(Нет) пощады от боли

Тепло – это первое, что он чувствует. На губах, на коже, в окружающем его воздухе. Оно проносится сквозь него, наполняя собой каждую клеточку его разбитого тела, оживляя и утоляя боль. Засевшие глубоко внутри него холод и тьма начинают отступать под интенсивным, пылающим напором, и по начинающему оттаивать, отчаянно впитывающему в себя каждую каплю этого желанного тепла телу пробегает дрожь…. Поток тепла прерывается. Вдруг, внезапно, будто в ответ на эту дрожь, которой его тело невольно выдало свою нужду. Обволакивающий его кокон тепла ослабевает, распускаясь, и то обжигающее прикосновение, которое он ощущал на своих губах, исчезает, вновь окуная его в ледяную тьму.    Изо рта в знак протеста вырывается слабый стон. Он с трудом разлепляет веки, чтоб отыскать источник этого эфирного тепла, дотянуться до него и, быть может, уговорить его вернуться, и… …замирает. Смотрит, раскрыв ошеломленно рот, на склонившееся над ним сияющее видение и по-совиному, недоумевающе хлопает глазами, наблюдая, как это видение постепенно приобретает все более четкие очертания. Это лицо. Знакомое лицо. Такое дорогое, любимое лицо, обрамленное мягким светом солнечных лучей, преломляющихся вокруг него как своего рода сияющий нимб. Ангел. Его ангел.    Этого не может быть, проносится, спотыкаясь, в голове. Это не настоящее. Он умер, он прекрасно знает, что умер. По крайней мере тело его умерло. Так что это… это наверно… просто иллюзия, оптический обман, созданный какой-то чудом сохранившейся крупинкой его сознания, застрявшей где-то в бескрайней синеве. Или, что еще хуже, это таки совсем не иллюзия, и все именно так, как он и опасался – тело его уничтожено, а сознание все еще живет, заточенное в кружеве пены, украшающей гребни волн. И это действительно Азирафель, ступающий босыми ногами по освещенному лучами утреннего солнца прибою. И тепло, которое он чувствует, это тепло этого солнца, согревающего сковавший его невыносимый холод. И обжигает его не что иное, как прикосновение пенистых обрывков его сути к обнаженной коже его избранного. И лицо, склонившееся сейчас над Кроули, это лицо его возлюбленного, с любопытством наблюдающего за невесомой белой пеной, безвольно вьющейся вокруг его ног. Ох, как же отчаянно надеялся он, что этого не будет. Как мучительно жаждал облегчения, которое должна была принести его измученному сердцу смерть. Каким же глупцом он был, каким наивным, отчаянным глупцом. Нет, конечно же не будет ему никакого «смертного сна», никакого вечного покоя. Не заслужил он этого, в Маминых глазах не заслужил. Вечные муки– вот на что обрекла его Мать. Последний жестокий этап наказания, которое она избрала для своего непокорного сына. Только…. Только в глядящих на него голубых глазах блестят слезы, и взгляд этих глаз нежный и ласковый, а не равнодушный, каким он был бы, если бы Азирафель просто наблюдал за кружением волн. И Кроули чувствует что-то очень похожее на тепло чужой руки у себя на щеке. И оно кажется настоящим. И ему так, так сильно хочется поверить в то, что оно настоящее. Поверить в то, что Азирафель здесь, рядом, что он обнимает его, что он смотрит на него… вот так....    А если, каким-то образом, каким-то чудом, это все действительно… настоящее, ему нужно в этом убедиться, нужно, нужно…. Могучим усилием он собирает свое сознание – те жалкие кусочки, которые, должно быть, от него остались. Представляет себя целым – тело, мускулы, сухожилия, руки. Представлять у него всегда хорошо получалось, воображение работало. И вот сейчас он напрягает эти мускулы и сухожилия. Сосредотачивается на том, чтобы вытащить одну руку из студеной воды. Чтобы потянуться вверх, вверх, вверх, к склонившемуся над ним, окруженному неземным сиянием видению. Чтобы достать его своей (воображаемой) рукой, такой тяжелой, такой непослушной, что он чуть не плачет от усилий. Он продолжает упорствовать. Невзирая на слабость, невзирая на боль, невзирая на страх перед тем, что там найдут (или не найдут) его дрожащие пальцы. Он всегда был таким вот упрямым. Дрожа от усилий, он преодолевает невозможное расстояние между ними, прикасается кончиками пальцев к щеке этой прекрасной иллюзии. Хмурится, почувствовав на ней вполне осязаемую влагу слез. Настоящую, такую неоспоримо настоящую и теплую, едва не обжигающую его холодную, холодную кожу. Пальцы соскальзывают со щеки, сил держать ставшую слишком тяжелой руку больше нет. И рука его безвольно падает обратно в пенистый прибой. Но вдруг чужие пальцы – мягкие, родные, нежные и теплые, такие теплые – обхватывают его запястье, подхватывают его руку прежде, чем она успевает вновь скрыться под водой. Держат ее так бережно, так… благоговейно, поднимают выше и прижимают к таким же мягким, теплым губам. И слабый стон протеста, сорвавшийся было с его губ, переходит в пораженный, недоверчивый вздох. – А…Азирафель? – Имя невольно слетает с губ, и он слышит, как предательски дрожит его слабый, еле слышный голос. Потому что ему так, так безумно хочется поверить что то, что он видит – правда, и он до смерти боится, что, произнеся это имя вслух, он разрушит волшебные чары, и желанный призрак исчезнет. Но видение остается и продолжает смотреть на него, улыбаясь сквозь слезы, и в глазах его столько нежности, столько любви, что сердце Кроули трепещет от пугливой радости. – Кроули…. Видение моргает, и на тыльную сторону ладони Кроули капает слеза, стекает, щекоча продрогшую кожу. – О, Кроули! Из горла видения вырывается какой-то странный звук – нечто среднее между смехом и рыданием, а потом это видение резко наклоняется к нему, и губы его ложатся поверх губ Кроули, и оно целует его. Оно целует его! Азирафель целует его! И поцелуй этот ощущается отчаянным. Он ощущается грубым. Он ощущается настоящим. И, о Боже…. На какой-то миг, на один несказанно счастливый миг его сознание накрывает белая пелена, и для него не существует ничего, кроме волшебного, пьянящего ощущения губ Азирафеля на его губах. А потом этот миг заканчивается, и Азирафель отстраняется от него, разрывая между ними связь, невзирая на нечленораздельное, заторможенно слабое мычание протеста со стороны Кроули. А затем Азирафель начинает говорить. Быстро, страстно, искренне. На него обрушивается слишком большой поток слов, чересчур большой, чтобы он успевал на них сосредоточиться. Но кое-что Кроули все же слышит, или ему кажется, что он это слышит, и он цепляется за это что-то с отчаянием обреченного.   – Ты... ты л-любишь меня? Голос его дрожит, неуверенный и такой жалкий, что ему становится за себя стыдно. Но Азирафель замолкает на полуслове, резко вдыхает воздух, как будто ему вдруг его почему-то стало не хватать. А потом…. – Д-да, – выдыхает он, и губы его дрожат. Улыбается немного мокрой, немного кривой улыбкой. – Да, дорогой мой, люблю. Так… так, черт возьми, сильно люблю! И в голосе его такая убежденность, столько обнаженных чувств, что у Кроули самого прерывается дыхание, и он может только молча смотреть на любимое лицо, ошарашенно хлопая глазами. Это слишком много. Слишком неправдоподобно. Слишком… фантастично, чтобы быть настоящим.  И разум кричит на него, чтоб он не смел этому верить, чтоб не думал доверять. Что это всего лишь очередная Мамина выходка. Ее контрольный выстрел, последний способ добить его глупую, упрямую надежду, удостовериться в том, что она окончательно и бесповоротно затоптана. Он открывает было рот, чтобы вслух подвергнуть сомнению реальность всего этого. Потому что… как бы ни боялся он поверить в эту почти осязаемую реальность, ему хочется в нее поверить, ему необходимо в нее поверить. Так, так необходимо! Но в этот момент кожу над сердцем опаляет резкая жгучая боль, и изо рта вместо слов вырывается шипение. Он вздрагивает, вслепую накрывая ладонью источник мучительного ожога. А потом до сознания доходит, откуда именно исходит боль, и он резко приподнимается, в панической, недоверчивой надежде вытягивая шею, чтобы посмотреть себе на грудь, и…. – О, боже…. Он еле слышит свой собственный изумленный, сдавленный шепот поверх оглушительного рева крови в ушах и биения своего израненного, опасающегося надеяться сердца. Татуировка, татуировка русалки, та самая, что насмехалась над ним все эти годы, когда он смотрел на нее в зеркало, наивно надеясь, что однажды эти цепи спадут с него и он будет свободен – та самая татуировка, русалка и сковывающие ее цепи, прямо сейчас, на его глазах медленно, мучительно выжигается с его кожи.    А это значит, что невозможное стало реальностью. Что проклятие действительно разрушено. Что он теперь действительно свободен. И что Азирафель действительно лю–.... – Милый? – руки Азирафеля крепче сжимаются вокруг его дрожащего тела. – Ты в порядке? Он отрывает взгляд от постепенно исчезающего клейма. Переводит его на Азирафеля. Видит в глазах своего возлюбленного страх, тревогу. В горле жжет, дыхание спирает, обрывая слова, но Кроули все же умудряется слабо кивнуть и выжать из себя хриплое, приглушенное слезами: – Н’да… да, Ангел, я более чем в порядке… я…. О, боже, Ангел, я так– Слов больше не находится, и он просто хватает Азирафеля за руки, слабо пытаясь притянуть его ближе, пытаясь обнять. Азирафель реагирует мгновенно, прижимая Кроули к себе с неистовой, отчаянной теплотой. И Кроули остается только держаться за него изо всех сил, не обращая внимания ни на текущие по щекам слезы, ни на все еще пробивающую его беспомощно слабое тело дрожь, ни на остаточное жжение кожи на груди. Все, что он на этот момент знает, все, что его волнует, это что его избранный так же яростно, так же отчаянно цепляется за него. Что сердце его избранного так же лихорадочно колотится о его грудь. Что дыхание его избранного щекочет ему ухо шелестом заверений его защиты и преданности и любви. – Я свободен, – с трудом выдыхает он наконец, слегка отстраняясь, чтобы посмотреть своему ангелу в лицо. Все еще цепляясь за него, все еще до смерти боясь его отпустить. – Проклятие разрушено. Смотри. Он указывает рукой на россыпь чешуек на своей коже, на полускрытый в пенистом прибое черно-красный хвост. Сосредотачивается, пропуская магию сквозь себя, превращая свое русалье тело обратно в человеческое и напрягаясь в ожидании агонии, которая должна последовать за этим превращением. …Только… только она не следует, агония эта. Он не ощущает ни раздирающей боли смещающихся и раздвигающихся костей, ни обжигающей муки разрывающихся на клочья и вновь срастающихся мышц, ни жжения плавящихся обратно в кожу чешуек. Не ощущает ничего, кроме легкого и однозначно безболезненного покалывания магии – тело его принимает человеческую форму с головокружительной, непринужденной легкостью. И Кроули не понимает этого. Это… это просто уму не постижимо. Должно быть он издал какой-то звук, потому что обхватывающие его руки вновь напрягаются, и перед ним, закрывая собой вид его теперь уже совсем человеческих, совсем голых ног, появляется тревожно нахмурившееся лицо Азирафеля. – Кроули? Кроули, ты в порядке? – В голосе его ангела теперь слышно явное напряжение, которое становится еще более явственным, когда от Кроули не сразу приходит ответ. – Тебе больно? Кроули? Он моргает, заставляя свой оцепенелый разум сосредоточиться. Переводит все свое внимание на обеспокоенные васильковые глаза напротив. – Н’да…, – выжимает из себя он. – В порядке, то есть, – поправляется он, когда глаза любимого тревожно, сочувственно расширяются. – Мне не… не больно. Азирафель недоверчиво морщит лоб. – Ты уверен? У тебя такой потрясенный вид, дорогой мой. Потрясенный, да. Кроули охотно в это верит. После того, как он провел 30 лет, живя в постоянной боли от хождения на человеческих ногах, к которым он за все это время так толком и не привык, боли, которая вырастала в геометрической прогрессии каждый раз, когда ему приходилось загонять свою русалью сущность обратно под кожу; после того, как его сущность прожгла насквозь боль, которую ни один человек и ни один русал не должен был способен выдержать…. В общем, не испытывать после всего этого вообще никакого дискомфорта очень даже… странно. – Я…. Просто…. – Он хмурится, вновь бросая взгляд на свои новопревращенные ноги. Удивленно качает головой. – Должно было быть, но… не было. – Должно было быть… что? – Брови Азирафеля сходятся на переносице. – Больно. – Кроули. – Мягкая, охлажденная водой рука прижимается к его щеке, вновь привлекая его внимание к склонившемуся над ним встревоженному лицу. – Дорогой, я не понимаю. Он открывает было рот, закрывает его, открывает снова. – Мое тело, – выдавливает он наконец, – когда я… когда оно меняется, это больно, это… это должно быть больно. Очень. А… а сейчас не было. Я не... не понимаю почему. – Что-что, прости? – Азирафель отстраняется, и выражение беспокойства на его лице перерастает во что-то близкое к негодованию. – Должно быть больно? Должно быть больно? Кроули морщится от того, как внезапно повысились тон и громкость голоса Азирафеля. Непонимающе хмурится, глядя на своего возлюбленного. – Ази, в чем…. – Ты знал, что это будет больно. – Руки Азирафеля хватают его за плечи, дрожат, сжимая их в тиски. – Ты ожидал, что это будет больно, и ты… ты все равно это сделал? Как ты мог? Кроули потрясенно отшатывается от гневного обвинения, одновременно сбитый с толку и встревоженный таким явным переживанием Азирафеля. – Это всегда больно, ангел, – оправдывается он, надеясь умилостивить его попыткой призвать к его разуму. – Это всего лишь часть процесса. – Он заставляет себя улыбнуться. – Это ерунда. – Ерунда? – Голос Азирафеля каким-то образом умудряется стать еще громче и пронзительнее. – ЕРУНДА??? Руки на плечах Кроули сжимаются до невозможного, а потом эти руки резко дергают Кроули вперед и с почти свирепой, сокрушительной силой прижимают его к широкой груди, которая заглушает его удивленный, возмущенный писк. – Дурак, – неистовым, дрожащим шепотом раздается над ухом, – какой же ты набитый, непроходимый дурак! – Не будь к нему так строг, милок, – встревает в разговор до боли знакомый и как-то странно надорванный голос, от звука которого Кроули на мгновение напрягается в отчаянных объятиях Азирафеля. – За все 30 лет, что я его знаю, у этого мальчика ни разу не хватало здравого смысла заботиться о собственном благополучии. – Трейси. – Имя извиняющимся, трепетным вздохом срывается с губ. Он аккуратно отталкивается от груди Азирафеля. С трудом, опираясь на подставленную руку любимого, поднимается на ноги, разворачиваясь к берегу. – А, значит мы опять возвращаемся к Трейси, так? Она стоит позади них у самого края воды. Высокие сапоги ее утопают в мокром песке, налипшем также на кричаще-зеленое безобразие, которое она называет колготками. И в чертах ее что-то сломанное, уязвимое: в шаткой напряженности ее позы, в смазанной слезами красноте ее глаз, в подрагивающей линии ее губ, которая колеблется между осторожной, надеющейся улыбкой и искривленным изгибом скорби. И Кроули ненавидит себя, так сильно себя ненавидит за то, что стал причиной этой сломленности. – Я для тебя «мама» только тогда, когда ты думаешь, что вот-вот умрешь? – Н-нет, я…. – Он идет вперед, пошатываясь, на нетвердых, негнущихся ногах. Нерешительно останавливается на расстоянии вытянутой руки и отчаянно мотает головой. – Я не поэтому… я не х… – Ох, тише ты… ты…. – Голос Трейси срывается, переходя на мокрый, сдавленный вдох, дрожащая рука зажимает рот. Кроули, качнувшись, ступает к ней, едва не рухнув при этом лицом на песок. Виновато хватается за ворсистую мягкость рукава ее пальто в попытке удовлетворить свою потребность в физическом контакте и удержаться, чтобы не упасть. Трейси не отказывает ему ни в том, ни в другом. Обвивает его своими руками, притягивая ближе, закутывая его в шерстяной с запахом чайной розы кокон своей теплоты. Материнской теплоты. Он погружается в эту защитную, прощающую теплоту, утыкается лицом в ее плечо. Дрожит, чувствуя, как обнимающие его руки крепче сжимаются в ответ, как теплая ладонь аккуратно, утешающе ложится ему на затылок. – Прости меня, – выдыхает он, и соленая от слез просьба о прощении растворяется в ворсистой ткани ее пальто. Я не хотел сделать тебе больно. Я не хотел довести тебя до слез. Он чувствует, как в ответ на его слова подрагивают лежащие на его затылке пальцы, чувствует, как к его мокрым, спутанным космам прижимаются ее губы. – Ты теперь в порядке, милый, ты с нами, ты в безопасности, остальное не имеет значения. – Она вдруг запинается, резко вдыхает, будто она что-то вспомнила, что-то достаточно неприятное, чтобы встревожить ее. – Ты… ведь ты в порядке, не правда ли, милый мой? Эти голоса в океане, они говорили, что…. Слышать пропитанный болью страх в ее голосе Кроули не в силах.       Он слегка отстраняется, не желая покинуть успокаивающий уют ее объятий, но в то же время чувствуя необходимость предстать перед ней лицом к лицу, дать ей возможность прочитать всю правду в своих обнаженных глазах. – В порядке. – Он кивает так энергично, как смеет, стараясь при этом не нарушить свое шаткое равновесие. – Я в порядке. Смотри. – Он указывает рукой на все еще красный от ожога участок кожи над сердцем, веря, что она вспомнит. И Трейси – единственный человек, который когда-либо видел его татуировку, который заинтересовался ее мрачной символикой, и которому (пусть и неохотно) было (вкратце) дано объяснение относительно ее дьявольского предназначения – вспоминает. – Твоя татуировка, – ахает она, и взгляд ее резко возвращается к его лицу, в широко раскрытых глазах плещется робкая, трепетная надежда. – Она…. – Стерта, да, – так же изумленно, так же бездыханно подтверждает он. – Значит ты…? – Свободен. – Это слово восторженным смешком срывается с губ. – Да, да, думаю, что наконец-таки да. – Ох. – Ее губы подрагивают, в глазах нежно и тепло светится искренняя, слезная радость. – Ох, дорогой мой. Она тянется было к нему, собираясь вновь притянуть его в восторженно-радостное кольцо своих рук. Но за его спиной знакомым предупредительным шелестом шепчет океан, и Кроули напрягается всем телом, хватает ее протянутую руку и, развернувшись, резким движением задвигает ее себе за спину. Отчаянно машет Азирафелю рукой, умоляя его: – Отойди… отойди от воды! Он не отвечает на их любопытные, взволнованные возгласы. Даже не смотрит на них, убедившись, что они оба стоят достаточно далеко, за пределами непосредственной досягаемости океана. Вместо этого он расставляет руки в стороны и делает шаг вперед. Будто это каким-то образом сможет защитить их, отвести нависающую угрозу, которую представляет для них Она. – Проклятие снято; ты… тебе здесь нечего делать, – кричит он в сторону светлеющих волн, ненавидя себя за то, как предательски дрожит и ломается его голос. – Больше нечего. – Нечего здесь делать? – Волны вспениваются, обиженно фыркают, вздымаясь, и этот новообразовавшийся вал несется к берегу, будто намереваясь смести его с ног, но разбивается в последний момент о песок, окатив его тучей ледяных брызг. А затем волны отступают и перед ним на берегу во всей своей серебристой, холодно-властной красе остается стоять Она, облаченная в непривычную, почти (обманчиво) хрупкую человеческую оболочку. – Как можно говорить настолько обидные вещи своей маме! Она и звучит так. Обиженной. Раненой его словами до самой глубины души, в самое сердце, которого у Нее нет. Кроули уже не настолько глуп, чтобы Ей верить. – Проклятие снято, – упрямо повторяет он, вытирая воду с лица насквозь промокшим рукавом. – И я не собираюсь возвращаться, так что…. Уходи. – Уйти? – Она делает шаг ему навстречу, и ему требуется все его самообладание, чтобы не отшатнуться от Нее, чтобы остаться стоять, где стоит – преградой между Ней и теми, кто ему дорог. – Неужели ты действительно хочешь, чтобы я это сделала? – Да. Ее глаза раздраженно сужаются, взгляд заостряется. – Ты готов бросить свой дом, своих родных ради… этого? Ради парочки жалких, ничтожных людишек и полоски земли, которую скоро проглотит море? – Она презрительно фыркает. Замечает полным обиженного укора голосом: – Жизнь среди этих обитателей суши изменила тебя, сынок. Ты никогда раньше не был со мной таким вызывающе мятежным. – Мне кажется, ребенку было бы довольно сложно проявлять неповиновение, когда его с раннего возраста учат, что любое непослушание будет вознаграждаться болью, – раздается слева тихий, напряженный от гнева голос, и Трейси мягко, но решительно отводит в сторону его оборонительно выставленную руку и выходит вперед, становясь перед ним спиной, как маленький закаленный яростью щит. Взгляд Мамы становится жестким и пронзительно-холодным. Тонкие губы растягиваются в натянутую, неестественную улыбку – угрожающий оскал из острых как клинки зубов. – Я так понимаю, что это ты показала ему как восстать против меня, человек? Сердце Кроули падает. – Трейси…. Он протягивает к ней руку, дрожа, как от холода, так и от вполне реального, вполне обоснованного, спирающего дыхание страха. Потому что Мама выглядит рассерженной. И Мама могущественна. А Трейси… Трейси всего лишь человек. И Кроули должен защитить ее, должен затащить ее пока не поздно обратно к себе за спину. К его ужасу, Трейси вместо этого делает шаг ближе к воде. – Нет, – бросает она в ответ, и в голосе ее теперь слышится острая как нож нотка, нотка, которую Кроули никогда раньше не слышал, нотка, от которой у него по спине пробежали бы мурашки, если бы она была направлена на него. Но она направлена на другого, в защиту Кроули, и Кроули теряется, не зная, как к этому относиться. – Я показала ему любовь. Трейси делает еще один шаг вперед, ступни ее теперь почти касаются воды. Ее похоже не волнует, что над ней возвышается мифическое существо, существо, способное уничтожить ее одним махом когтистой серебристой руки. – Как ты смеешь? Ты называешь себя матерью? Какая мать отказывает своему ребенку в самом основном, в самой сути своей материнской роли? В своей поддержке, своей защите, своей безусловной любви? Какая мать бросает своего маленького ребенка одного в чужом мире? Какая мать наказывает своего ребенка за то, что он осмеливается влюбиться? Какая мать обрекает своего ребенка на… на смерть? Ты не принесла этому мальчику ничего, кроме страдания и боли. А теперь, когда он обрел свое счастье несмотря на все твои усилия предотвратить это, ты имеешь наглость объявиться здесь и грозиться все это у него отнять? Так вот, заявляю тебе сразу, что этого не будет! Улыбка Мамы становится почти жалостливой, лицо принимает надменно изумленное выражение. – Вот как? И что же ты намереваешься делать, человек? Остановить меня? – Да. – Отвечает Ей не Трейси, и Кроули вздрагивает от неожиданности, когда рука Азирафеля ложится ему на плечо, легонько сжимая его в знак поддержки. А потом Азирафель тоже выступает вперед и становится бок о бок с Трейси, укрывая Кроули от глаз Мамы. – Вы не тронете его. Больше не тронете. – Нет, ты только посмотри на это, Энтони…. – Голос Мамы пропитан презрительным ядом. – Этот маленький трусишка, который, когда в первый раз увидел меня, рвал от меня когти, теперь стоит тут и защищает тебя от меня. До чего мир дошел? Азирафель не подается на ее издевательскую провокацию. – Вы правы, – неестественно, смущающе спокойным голосом признает он, – Кроули даже тогда был смелее меня. Он рисковал всем, чтобы защитить меня, а я… я не ответил ему тем же. – Он задирает подбородок, расправляет плечи. – А сейчас я намерен это исправить. – Он хочет сказать, дорогуша, – вновь встревает в разговор Трейси, и, ох, в ее голосе столько холодной, свирепой ярости, что даже Мама выглядит потрясенной, – что этот мальчик достаточно от тебя настрадался. Ты имеешь не больше права распоряжаться его жизнью и его счастьем, чем кто-либо из нас. Видит бог, ты уже достаточно навмешивалась в то и в другое, а теперь пора этому положить конец. Мама отшатывается от такого дерзкого вызова в голосе Трейси. Вскидывает с враждебным недоумением бровь. Открывает было рот, чтобы ответить ей. Но Трейси, похоже, еще на закончила свою тираду. – В твоем распоряжении, конечно, вся магия, и ты можешь сразить меня наповал прямо здесь на месте, но я клянусь тебе, что, если ты даже подумаешь о том, чтобы вновь причинить этому мальчику вред, я голыми руками разорву тебя на куски, пусть это будет последним, что я сделаю в своей жизни. – А я ей помогу, – таким же спокойно угрожающим тоном добавляет Азирафель. Он бросает взгляд на Трейси, и губы его трогает еле заметная озорная улыбка. – Не хочу, чтобы вам одной досталось все удовольствие. Мама долго не отвечает, буравя стоящих перед ней людей пронзительным, расчётливым взглядом. В бездонных глазах тьма морозного ночного неба. И Кроули рвется было вперед, надеясь успеть защитить своих друзей от того, что Она собирается на них обрушить, что бы это ни было. И… недоуменно замирает в полупрыжке, услышав, как Мама по непонятной причине… разражается смехом. Это не злой смех, не тот смех, который обещает им неминуемое возмездие. Наоборот. Смех этот звучит… веселым, почти восторженным. Последний раз, когда Кроули слышал, чтобы Она так смеялась, он, совсем еще крохой, пытался продемонстрировать Ей свои (еще совсем неуклюжие) плавательные навыки. Он и не полагал, что Она способна еще так смеяться. – Боюсь, я недооценила этих людей, Энтони. Похоже, они действительно заботятся о тебе. Почти как…. – Она переводит взгляд на Кроули, лицо Ее принимает вдруг серьезное выражение. – …семья. – В голосе Ее звучит странная нотка тоскливой грусти. Она машет рукой, и двое стоящих перед ней людей отступают в стороны, расступаясь перед Ней как волны Красного моря, явно не желая отходить, но не в силах противостоять Ее магии. А Она плавной походкой проходит между ними, казалось, не замечая ни их отчаянных попыток разорвать сковывающие их чары, ни одинаково встревоженные взгляды, которыми они Ее провожают. Тревоги за него, за Кроули. Беги, беззвучно кричит ему Азирафель, утративший свой голос благодаря тем же чарам, что пригвоздили его ноги к земле. Беги отсюда, беги, БЕГИ! Кроули горько улыбается в ответ. Качает головой. Потому что магия Мамы слишком сильна, и даже если бы он хотел от нее убежать, это было бы бесполезно. А он в любом случае этого делать не хочет. Потому что это означает бросить Азирафеля и Трейси, оставить их одних испытать на себе Мамин гнев, и черта с два он это допустит. Поэтому он опускает руки, расставляет немного пошире ноги, поднимает немного выше голову, и изо всех сил старается стоять неподвижно. Она останавливается на расстоянии вытянутой руки от него. Склоняет голову набок, молча, внимательно его рассматривая, и отталкивающе холодная тьма Ее глаз постепенно начинает смягчаться и светлеть, перетекая в более теплую, мягкую переливчатую синеву. – Я и тебя тоже недооценила, не так ли? – задумчиво говорит Она, и в голосе Ее слышится какое-то странное восхищение. – Я была так уверена, что эта твоя привязанность – всего лишь глупое упрямство, бунт юности, которому так часто предается молодежь. Я была уверена, что, когда ты будешь брошен на произвол судьбы, оставлен среди этих обитателей суши, когда ты поймешь, что человек, с которым ты так глупо связал свою жизнь, не испытывает к тебе такой же привязанности, ты переосмыслишь свое решение. Вернешься домой. – Это ты разорвала его связь со мной, – хрипло, с горечью напоминает он Ей. – Ты заставила его забыть. Отсутствие привязанности с его стороны не было его виной, Мама. Вина была твоя. Она улыбается, кивая в ответ на собственные мысли. Протягивает к нему руку, на удивление нежно прижимая ладонь к его щеке. Кроули изо всех сил старается не вздрогнуть. – Я тебе действительно причинила много боли, да, сынок? Я была так уверена, что поступаю правильно, так зациклена на том, чтобы не дать этому человеку разбить тебе сердце…. – Она опускает свою руку ниже, на какой-то миг колеблется, в нерешительности зависнув ей в воздухе, а потом прижимает ее ладонью к коже над его сердцем. – И, получается, что все это время я сама делала все, чтобы разбить его. Ее ладонь становится теплее, и тепло это расширяется, обволакивается вокруг него, как одеяло, прогоняя упрямые остатки того жуткого холода, который все еще цеплялся за него, даже после того, как океан выпустил его из своих ледяных лап. Но тепло на этом не останавливается. Оно проникает глубоко внутрь него, диким, свирепым пламенем проносясь по все еще саднящей сути его и…. Исцеляя? Исцеляя! Смягчая ожоговые рубцы многолетней давности, оставленные эликсиром, который насильно вливали ему в глотку в надежде, что он разорвет его связь с Азирафелем. Исцеляя плохо зарубцевавшиеся трещины, образовавшиеся на его сердце в результате 30 лет непринятия со стороны его избранного. Успокаивая остаточную боль от еще совсем недавнего, зверского раздирания на клеточки всего его существа. О, боже! Его трясет, сгибает пополам. Ноги подгибаются под весом чудовищного облегчения, которое он никогда даже не надеялся испытать. Он чувствует, как Мамины руки обвиваются вокруг него, не давая ему упасть, и он беспомощно обвисает в ее на удивление нежных объятиях, весь дрожа и хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. От успокаивающего, всеохватывающего тепла и непривычного отсутствия боли кружится голова. – Дыши, – тихим шепотом шелестит у него над ухом, и руки Ее немного сильнее сжимаются вокруг него. – Расслабься, Энтони, и дыши. Он кивает, изо всех сил стараясь следовать ее указаниям. Замедляет дыхание, позволяя телу и разуму привыкнуть к новой норме. – Лучше? Он умудряется еще раз кивнуть. – Отлично. – В Мамином голосе слышится легкая нотка добродушно-насмешливого веселья. – В таком случае, не соизволишь ли ты встать на ноги, пока твоего избранного не хватил удар? – А…Азирафель? – Тревога за любимого пробивается сквозь постепенно стихающий гул в ушах, и Кроули резко задирает голову. – Что…? Он опирается на Мамино плечо, недоуменно хмурясь, смотрит на Азирафеля, который… и в самом деле выглядит так, будто у него случился инсульт: лицо у него красное от напряжения из-за диких попыток вырваться из Маминых чар, в широко распахнутых глазах плещется апоплексический страх, рот раскрыт в отчаянном, безмолвном крике. – Полагаю, он думает, что я причиняю тебе боль, – таким же насмешливым и слегка обиженным тоном поясняет Мама. – Даже представить себе не могу, с чего бы он мог так подумать, – бурчит себе под нос Кроули, и Мама, обиженно поджав губы, недовольно фыркает в ответ. – Не могла бы… не могла бы ты освободить их,… пожалуйста? Мама вновь раздраженно фыркает, но соглашается, хоть и неохотно. Почти небрежно машет рукой в направлении людей, разбивая связывающие их чары. Долю секунды спустя, Кроули сгребают в лихорадочные, сокрушительные объятия. – Ты в порядке? Что она тебе сделала? Тебе больно? Он шатается, отставив назад ногу, чтобы не упасть от столь энергичного напора, хмурится, пытаясь разобраться в этом шквале вопросов. – Н-нет, – начинает было он, а потом мотает головой, поправляясь (потому что выражение лица Азирафеля каким-то образом умудряется стать еще более встревоженным), – не… не больно. Я… вообще не чувствую боли, – добавляет он, все еще не в состоянии свыкнуться с этой новой реальностью. – Больше не чувствую. На удивление, публичное осознание Кроули этой новой реальности ни капельки Азирафеля не утихомирило. – Больше не чувствуешь? – Брови его избранного возмущенной аркой выгибаются навстречу друг другу. – Ты… ты хочешь сказать, что все это время ты испытывал боль? Почему же ты ничего не сказал? Кроули пожимает плечами насколько это возможно, учитывая, что его предплечья держат в безумно-отчаянной, мертвой хватке. Робко, нерешительно выдает в ответ натянуто непринужденное: – Я… не замечал? – К-как…, – Азирафель непонимающе хлопает глазами. – …как ты мог такое не замечать? Кроули вновь пожимает плечами. Опускает взгляд, вниз, подальше от изумленных, встревоженных глаз. – Боль у меня была всегда. Я….Полагаю, я к ней просто привык. – Привык? Ты…. – Это тоже было частью его наказания? – встревает в разговор Трейси, и Кроули чувствует, как напрягается от резкого, обвинительного тона стоящая рядом с ним Мама. – Обречь своего ребенка на жизнь с хронической болью? – В мои намерения не входило причинять ему боль, – до странного оправдывающимся тоном утверждает Мама. – Боль уже многие тысячелетия используется как средство устрашения. Она отлично учит. Все мои дети прекрасно с ее помощью обучились. – Она бросает ласково-досадливый взгляд на Кроули. – Моя ошибка была в том, что я недооценила насколько этот ребенок у меня упрямый. – А твое упрямство привело к тому, что он в течение 30 лет страдал! – гремит Трейси в ответ, бросая на Маму такой уничтожающий взгляд, что Кроули, впервые за все это время, радуется тому факту, что Трейси не обладает никакой магией. – Мы чуть не потеряли его из-за твоего упрямства. Ты чуть не потеряла его. Ты понимаешь это? Мама долгое время молчит. Так долго, что Кроули начинает нервничать. Аккуратно высвобождается из объятий Азирафеля и поворачивается так, чтобы встать между своей приемной матерью и той, что его родила. На всякий случай. Просто… просто для страховки. – Мне не нравится, когда мои действия подвергают сомнению, человек, – предупреждающе ледяным голосом отвечает Мама наконец. – Я поступила так, как считала лучше для моего королевства и моего сына. Тем не менее…. – Голос ее неожиданно смягчается, как смягчается и направленный на Трейси взгляд. …Я признательна тебе за то, что ты все эти годы поддерживала и помогала моему ребенку. Океан правильно сделал, что вызвал тебя. Я была очень рассержена той ночью, и, боюсь, в своем гневе, я могла забыть, что мой сын был все еще детенышем, и что ему все еще нужен был кто-то, кто позаботился бы о нем, как позаботилась бы мать. Я рада, что океан это не забыл. …Рада, что он выбрал тебя. Эти слова из Маминых уст звучат настолько ошеломляюще, что Кроули уверен, что просто ослышался. Почти уверен, что сам океан сейчас возмущенно вздыбится и отрезвляющим, ледяным потоком обрушится на них на всех. И то, что ни океан, ни Маму это шокирующее признание, похоже, ни капли не волнует, только доказывает то, что мир его с момента его неожиданного воскрешения благополучно перевернулся вверх тормашками. Что же касается Трейси, то она выглядит такой же ошарашенной, каким чувствует себя Кроули. – Это.... – Она качает головой, уголки ее губ дергаются, растягиваясь в небольшую, изумленную улыбку. – …очень мило с твоей стороны. – Мило? – взвивается Мама, с таким отвращением выплевывая это слово, будто никогда в жизни не слышала более непристойного ругательства. – Я королева северных морей, человек, я не милая. Я называю вещи своими именами. Ты… хорошо заботилась о моем сыне, и я… благосклонно это признала. Вот и все. Улыбка Трейси понимающе расширяется. – Разумеется. – Хм…. – Мама задирает подбородок, одаривая Трейси возмущенно-презрительным взглядом. – Это все, конечно, очень… мило, но на один раз человеческого общения с меня хватит, так что…. – Подождите! – Азирафель вырывается вперед, протягивая к Ней руку, будто пытаясь остановить. – Вы не можете вот так уйти. – Вот как? – Она поворачивается к нему, с высокомерным недоумением изогнув бровь. – Это почему же? В вопросе Ее читается предупреждение. Милостиво предоставленный шанс отойти и отступить. Азирафель расправляет плечи и благополучно на это предупреждение плюет. – Вы забрали мои воспоминания, – обвиняющим, жестким как сталь голосом напоминает он Ей. – Вы забрали… вы украли у нас время, наше совместное время. Тридцать лет! – Я это знаю. – Мама раздраженно поджимает губы. – Мне кажется, я уже признала, что с моей стороны это было ошибкой. – Этого недостаточно. – Азирафель качает головой. – Вы должны… вы обязаны это исправить. – Исправить? – С Ее губ срывается недоуменный смешок. – И что же ты предлагаешь мне сделать, человек? Повернуть время вспять? – Нет, я… я не знаю. – Азирафель пожимает плечами. – Я знаю только, что я уже не маленький мальчик, а люди не… мы не живем так долго, как вы. Мне осталось жить лет 30–40, если еще повезет. А потом…. Я помню то, что Кроули рассказывал про… про пожизненные узы. Я видел, какую боль причинило ему мое непринятие этой связи. Я не хочу даже представить себе, что с ним будет, когда я умру. Я не могу… не могу позволить ему пройти через такое. – Он вслепую протягивает назад руку, наугад нащупывая руку Кроули. Сжимает ее в знак молчаливой просьбы о прощении. – Больше не позволю. Никогда. Раздраженное выражение сползает с Маминого лица, на его месте появляется что-то напоминающее неохотное одобрение. – Энтони принял решение остаться с тобой, – напоминает Она, выжидающе сверля его глазами. – И, как бы там ни было, смерть одного из связанной пары не обязательно приводит к кончине второго. Вероятность смерти очень велика, это правда, но были такие случаи, когда русалы выживали после разрыва уз. И Энтони силен, поэтому не исключено, что он тоже сможет это пережить. Это конечно будет весьма болезненно, но…. – Нет! – Азирафель выпрямляется еще больше, будто пытаясь закрыть собой Кроули, спрятать его от Маминых глаз, защитить от самой мысли, которую несут Ее слова. – Он уже испытал достаточно боли, чтобы хватило на несколько жизней. Я не хочу, чтобы он еще страдал. Только не из-за меня. Мама прищуривается. – О чем именно ты просишь, человек? И Кроули чувствует, как колеблется Азирафель, чувствует, как он напрягается, будто собирается решиться на что-то безумное, что-то опасное и немыслимое – как парашютист, собирающийся с духом перед прыжком с горы. Кроули это пугает до бесконечности. – Ангел…? – Я хочу, чтобы вы превратили меня в русала, – выпаливает Азирафель, не обращая никакого внимания на тревожный оклик Кроули. Что бы Кроули ни боялся услышать из уст Азирафеля, … это даже рядом не лежало. – Ты что?! Ты с ум– – Ты пожертвовал всем ради меня. – Азирафель резко поворачивается к нему лицом, в глазах его горит такая неистовая, такая непоколебимая решимость, что Кроули невольно замолкает на полуслове. – Ты оставил свой мир, свою семью. Ради меня. Ты десятилетиями терпел муки. Ради меня! – Азирафель второй рукой тянется к нему, нежно, благоговейно прижимает ее к сердцу Кроули. – Ты вверил мне самое прекрасное, самое драгоценное, что у тебя есть. А я оказался недостоин его. Я подвел тебя. Я причинил тебе боль. Я…. – Он болезненно морщится, замолкая. Судорожно сглатывает. Выдавливает из себя хриплое, яростное: – Хватит. Ни единой секунды больше. – Ангел, я…. – Я хочу любить тебя, – вновь прерывает его Азирафель. – Я хочу каждый миг, каждую минуту, каждую секунду своей жизни любить тебя, оберегать тебя, дорожить тобой, быть с тобой. Я хочу сделать тебя счастливым. А для этого недостаточно 30 лет. Я знаю, что недостаточно. Не для того, кто живет сотни лет. Кроули моргает, пытаясь избавиться от непонятно откуда взявшейся водянистой пелены, которая застилает перед ним родное лицо. Его глупое сердце загнанным кроликом колотится о грудную клетку, о прижатую к ней снаружи, обжигающую своим теплом ладонь его избранного. Горло сжимает в тиски. – Я могу быть счастлив и с 30 годами, Ангел, – с трудом выговаривает он. – Я могу…. – Ты заслуживаешь целую жизнь. – Рука Азирафеля поднимается выше, пальцы легонько проводят Кроули по щеке, вытирая незаметно скатившуюся слезу. – Жизнь русала. – Ты уверен в своем желании? Мамин вопрос разрушает временные чары, под которые очевидно попал Кроули. Отрывает его взгляд от бездонных голубых омутов глаз. Взгляд Мамы, пристальный, выжидающий, прикован к Азирафелю. – Уверен, – отвечает Азирафель, прежде чем Кроули успевает сказать хоть что-либо против. Взгляд Мамы становится пронзительным, едва ли не хищным. – И ты считаешь, что я способна это сделать? Азирафель пожимает плечами. – Еще несколько часов тому назад я бы с непоколебимой уверенностью заявил, что таких вещей как русалы и русалья магия не существует. Но с тех пор ко мне вернулись мои воспоминания. Я видел, на что вы способны. Я знаю, какой силой вы обладаете. Если вы способны манипулировать сердцами людей из глубин океана, то изменить нашу анатомию и физиологию для вас должно быть раз плюнуть. – Хмм. Но понимаешь ли ты, что подобное превращение для тебя может пройти не так уж легко? Азирафель кивает, его кадык нервно дергается. – Я хочу быть рядом с Кроули пока буду ему нужен. Я готов сделать для этого все, что потребуется. Мамины губы подергиваются в слабом подобии улыбки. Она делает шаг ближе, поднимает руку. – Ангел, не надо! – Кроули крепче сжимает руку Азирафеля, не в состоянии вынести мысль о том, что его любимому придется испытать даже толику той боли, через которую прошел он сам. – Все хорошо, милый. – Азирафель вновь переводит на него взгляд; смотрит открыто, уверенно. – Я не боюсь. – Он подносит их сплетенные руки к своим губам, целует костяшки пальцев Кроули. Потом аккуратно высвобождает свою руку из хватки Кроули и поворачивается обратно к Маме. – Я готов. – Не волнуйся, Энтони, – добавляет Мама, и легкая, насмешливая улыбка на Ее губах становится чуток шире. – Я знаю, как сильно ты дорожишь этим человеком. Я постараюсь быть с ним поаккуратнее. И Кроули остается только беспомощно смотреть, как Мама прижимает свою руку ко лбу его возлюбленного, и как Азирафель падает на колени, распахнув в безмолвном крике рот. … Мама сдерживает свое обещание. Превращение – хоть проходит оно и тяжело, и Азирафелю явно приходится не сладко – далеко не такое мучительно разрушающее, каким его помнит Кроули. И Кроули благодарен за это, так безумно благодарен! Его человек (нет, не человек, напоминает он себе, уже не человек) все еще стоит, согнувшись, на коленях, обхватив рукой живот и дрожа, как осиновый лист. Но он не корчится от боли. И когда Кроули опускается перед ним на колени, почти невесомо проводя беспокойными, нерешительными руками по его дрожащей фигуре, Азирафель поднимает на него взгляд и улыбается, дрожащей и немного кривоватой, но искренней, счастливой улыбкой. И Кроули, глядя в его глаза, где постепенно угасающее свечение магической силы оставляет после себя иную, более насыщенную синеву, усеянную звездообразными, белыми как морская пена искорками, чувствует, как его губы тоже расплываются в улыбке. – Как ты себя чувствуешь? Азирафель хмурится; взгляд его становится отсутствующим, будто он прислушивается к чему-то, что только он сам может слышать. – Я… я не… уверен, – говорит он наконец, вновь встречаясь взглядом с Кроули. – Я не чувствую себя другим, но я ощущаю… больше. Пе…песок, воздух, океан – все это ощущается более настоящим, более осязаемым… будто… я слышу океан у себя в голове, будто… он шепчет мне. Это вообще нормально? – Выражение его лица становится вдруг обеспокоенным, встревоженным даже. – Ты не… ты ничего не отвечаешь. Значит это не нормально? Я схожу с ума? Из уст Кроули вырывается облегченный, счастливый смех. – Извини. – Он мотает головой, берет его обеспокоенное лицо в руки; еле касаясь, проводит подушечками больших пальцев по скулам, где постепенно исчезают под кожей крапинки чешуек. – Нет, ты…. Совершенно нормальный, да. – Идеальный, хочет было добавить он, но под бдительным оком Мамы прикусывает язык. Азирафель хлопает глазами. Осматривает себя, как может. – Но я… я не выгляжу другим. – Он переводит недоуменный взгляд на Кроули. – Мои ноги… разве у меня не должен…? – Быть хвост? – раздается сверху насмешливый голос Мамы. – Мне кажется, на суше он был бы тебе немного помехой. Ты так не считаешь? Азирафель переводит взгляд с Нее на Кроули. – Но как я буду знать как…. – Он указывает рукой на свои облепленные песком ноги. – Узнаешь, – уверяет его Кроули. – Когда придет время, океан тебе поможет, Азирафель какой-то миг обдумывает его слова; склоняет голову набок, будто прислушиваясь к чему-то другому, чему-то внутри него. Кивок, и лицо его проясняется, в глазах появляется выражение доверчивой уверенности. – А что насчет моих глаз? – интересуется он, накрывая своей рукой руку Кроули, которая все еще лежит у него на щеке. – Они теперь такие же как у тебя? – Боже упаси, нет, конечно! – фыркает Кроули. Потому что даже помыслить о таком нелепо. – Твои глаза такие…. Они прекрасны, Ангел. Как сам океан. Лоб Азирафеля прорезает недоуменная морщина. – Ты не считаешь, что твои глаза прекрасны? Кроули вспоминает то жуткое, испуганное выражение на лице Азирафеля, когда Кроули в своей отчаянной последней попытке признания обнажил перед ним глаза. Пожимает плечами, опуская взгляд. – Я же не просто так очки ношу, Ангел, – хрипло отвечает он, тщетно пытаясь звучать небрежно. Чужие пальцы нежно берут его за подбородок, заставляя вновь поднять голову, встретить взгляд завораживающих глаз цвета морской глубины. – Кроули, – Азирафель говорит тихо, благоговейно и так, так, черт возьми, искренне, – твои глаза – это первое, что привлекло меня к тебе все те годы тому назад. Это были самые прекрасные, самые удивительные глаза, которые я когда-либо видел. Такие яркие, такие сияющие. Как звезды. Мои личные путеводные звезды. Рука Азирафеля поднимается выше, кончики пальцев легким как перышко прикосновением проводят вдоль брови, спускаясь к виску. – Я знаю, что ты думаешь, что напугал меня вчера ночью, когда снял при мне свои очки, – шепчет он – и неужели у Кроули действительно все вот так вот на лбу написано, что Азирафель способен читать его мысли? – Но это не так. Я не был напуган. Удивлен, да. Возможно даже потрясен. Но я не испугался твоих глаз, Кроули. Ни вчера, ни той ночью на яхте моих родителей, никогда. Он поднимает вторую руку. Любовно и до боли нежно проводит пальцами по все еще насквозь промокшим волосам Кроули. – Ты просто феерически прекрасен, дорогой мой, – благоговейным, искренним шепотом говорит он. – Весь ты. Кроули не знает, как на это ответить. Не знает, что думать. Да и не может он особо думать, когда Азирафель смотрит на него таким взглядом. Будто Кроули его солнце и его звезда, будто Кроули для него целый мир. – Что ж, похоже, у вас тут все под контролем, – насмешливый голос Мамы разбивает повисшее между ними молчание. – Полагаю, я могу наконец идти? Или кому-то еще из вас требуется чудо? Может тебе? Кроули, услышав это, удивленно поднимает голову и озадаченно хмурится, увидев, что Она обращается к Трейси. Потому что, зачем Маме вдруг… какое еще чудо Она может иметь в виду? Ответ Трейси, спокойный и размеренный, все тут же для него проясняет. – Спасибо, но я предпочитаю оставаться такой, как есть. Как бы я ни любила океан, я лучше буду любоваться им на расстоянии. Не в обиду будет сказано. – Я не обижаюсь. – Мама одобрительно кивает. – Если ты передумаешь…. Трейси улыбается – ее первый, пусть и неохотный, жест примирения. – Я знаю, к кому обратиться. Уголок Маминого рта дергается вверх в ответной улыбке. – Что ж, тогда решено. Она поворачивается обратно к Кроули. Немного шутливо журит: – Ты не пропадай, Энтони. Мы с твоими сестрами довольно сильно по тебе скучаем. Будем рады, если ты нас навестишь. И избранного своего с собой приводи. Рано или поздно, ему все же придется с родственниками познакомиться. – Она переводит взгляд на Азирафеля, и улыбка на ее лице становится шире, лукавее. – Да, насчет Гавриила можешь не беспокоиться, милок. Я слышала, что у него появились какие-то срочные дела по другую сторону океана, и у меня такое чувство, что в обозримом будущем дел у него там будет еще очень много. Она подмигивает, машет им обоим рукой и уходит, исчезая в послушно поднявшейся Ей навстречу волне. Кроули смотрит Ей вслед, ошарашенно открыв рот. – Мда, – недоуменно бормочет он, – ну, бывает. Рядом с ним Азирафель неожиданно фыркает от смеха. На вопросительный взгляд Кроули отвечает: – Гавриил. Я совершенно забыл о Гаврииле. К великому облегчению Кроули, в голосе Азирафеля нет даже намека на сожаление. Только искреннее, недоуменное веселье. Поэтому Кроули, воодушевленный постоянством любимого и немного опьяненный новообретенной свободой, наклоняется ближе и шепчет таким страстным голосом, на какой он только способен: – А я сделаю все, чтобы тебе никогда больше не захотелось о нем вспоминать. Ответной улыбки Азирафеля достаточно, чтобы озарить целую вселенную. – Ловлю тебя на слове, Казанова. – Ну что, мальчики, готовы идти домой? – окликает их Трейси. И Кроули кивает. Кряхтит, отталкиваясь от земли и поднимая за собой Азирафеля. Одной рукой обвив своего любимого за плечи, протягивает к ней вторую. Трейси, не колеблясь, берет его за руку, притягивает к себе. – Мама права, – шепчет Кроули, закрывая глаза и зарываясь в тепло ее объятий. – Мне повезло, что океан выбрал тебя той ночью. – Это правда. Он верит в это, знает это каждой частичкой своего никчемного существа. Не стоял бы он здесь сейчас, если бы не Трейси. Не пережил бы ту ночь, когда океан выбросил его на продуваемый ветрами пляж. Он чувствует, как Трейси качает головой. Чувствует прикосновение ее обветренных губ к виску. – Нет, милый мой. – И руки ее с теплой, уверенной нежностью сжимаются вокруг него. – Это мне повезло. – Нам обоим повезло, – подхватывает Азирафель, обнимая Кроули с другого бока, укутывая его в кокон своих рук. А Кроули… Кроули ничего больше не говорит. Просто впитывает их слова, их присутствие, запахи и звуки океана. Сердце его настолько переполнено, что ему кажется будто оно вот-вот разорвется от избытка наполнивших его чувств. Но впервые мысль быть разорванным на куски не пугает его. Жуткий призрак смерти – холодной, темной и безнадежной – больше не нависает над ним, и на его горизонте теперь только тепло и счастье и любовь. И он знает, уверен, до мозга костей уверен, что, если это странное, новое, удивительное чувство будет грозиться захлестнуть его, обнимающие его сейчас руки не дадут ему расколоться, что их любовь будет хранить его, целым и невредимым, пока не высохнет весь мировой океан.