кого-либо другого, ведь это было бы просто оскорблением.       Каждый поцелуй открывал ящик Пандоры. Всё рациональное улетучивалось. Исчезало. Не подлежало возврату.       Уэнсдей так серьёзно влипла. И с каждой секундой становилось всё хуже. Ведь она позволила себе наслаждаться тем, как сильно ей это нравилось. Это был рай, доверху наполненный грехами. Она прогуливалась по Эдемскому саду и гордо откусывала запретный плод вопреки Богу, с удовлетворением наблюдая, как его сок стекает по коже её горла.       Уэнсдей поцеловала её ещё глубже.       Нервы обеих напряглись, выступая над тканями кожи. Было тепло и горячо, и всё ещё так ново и…       — Да, пожалуйста, не обращайте на меня внимания.       …Чёрт возьми.       Энид резко вскочила с колен Уэнсдей, вскрикнув от неожиданного голоса.       Уэнсдей потянулась за своим сапожным ножом и, защищая тело Энид, заслонила её собой.       Они обе смотрели на незваную гостью, стоящую в гостиной. Уэнсдей подумала, что это, должно быть, шутка. Помоги ей Бог, если это не так. Энид широко раскрыла глаза в недоумении.       — Йоко, какого чёрта?! — воскликнула она, и краска залила её шею.       Уэнсдей застонала и откинулась на подушки, а её руки убрали нож. Невероятно.       — Какого хрена ты здесь делаешь? Боже мой, как ты сюда попала?       — Не вовремя, да, — Йоко выглядела немного смущённой, что было аномально для её поведения. В качестве объяснения она с извиняющейся гримасой помахала в воздухе ключами, что только ещё больше озадачило Энид.       Ужасно вовремя.       — Я сначала постучала, хотя… не то чтобы вы двое меня слышали.       — Как ты…       — Я дала ей ключи.       — Ты что сделала?       Энид удивлённо повернулась к Уэнсдей.       Тёмноволосая девушка тяжело вздохнула и поднялась со своего лежачего места, чтобы сесть со скрещенными ногами, не торопясь осознать, как… да, в общем, такова была ситуация, в которой она сейчас оказалась… и, очевидно, она сама была виновата в этом… её сердце теперь могло перестать биться так быстро… Энид больше не была на ней.       Однако блондинка была в таком же состоянии: распухшие губы и прилив крови заставляли её задыхаться.       — Я нравлюсь твоей девушке, Энид, — Йоко попыталась поддразнить подругу, но уже не так озорно, как раньше, глядя на удивлённую девушку. — Я бы была осторожна.       — Будь осторожна, — Энид угрожающе сузила глаза, хотя прекрасно понимала, что это была шутка. Из задней стенки её горла вырвался раздражённый звук, прежде чем она снова повернулась к Уэнсдей. — Почему ты дала демону ключи от нашего дома?       — Ты сказала, что хочешь, чтобы у Йоко был запасной ключ.       — Ах, чёрт… Я и правда это сказала, не так ли?       — Я знала, что не должна была слушать.       — Подожди, в любом случае… когда это было? — спросила Энид, нахмурившись. — Почему ты мне не сказала?       — Я отдала их ей вчера вечером.       Вчера она заглянула в комнату Йоко в общежитии, чтобы дать ей отзыв на предложенную книгу. Потому что теперь они часто так делали. Взаимно. Взаимные предложения книг. И они взаимно отрицали это в разговоре, если речь заходила об этом. Тем не менее, Йоко уговорила её остаться ещё ненадолго, и они сымпровизировали ужин, заказав тайскую еду.       Уэнсдей совершила ошибку, расслабившись настолько, что в итоге бросила ключи «только для экстренных случаев» во владения Йоко. Когда она вернулась домой, Энид спала с включенным телевизором.       Но почему она до сих пор не рассказала об этом Энид? Что ж. Ответ на этот вопрос не должен был дойти до ушей Йоко, иначе над ней будут подшучивать всю оставшуюся жизнь.       Уэнсдей стиснула челюсти.       — Я пыталась, Энид, — она же могла спасти себя намёками, не так ли? Йоко ведь не поймёт, о чем она говорит, верно? — Пятнадцать минут назад.       — Погодите, вы двое целовались пятнадцать минут?       Она не смогла. Йоко поняла.       Уэнсдей и Энид синхронно посмотрели на неё.       — Не твоё дело, — первая с невозмутимой суровостью, вторая — с нервным желанием защищаться.       Йоко, которая до этого момента выглядела весьма застенчивой и извинялась за то, что случайно отвлекла их от такого уединения, вдруг не выдержала и разразилась хохотом. Уэнсдей почувствовала желание заткнуть ей рот острым предметом, спрятанным у её лодыжки.       — Ради своих глаз я обещаю, что больше не буду заходить без приглашения.       — Я убью тебя раньше, чем ты получишь ещё один шанс.       — Это ключи «только для экстренных случаев», я поняла! Я больше не буду ими злоупотреблять. Клянусь. Вероятно. Может быть.       Уэнсдей вздохнула. Очень глубоко. И очень раздражённо.       Йоко, без тени сомнения, была лучшей подругой Энид. Они были друг для друга платонической сетью поддержки — куда шла одна, туда шла и другая, и это было совершенно по-сестрински. К несчастью для Уэнсдей, она опасалась, что и у неё с Йоко каким-то образом возникла подобная странная близость.       Время, проведённое с ней, вовсе не было редким случаем — не было раньше и уж точно не было сейчас. Хуже всего то, что с давних пор они могли общаться естественно и проворно без общего связующего элемента в виде присутствия Энид. Они не нуждались в ней как в скрепляющей детали, которую можно было бы использовать без риска развалиться. Честно говоря, а была ли вообще когда-нибудь подобная вероятность? Она не могла поверить, что это правда, но в какой-то степени общение один на один с Йоко было… приятным.       Они обе были суховаты (хотя одна больше другой), хитры и наблюдательны, ещё у них была общая невероятная любовь к истории искусства и менее невероятная любовь к тому, чтобы наплевать на то, что думают о них другие люди. И дискуссии о духах. Это была странная совместимость, которая только усиливалась под влиянием их общей преданности благополучию Энид.       Йоко также была первой, кто узнал об их отношениях (в списке, который включал только семью Аддамс), причём почти мгновенно, потому что Энид была просто счастлива на следующее утро после их первого поцелуя, а также очень потрясена тем, что Уэнсдей не металась по комнате, предположительно в эмоциональном отрицании, а вместо этого всё ещё крепко обнимала её в постели. И как быстро выяснила Уэнсдей, они втроём могли доверять друг другу в этом аспекте откровенности.       Новый год они встретили вместе, причём Йоко подняла тост за полуночный поцелуй, который Энид украла у Уэнсдей, а с января Йоко стала относиться к их квартире как к гостинице, и Уэнсдей взяла на себя инициативу дать ей запасные ключи от их квартиры после того, как Энид предложила эту идею — не то чтобы Уэнсдей когда-нибудь теряла свои, но то же самое нельзя было сказать об Энид, которая теряла ключи два раза за последние пять месяцев.       Прежние повседневные нормы одиночества Уэнсдей сменились американскими горками, и теперь она видела, что у неё появились — и в какой-то степени укоренились — новые привычки. Такие привычки, как Энид Синклер, называющая её девушкой, или, как например, не обращать внимания на присутствие Йоко Танаки.       — Что было, то было, да и я уже здесь, — улыбнулась Йоко. — На Коммерс-стрит открылся новый суши-ресторан, а я умираю с голоду!       — Я не для этого дала тебе ключи, Танака.       — Боже, твоя чёлка в беспорядке. Побеспокойся лучше об этом.       Уэнсдей скрестила руки, сердито пыхтя, с деревянным лицом, но при этом пристально глядя на девушку в солнцезащитных очках — Господи, почему она всегда в солнцезащитных очках? — Энид поцеловала её в лоб, похихикав над суровым выражением её лица, с которым она смотрела на подругу, как бы говоря: «Не хочу тебя огорчать, но она права», и встала.       — Не могу дождаться того дня, когда у тебя появится девушка и я смогу превратить твою жизнь в ад.       Йоко шутливо усмехнулась.       — Да, конечно.       Энид взяла розовый свитер из спальни и снова присоединилась к ним в гостиной.       — Справедливое замечание. Ты слишком большая заноза в заднице.       — Ты так говоришь, но вчера у меня была лучшая ночь в моей жизни с этой великолепной девушкой, которую я встретила в баре «Бич Хейвен».       — Ты проделала весь путь до Стейтен-Айленда, чтобы с кем-то переспать?       — Ага.       — Избавь нас от подробностей.       — Что, прости? Могу я напомнить тебе, на что я только что наткнулась?       — И чья это вина, Йоко?       — Она дала мне ключи! На чьей ты стороне?       Уэнсдей вмешалась.       — Ты пытаешься настроить Энид против меня?       — Я остановлюсь, если ты поднимешь свою задницу, Аддамс.       Уэнсдей зловеще сощурила глаза, медленно, не выказывая никакого намерения выполнять просьбу. Йоко попыталась найти моральную поддержку у Энид, но блондинка смотрела на неё таким же неодобрительным взглядом. Она вздохнула.       — Вы двое, чёрт возьми, сводите меня с ума. Отлично! Господи, чего вы хотите? Закуски и выпивка за мой счёт! Этого достаточно для извинения за то, что я прервала ваш маленький сеанс поцелуев?       Губы Энид быстро расплылись в ухмылке, настолько обманчиво милой, что можно было подумать, что она лишена самодовольства.       — Как мило с твоей стороны.       Уэнсдей встала и направилась к двери, поправляя тёмный свитер, в который была одета.       — Я не согласна. Ты по-прежнему вызываешь у меня глубокое отвращение, Танака.       Йоко повторила слова Уэнсдей с издевательской интонацией, подражая её бесстрастной внешности, а затем усмехнулась, обхватив Энид за плечи, когда они готовились покинуть квартиру.       — Знаешь что? Я счастлива. Я слышала, что в этом месте потрясающие темаки. Я в предвкушении!       Энид поцеловала Уэнсдей в макушку, прежде чем они оказались за пределами святости и тайны этих четырёх стен, и прошептала ей на ухо: «Я всё исправлю позже». И Уэнсдей разлетелась на части.              

***

             (Энид окончила Технологический институт моды (ТИМ) в 1972 году. Уэнсдей окончила Джульярд в 1973 году. Они были вместе на протяжении всего обучения в колледже и после него).                     (Будучи студенткой второго курса ТИМ, Энид неустанно искала возможности в Швейном квартале, успевая работать там в более короткие смены во «Флюгере», а после занятий производить и продавать свои работы для небольших магазинов. В то же время она несколько разочаровалась в учёбе, всё чаще замечая, что её идеи считались слишком нестандартными, чтобы соответствовать правилам, которые от неё требовали профессора.       Однако со временем её работы стали подхватывать более значимые магазины, и уже через год, летом 1972 года, получив диплом, она избавилась от фартука официантки, чтобы работать в роскошном универмаге «Henri Bendel», владелица которого, Джеральдина Штутц, проявила большой интерес к её стилистическому видению.       Должность оказалась полезной, поскольку она всё больше сближалась со Штутц, которая являлась её творческим наставником и имела репутацию человека, разбирающегося в новых дизайнерах.)                     (Уэнсдей же стала тёмно-золотой жемчужиной Джульярда.       О её гениальности можно было писать и кричать, и в учебном заведении об этом прекрасно знали, поэтому все ставки единогласно делались на её имя с той самой минуты, как она вошла в состав студенческого совета.       Она брала мастер-классы и побеждала на конкурсах так же легко, как будто ей это не доставляло усилий больше чем моргнуть. Она была совершенно мрачным вундеркиндом антисоциальной грубости, творящей божественные чудеса музыки. Это вызывало глубокую озадаченность, ведь она была отклонением от нормы по всем возможным параметрам.       По мере того, как слухи об этом неизбежно распространялись, на мероприятиях классической музыки с королевской репутацией стремились познакомиться с ней, чтобы она играла с большими оркестрами, чтобы бросала вызов известным экспертам, просто чтобы увидеть, как она превзойдёт их в технике, как будто это что-то лёгкое и обыденное).                     (Это было несправедливо. Потому что после находки золота можно было сохранить очень многое.       Уэнсдей хотела, чтобы её мастерская игра на виолончели вошла в историю как классическая виртуозность в расцвете сил. Энид хотела, чтобы её творения вошли в историю как новаторский образец смелости вопреки традициям моды. И они всецело поддерживали друг друга. Однако, возможно, намёком к надвигающейся трагедии должен был стать тот факт, что ни одна из них не стремилась к анонимности.       Тем не менее, дом, который они делили, был оазисом, поэтому они пока не чувствовали великой пропасти, угрожающей разделить его территорию).              

***

15 мая, 1973

Манхэттен, Нью-Йорк

             После почти трёх лет знакомства с Энид Уэнсдей обнаружила, что безумие, с которым она тает на глазах, совершенно раскрепощает её. Она была убеждена, что это никогда не перестанет быть безумием, но это чувство было не просто безумным блаженством — оно заземляло её.       Наконец-то в сердце Уэнсдей воцарилось нечто похожее на покой. Это был покой в самых странных проявлениях. Покой, подобный трепету смерти, и покой, подобный чтению старой книги.       Она была спокойной в том смысле, что была домашней: просыпалась, когда пальцы скользили по её спине, выпивала чашку кофе, проводила совместное утро, возвращалась домой, когда Энид разговаривала по телефону с Мортишей. Это казалось заслуженным со всем его терпением, всеми его познаниями, сменой времен года, тем, что всё сходилось и работало, потому что для этого были приложены усилия.       И всё же это было необыкновенно.       Уэнсдей чувствовала себя ошарашенной, различая эмоции в глазах Энид, когда предстоял трудный разговор, все их оттенки уязвимости и решимости, искренние до безошибочной прозрачности — как будто смотришь прямо в её бьющееся сердце, — и они были заразительны, сливаясь с её собственными.       Уэнсдей чувствовала себя особенной, когда ей разрешалось поцеловать Энид в щёку, когда у неё был тяжёлый день. И, пожалуй, ещё большее расположение вызывал тот факт, что это помогало ей стать лучше.       Уэнсдей была в восторге от того, как её поразило присущее Энид ощущение лета. Она была озарена светом дня. Ветром июня и морем августа. Она была цветущим цветком, золотящим целый год.       Если бы это была не Энид, это было бы ужасно.       Но это была Энид, а она умела срывать плесень с людей.       Это была Энид, такая упоительно прекрасная, чья сущность была вершиной жизни.       Все поклонялись лету. В своём собственном мрачном мире Уэнсдей по-прежнему предпочитала натиск зимы и сопровождающий её запах от увядающей травы. Но, признаться, очарование солнцестояния ей нравилось. Возможно, до неловкости сильно. Лето было не самым лучшим временем в году для Уэнсдей, но для Энид было. И, в конце концов, это всё было равно.                     — Уэнс, что ты думаешь об «Э.С.»?       С недавних пор Энид начала прорабатывать детали того, как будет выглядеть её собственный бренд. Теперь уже гораздо серьёзнее, чем раньше. До сих пор работа, которую она посещала в своей сфере, основывалась на услугах фрилансеров. Но время шло, и ей хотелось расширить свои коллекции под солидным названием компании. Название её компании.       Она сидела на кресле в гостиной в самой неудобной позе, которую когда-либо видела Уэнсдей, с этюдником на коленях. Тонны и тонны иллюстраций на каждой странице. Она показала Уэнсдей стилизованные буквы «E.S.», которые нарисовала совсем недавно.       Она разрабатывала логотип.       — Ты решила ограничиться инициалами? Разве это не слишком предсказуемо?       — Ой.       — Нет. Я имею в виду, — Уэнсдей протирала смычок виолончели мягкой чёрной тканью, приближаясь к блондинке. — Твои стилистические замыслы весьма авангардны. Я видела твои эскизы и против своей воли рассматривала витрины магазинов на Пятой авеню. Твои идеи настолько абсурдно эксцентричны, что ничего подобного пока не существует.       Взгляд Энид заметно смягчился. Конечно, она всегда воспринимала это как лестное замечание.       — Инициалы — это клише. Всё в твоём бренде должно выделяться, если ты хочешь отдать дань уважения своей работе.       — Твоя странная манера делать комплименты очень очаровательна.       — Если ты так считаешь, то кто я такая, чтобы разрушать твои иллюзии?       Уэнсдей постаралась сохранить невозмутимость, но на её лице появилось подобие ухмылки, когда она повернулась, чтобы уйти и положить смычок рядом со своей виолончелью.       — Ха-ха, кто теперь предсказуем? — Энид ухмыльнулась (красиво) и швырнула подушку в спину своей девушки, в уголках глаз появились морщинки от смеха. Уэнсдей попыталась выглядеть расстроенной в ответ, но это была Энид, поэтому фальшивая маска угрожающего выражения лица распалась, выдавая улыбку.       Именно так выглядела жизнь с ней — неудержимая улыбка, пробивающаяся сквозь жёсткую кожу; бегающий туда-сюда хитрый взгляд; неясные чувства, которые трудно описать, но приятно ощущать.       — Но ты права, — Энид вздохнула и переместилась в сидячее положение, чтобы смотреть в потолок, задрав ноги вверх.       Уэнсдей опасалась за будущее её спины, но решительно не собиралась повестись на триггер и попытаться научить её сидеть с прямой осанкой. Снова.       — Я сдаюсь. Я признаю это. Я устала. Я знаю, что это приоритет, но в голове пусто. Я устала, я… Я не просыпалась без спешки и первой утренней мысли «нужно на работу», кажется, уже целую вечность. Так вот что такое выгорание? Чёрт, я устала. Мне нужен… не знаю… шоколад и отпуск.       — Тебе нужно отдохнуть, — посоветовала Уэнсдей, в её глазах маячило уникальное сочувствие. — Сегодня вечером я буду смотреть документальный фильм. Присоединяйся ко мне. Ты быстро уснёшь.       Волосы Энид свисали вниз, окрашенные кончики почти касались пола. Это придавало ей глупый вид, даже после того как она только что призналась в усталости.       — Смотря о чём. Это будет о действительно жуткой дряни?       — О богах Древней Греции.       — Это не побуждает ко сну, мне это нравится, — её лицо начало краснеть. — Кроме того, это так ностальгично. Это буквально напоминает о том, как я влюбилась в тебя. Два года назад, в этот самый день, в это самое время, я изнурялась из-за того, что ты точно знала, кто кого убил во всём этом гигантском мифологическом грёбаном генеалогическом древе.       — Пытаясь произвести на меня впечатление своим вторым языком.       — Да ладно тебе, детка, это сработало.       Сработало.       — Ты всё ещё ненавидишь темп документальных фильмов.       Усмешка.       — Это верно. Они скучные.       В ответ она закатила глаза. Сегодня Уэнсдей не собиралась спорить с Энид по пустякам. Уэнсдей собиралась позаботиться о ней и снова погрузить в медленный, глубокий сон.       — Я заварю чай, — она прошла в кухню. — Иди сюда. Выбирай тот, который тебе больше нравится.       Уэнсдей наблюдала, как Энид встала и, вместо того чтобы идти, почти вприпрыжку направилась к ней. Уэнсдей наблюдала за этим и была уверена, что её глаза сказали гораздо больше, чем когда-либо могли сказать её губы. Блондинка поцеловала её в губы, в висок, потом в переносицу и, коснувшись пальцами её спины, выбрала пакетик чая ройбуш.       Они разговаривали, попивая горячий напиток красного цвета. Энид прижалась бёдрами к стойке, прижимая талию Уэнсдей к себе.       Они обсудили её предстоящий музыкальный концерт, и Уэнсдей сказала, что не позовёт Йоко, если та снова собирается явиться в театр с картонной табличкой «Уэнсдей вперёд!».       В какой-то момент после того, как она начала готовить рис с лососем на ужин, Энид отлучилась на минутку, чтобы переодеться в жёлто-голубую рубашку (режущую глаз), окрашенную по технике «тай-дай», и чёрные спортивные штаны Уэнсдей, которые она назвала своими собственными на этот вечер. Снова.       Положив подбородок на плечо тёмноволосой девушки, она наблюдала, как та готовит, осыпая мягкими поцелуями её шею и косы, и закатывала глаза каждый раз, когда её отстраняли от помощи в приготовлении еды, потому что Уэнсдей очень серьёзно хотела, чтобы она просто сидела и не напрягалась. Что Энид, собственно, и не делала. Ближе всего к тому, чтобы остановиться, она пробыла около шести минут, когда ей позвонил Пагсли и рассказал о новейшем медвежьем капкане, который он нашёл спрятанным в кустах на территории особняка Аддамсов — любезно оставленным Уэнсдей, когда они были там в последний раз, очевидно, по какой-то причине.       Уэнсдей напомнила Энид о том, что к концу года выйдет экранизация «Экзорциста», и Энид, которой не очень-то хотелось об этом говорить — и так было жутко, что этот роман ужасов лежал на тумбочке Уэнсдей с момента выхода, — сменила тему на программу, которую они скоро будут смотреть, не имеющую рейтинга «R» за тревожные образы и не вызывающую опасений.       — Документальный фильм действительно длинный?       — Достаточно длинный, чтобы ты успела заснуть до того, как они доберутся до старшего Зевса.       — Ты меня недооцениваешь.       — Я хочу, чтобы ты отдохнула.       — Но сначала я буду бороться.       — Если ты доберёшься до Афродиты, считай, что бой выигран.       — Хочешь заключить пари, чтобы я потом постоянно напоминала о твоём проигрыше?       — И снова, я хочу, чтобы ты отдохнула.       — Это…       Энид внезапно замолчала. Её глаза оставались тревожно неподвижными, а затем страшно расширились.       — …Энид?       Брови Уэнсдей сошлись на переносице. Она смотрела, как Энид парализовало, словно приковало к месту, а потом она начала повторять негромко, тихо, словно поражённая прозрением.       — Афродита… Афродита…       — Энид?       — Уэнсдей Аддамс, я так сильно люблю тебя…       Уэнсдей ни с того ни с сего остолбенела, лишившись дара речи, когда Энид оборвала свои слова, внезапно наклонившись вперёд и поцеловав её, обхватив обеими руками её лицо. Их тела слегка откинулись назад в результате незначительного столкновения, и Уэнсдей почувствовала, как на её губах расцветает восторженная улыбка.       — Ты чертовски гениальна, — прошептала Энид и побежала к своему брошенному этюднику, доставая его с нелепой радостью, происхождение которой Уэнсдей не могла понять. Только то, что это было как-то связано с… рисунком? — Я буквально расцелую тебя, как только найду это.       — О чём ты говоришь?       — Расскажи мне ещё раз о цветке Афродиты.       Что?       — Анемон? — спросила Уэнсдей, нахмурившись, казалось, пуще прежнего. Энид яростно кивнула, перелистывая страницы своего этюдника, как будто за ней кто-то гнался, а где-то там было спрятано оружие.       В её словах не было никакого смысла, но Уэнсдей подошла ближе, заинтригованная.       — Что ж, это священный символ преданности. А также любви, как бы трагична она ни была. Анемон был окрашен в красный цвет, потому что, по преданию, он появился из земли, пропитанной кровью её умирающего возлюбленного, Адониса. Многие верили, что она превратила его в цветок, не желая терять его дух, и таким образом сохранила его в мире в виде растения.       — Да, да, да… именно это.       — Что у тебя на уме?       — Ладно, я… я нарисовала его, когда ты впервые рассказала мне о нём, потому что он показался мне очень… ну, не знаю, красивым? «Красивый» — подходящее слово? Это немного хреновая история, я имею в виду, вау, драматическая… и, Боже, бедный Адонис… в любом случае, цветок просто очень зацепил меня! Выслушай меня… смотри, смотри.       Энид развернула этюдник. Уэнсдей снова придвинулась ближе, чтобы получше рассмотреть предмет, взяла его в руки, не сводя глаз с указанной страницы.       Перед ней был цветок. Он был нарисован в витиеватом стиле Энид, полном изгибов и отвращения к минимализму. Цветок, который был не просто цветком, он принадлежал Афродите: шесть лепестков были в форме паутины, идеально симметричные, поистине прекрасные, с контурами распускающихся бутонов и обволакивающими маленькими завитками. Вся его изысканность помещалась в центр кругового узора меандра, переплетенного греческими линиями, это было похоже на краснофигурный кубок.       — Не знаю, как я не вспомнила об этом раньше, — пробормотала Энид, сияя от счастья. — Мне бы это очень пригодилось! Цветок чёртовой Афродиты!       Уэнсдей была немного медленной — потому что было что-то серьёзное в том, чтобы смотреть на рисунки Энид, что неизменно заставляли её чувствовать себя тостером, подключённым к электричеству, в который только что плеснули ведром воды, — поэтому она не успела сложить кусочки головоломки. Она была просто влюблённой и глупой. Энид улыбнулась ей. Как будто она знала.       — Уэнс, мы только что нашли мне логотип.       О.       — Тебе нравится?       О, это было великолепно.       — Да, — она улыбнулась уголком губ, не в силах отвести взгляд смягчившихся глаз. — Настоящее любовное послание твоему наследию, — прошептала она. — Умно. Афродита тебе подходит.       — Хм… — Энид окинула её веселым взглядом, подошла, взяла из её рук этюдник и положила его на кофейный столик. — Дань уважения моему наследию, — поправила она, просунув пальцы в петлю джинсов Уэнсдей и притянув её ближе к себе за бедра. — Я буду писать любовные письма только тебе.       Уэнсдей с минуту ничего не говорила, просто смотрела на неё.       — Это не меняет того, что мы обсуждали. Тебе всё ещё нужен отд…       И Энид заткнула её поцелуем.              

***

             (Два месяца спустя, в июле 1973 года, начали зарождаться первые семена перемен, когда Энид встретила Аякса Петрополуса во время поездки в Лос-Анджелес. Солнечный город ангелов.       Аякс был голодающим художником.       Начинающий фотограф, чьи интересы в значительной степени тяготели к культуре знаменитостей.       Он говорил о том, что хочет однажды добиться больших успехов: поработать для журнала Vogue, снимать обложки для альбомов поп-звёзд, режиссировать музыкальные клипы, сидеть в первом ряду на Неделе моды.       Он решил заплатить за камеру вместо аренды. Он утверждал, что его фирменным стилем является ношение шапки. После окончания школы его выгнала мать, которая не одобряла его «богемный образ жизни» — некоторое время Энид думала, что он подсознательно имеет в виду, что он гей, но оказалось, что он просто курит немыслимое количество травы.       Он тоже говорил по-гречески. На самом деле он родился в Греции. Его семья была из Патраса, а семья Энид — из Волоса. В детстве он переехал в Америку и с тех пор не возвращался.       Он был милым. Легкомысленным. Дружелюбным. Хорошим слушателем. Простой парень, но очарованный всем нонконформистским и необычным.       Он был связан с небольшой галереей в Квартале Искусств и подрабатывал в малоизвестном музыкальном баре, где подавал пиво и фотографировал андеграундных музыкантов. Но его настоящей целью был Нью-Йорк — столица контркультурных эксцентриков. Однако финансовый аспект был его помехой.       Всё это Энид узнала об Аяксе за первые сорок минут общения с ним.       Они познакомились благодаря людям, с которыми Энид ездила в Лос-Анджелес в поисках деловых связей, — другим дизайнерам одежды и подмастерьям, владельцам небольших магазинов, которые работали в розничной торговле в районе моды Лос-Анджелеса.       Она любила фотографии, которые он делал для её работ.       Ни у кого из них пока не было больших средств, поэтому моделями стали его начинающие друзья, а фотосессия проходила на улицах Лос-Анджелеса, под естественным освещением ясного голубого неба, рядом с символическими пальмами города.       Фотографии стали отличным дополнением к её портфолио. Его техника была яркой и глянцевой, сюрреалистичной в своей китчевости. Для предполагаемого любителя он знал, что делал.       Энид пробыла в Лос-Анджелесе три недели. Они много общались. С ним было легко подружиться.       Они взяли друг у друга номер телефона и решили поддерживать связь).              

***

             (Несколько месяцев спустя, осенью 1973 года, была открыта компания Энид Синклер. Окончательный логотип представлял собой цветок Афродиты в узоре из греческих линий, внизу была стилизованные инициалы E.S.       Её первая коллекция платьев под названием «Ренессанс» стала любовной стрелой в сердце многих поклонников моды, включая её бывшего босса и наставника. Впервые она была представлена в «Henri Bendel». Но затем и в других крупных универмагах Нью-Йорка, таких как «Lord & Taylor» и «Bloomingdale's». Она не осталась незамеченной. Коллекция быстро превратилась в сенсацию благодаря тому, что в её роскошном дизайне использовались яркие цвета, смелые фасоны и броские узоры.       «Ренессанс» (Возрождение) — Уэнсдей помогла ей с названием.       «Это было уместно», — сказала она).              

***

                    (В январе 1974 года Аякс позвонил Энид с хорошими новостями.       Он отправил несколько своих фотографий в качестве заявок на работу в те места, где искали именно то, что он мог предложить.       Он получил должность фотографа знаменитостей и моды в журнале Энди Уорхола «Интервью». Они передали новость со словами: «Будьте здесь через неделю, просто убедитесь, что все хорошо выглядят».       Он переезжал в Нью-Йорк).              

***

      

29 января, 1974 года

Манхэттен, Нью-Йорк

             Уэнсдей была с Энид, когда она впервые встретила Аякса. Это было в кафетерии Стюарта — что, если подумать, весьма иронично.       Это место было очень популярным среди хиппи и геев в Гринвич-Виллидж. Так было ещё с 30-х годов. Уэнсдей знала, что Энид любит это место, хотя она также избегала того, чтобы появиться внутри, особенно потому, что в окна всегда заглядывали люди, чтобы взглянуть на целевую аудиторию кафе, будь то из любопытства или злого умысла.       Уэнсдей и Энид не представились как пара, но у обеих возникло ощущение, что ему было бы всё равно, даже если бы они это сделали.       Аякс был нормальным.       Он вёл себя доброжелательно, хотя и впечатлительно, и разделял те же интересы, что и Энид, но был каким-то неопределённо скучным… раздражающим, если когда-либо уделял слишком много времени разговорам о чём-то по очередному ошеломляющему кругу. Уэнсдей было плевать, ибо таких как он было хоть пруд пруди, что, надо признать, было не так уж много в её эквиваленте. Но Энид нравились его непринуждённый тон и неловкий милый характер. К тому же он имел большое профессиональное значение. Так что… э-э, он был хорош.       (И снова это было несправедливо. Ведь никто из них не догадывался, что через год Энид будет юридически привязана к его фамилии.       Часики тикали. Песочные часы только что перевернулись. Раздались удары, предупреждающие их о том, что время идёт. Тик-так. Песок начинал забиваться на дне ямы. Но это было несправедливо, и у них не было возможности узнать об этом).              

***

             Всё шло своим чередом.       Теперь у Энид и Йоко появился новый друг, который присоединился к ним и устраивал вечеринки и клубные тусовки до рассвета. В эти ночи Уэнсдей по-прежнему добросовестно готовила пир из воды и еды и оставляла его на кухне, готовый к употреблению, как только Энид возвращалась домой, более неуклюжая и шатающаяся, чем обычно, с начинающейся головной болью. То есть если она ещё не проснулась и не ждала, чтобы лично позаботиться о ней.       По мере того как популярность Уэнсдей в классическом музыкальном обществе росла, она стала выступать с оркестрами «Большой пятёрки» Америки, один за другим. Она даже вышла на сцену легендарного нью-йоркского Карнеги-холла в сопровождении Филадельфийского оркестра. И была приглашена прилететь в Великобританию, чтобы во второй раз сыграть с Лондонским симфоническим оркестром. Растущая репутация.       Энид контролировала все операции своей компании по-прежнему в индивидуальном порядке. Её проекты вызывали как одобрение, так и критику, но именно споры, разжигаемые общественным мнением, стали привлекать внимание к её работе. О ней всё чаще говорили в городе.       Йоко уже почти закончила магистратуру по истории искусств и планировала защищать докторскую диссертацию, учась на вечерних курсах, а днём работая помощником куратора в MoMA.       Им стало не так легко собираться втроём, но они были не прочь время от времени менять свои графики, чтобы просто побыть в обществе друг друга. Да. Даже Уэнсдей. Теперь она называла Йоко своей подругой без малейших колебаний. К тому же стоило упомянуть, что Йоко по-прежнему пользовалась запасным ключом при каждом удобном случае.       Тем временем Аякс использовал свои связи в журнале «Интервью» для Энид, которая в свою очередь распространяла его имя в рекламе своего расширяющегося бренда, для которого он постоянно снимал кадры. Потрясающие. Он был невероятно надёжен в профессиональном плане. Это было даже забавно, потому что единственный раз, когда она видела его одновременно под кайфом и сосредоточенным, — это когда делился впечатлениями о её дизайнах или планировал, как запечатлеть их на фотографиях.                     А Уэнсдей и Энид встречались уже три года, шёл четвёртый.       И каждый день, каждый месяц им было чем удивить друг друга.       Однажды в апреле, после семичасового мастер-класс Мстислава Ростроповича, который оказался таким продолжительным только потому, что Уэнсдей посчитала изначально запланированные пять часов «недостаточно насыщенными», она тут же направилась к ближайшему таксофону, чтобы позвонить Энид домой. И это несмотря на то, что она находилась в десяти минутах ходьбы от их квартиры. Но она устала настолько, что эти десять минут превратились в пятнадцать, а она слишком сильно соскучилась по Энид, чтобы ждать так долго, чтобы услышать её голос.       Однажды в мае Уэнсдей написала для неё стихотворение об Афродите. Потому что было справедливо, чтобы Энид поняла, что она и сама была богиней любви и красоты. И потому что они должны помнить о своих собственных цветах. Их цветы появились не от горя и не из крови, но всё же были рождены из чего-то столь же вечного.       Быть с ней было естественно.       Энид была неизбежна. И эта неизбежность оставалась нетронутой. Всегда.              

***

             (В начале июня бессвязная и довольно пьяная Энид вышла к Аяксу в самой бесцеремонной обстановке, какую только можно себе представить, — на домашней вечеринке в Гарлеме, в четыре утра, сидя на грязном тротуаре, немного раздражённая из-за парня, который решил, что они — пара.       Это не было запланировано. Это было больше похоже на то, что её пьяный мозг отключился.       Позднее она пыталась проанализировать, как она так непринуждённо сказала ему: «Как будто… что? Девушек, которым нравятся девушки, не существует? Никто никогда не спрашивает тебя об этом. А я, блядь, существую. Они пытаются действовать мне на нервы? Не так уж сложно просто позволить мне быть собой. Грёбаные… грёбаные натуралы!» Это можно было логически объяснить только тем, что в последнее время они всё больше времени проводили вместе.       Это если отбросить тот весьма примечательный факт, что Энид ещё и была человеком, который достаточно быстро пьянеет.       Обычно она не заводила друзей-мужчин. Это никогда не было так просто, как дружба или чёртова вежливость, по крайней мере, не для них. Так было даже с её собственными братьями. Их было четверо, все старше, и ни с одним из них она не чувствовала поддержки. Ей казалось, что она никогда не доверяла мальчикам. Но Аяксу она доверяла. Это было впервые. Почти сюрреалистично. Это была дружба, как и любая другая. Простая, но мощная концепция.       Он не был тем парнем, рядом с которым ей нужно было защищаться.       Так что она и не стала.       И хотя она пришла в ужас от своих слов сразу после того, как они сорвались с её губ, и едва не сразу же протрезвела, когда осознала, что натворила, ему было всё равно.       Он извинился, когда до него дошло, что она не хотела разглашать эту информацию. Но затем он пожал плечами и мягко коснулся её плеча своим, сказав ей, что «всё было хорошо» и чтобы она «остыла». Ведь иногда люди просто высказывают свои мысли без фильтра, «не беспокойся».       Он просто продолжал кропотливо работать над своим косяком. Не обращая особого внимания ни на что другое. Не… реагируя.       Энид осмелилась подумать… это было почти разочаровывающе.       Она никогда раньше не говорила словами: с Йоко они узнали это благодаря общению, Уэнсдей — через поступки; и это были они, потому что это всегда было взаимно, Йоко и Уэнсдей были такими же, как она.       Не было ни тишины, которую можно было бы заполнить ожиданием, ни страха перед негативной реакцией. Не было разговора. А в разговоре, подобном этому, были определённые уровни серьёзности.       И всё же это было практически на грани разочарования, если бы не учащённое биение её сердца. Оно успокоилось, пока она смотрела, смотрела и смотрела, а Аяксу всё было безразлично. Она готова поклясться, что он отреагировал точно так же, когда ему сказали, что рядом с Юнион-сквер открылась новая кондитерская.       А потом он посмотрел на неё.       — Я не хочу лезть не в своё дело. Но, похоже, ты влюбилась в свою соседку, не так ли?       О Боже… неужели она была настолько очевидна?       — Уэнсдей?       — Ага.       Наверное, так оно и было, потому что все опасения, которые ещё оставались в её легких, улетучились, как только прозвучало имя Уэнсдей. Очень эффективно. Энид была невыносимо сентиментальна, когда напивалась.       — Я люблю Уэнсдей.       — Круто, — он непринуждённо улыбнулся, кивнув головой в знак одобрения. — Я могу расхваливать тебя перед ней.       Она сдержала громкое хихиканье, но всё равно усмехнулась, в то время как её глаза блестели от слёз.       — Да. Сделай это. Может, мне повезёт.       — Принял! Эй, у тебя есть моя зажигалка? Или я её потерял?).              

***

             Позже, в июне, коллекция Энид «Поцелованные солнцем» завоевала Нью-Йорк и распространилась по другим крупным городам, таким как Чикаго, Бостон, Сан-Франциско, Майами и другим.       Она была опубликована в журнале «Интервью» с фотографиями Аякса. Энид впервые дала небольшое интервью, в котором рассказала о творческом процессе, лежащем в основе коллекции, вызвавшей национальный резонанс благодаря своим вещам: мини-платьям и комбинезонам, в которых театральная красочность сочеталась с дерзкой чувственностью.       Это искусство было настолько неслыханным и новаторским, что через неделю Элеонора Ламберт обратилась к ней через Совет модельеров Америки (СМА).       У Энид чуть не случилась остановка сердца. Уэнсдей принесла нюхательные соли на случай, если она упадёт в обморок.       СМА предоставил ей такую возможность, которая выпадает раз в жизни. Они хотели финансировать её бизнес. Больше ресурсов, больше бутиков.       И ей могло бы по-настоящему повезти. С такими дизайнами Энид Синклер могла рассчитывать на интернационализацию. С такими дизайнами они хотели использовать шумиху, которую она подняла в Америке, и бросить её прямо в центр мировой столицы моды.       Милан. Италия.       Возможно, она могла бы стать лицом американской моды в мировой экономике. Возможно.       Она могла получить всё, чтобы дебютировать в Европе к концу года. Ей нужно было только хорошо справиться с той помощью, которую ей окажут, и доказать, что она действительно чего-то стоит.                     (И она это сделала.       Было бы проще, если бы не было несправедливо. Но золото было уничтожено. Его можно было сохранить лишь в таком количестве. И, как это часто бывает, лето изменило всё.       В октябре 1974 года Энид Синклер покидала Нью-Йорк с билетом в один конец в Италию. Готовая увековечить свой след в мире. И всё же это была горькая сладость. Она плакала, когда самолёт взлетал, и слёзы были как соль во рту, прежде чем утонуть в море. С устоявшимися планами на лавандовый брак. И никогда больше не видеть Уэнсдей Аддамс в течение следующих пяти лет.       Старая сказка сказала бы об этом лучше всего.       Адонис истекал кровью. Афродита плакала. Цветок рос).