Пластинки, вино, поцелуи

      Лампы в комнате не горят, но свет уличного фонаря топит спальню оранжевым. Винил хрипит, делая очередной плавный поворот и начиная новую старую песню о любви. Феликс медленно, одной рукой на ощупь расправляется с пуговицами чужой одежды, тянет ниже давно выцветшую домашнюю рубашку, оголяет плечо и всем телом жмётся ближе к широкой спине. Его влажный поцелуй осторожно скользит от шеи по позвонку, замирает на обнажённой лопатке. Превращается в несильный укус. Хёнджин выгибается — то ли от боли, то ли от жара его дыхания, то ли от разбегающихся по коже мурашек — и прикусывает собственный язык, чтобы не издавать звуков, но гортань всё равно предательски вибрирует тихим стоном.       Он всё ещё недостаточно пьян, чтобы не понимать, что происходит что-то неправильное, но также недостаточно трезв, чтобы сопротивляться приятным прикосновениям. Эти тёплые касания и алкоголь в крови приятно кружат голову. Происходящее нравится отвыкшему от ласк телу непростительно сильно, но до разума Хёнджина всё доходит словно через пелену: мир плывёт в замедленной съёмке, а осознание, что его спину целует лучший друг, пугает лишь когда рука Феликса сжимает тазовую кость до ощутимой боли. Покалывание под пупком мгновенно спускается ниже. Трезвит. Наконец приходит недоумение.       Как могла их дружба зайти так далеко? И почему они шли до этого так долго?

~~~

      Они впервые столкнулись друг с другом где-то в бесконечных узких коридорах небольшого пригородного колледжа, оказавшись новенькими учениками в одном классе. С тех пор они не расставались, хотя прошло больше пяти лет и после школы они поступили в разные вузы. Хёнджин всегда калякал что-то на полях тетрадей и потому закономерно выбрал для себя курс дизайна, Феликс по настоянию родителей пошёл на социологию. В целом, обоим жилось неплохо. В будни изредка удавалось пересечься в центре города после череды скучных пар, но обычно они просто переписывались дни напролёт, играли во что-нибудь онлайн и до ночи переговаривались в дискорде. Выходные же они посвящали ставшим привычкой встречам: сбегали от учебных дел своих университетов и проводили ленивые субботы вместе. Не занимаясь чем-то особенным, но неизменно радуя друг друга простым присутствием поблизости.       Сегодняшний день тоже обещал быть обыденным: они планировали спать до обеда — каждый в своей общаге, — встретиться где-нибудь на полпути к любимому ещё со школьных времён кафе и провести вечер за просмотром сериала и поеданием дешёвой пиццы в комнатушке Феликса. Однако вместо привычной пиццерии парни, внезапно для самих себя, свернули за пару кварталов до любимой забегаловки и направились в шумный переулок, украшенный кривоватыми самодельными вывесками. Несколько следующих часов они провели, рыская по рядам заезжего блошиного рынка и разглядывая диковинки — от заржавевших связок ключей и устаревших кассетных плееров до вычурных бархатных абажуров и редких бейсбольных карточек.       Они не собирались ничего покупать — лишь жадно глазели по сторонам и воодушевлённо переговаривались, роясь в пахнущих старостью коробках, но как-то незаметно их рюкзаки потяжелели под весом потрёпанных томиков манги и пары коллекционных статуэток. Когда в пестроте этой бесконечной стихийной барахолки Феликс вдруг отыскал для Хёнджина красивый и вполне рабочий виниловый проигрыватель, они вдруг завели беседу о путешествиях во времени и том, кем были бы, будь у них возможность вернуться в прошлое. Оба согласились, что оказаться простым жителем ещё сотню лет назад не хотели бы — другое дело быть графом или, может быть, принцем… За пространными долгими размышлениями вслух план послушать старые дедовские пластинки и выпить вина, хотя бы так прикоснувшись к прошлому, нарисовался сам собой.       Они, не сговариваясь, истратили почти всю наличность на патефон, а затем и выпивку. На закуску, под стать рисующейся атмосфере вечера, взяли багет, тонкую нарезку прошутто и самого дешёвого изысканного сыра, что нашёлся в ближайшем приличном супермаркете. Со своей странной поклажей автобусами с несколькими пересадками они направились в пригород, к дому Хёнджина. Родители сперва поразились внезапному приезду сына, и не с кем-то, а со старым школьным другом Феликсом, который вроде как должен был сейчас учиться в Австралии по обмену, затем вдвойне удивились просьбе воодушевлённого Хёнджина достать пластинки, оставшиеся от деда.       Отец неопределённо махнул в направлении лестницы и проворчал бесперспективное «ищите на чердаке». Оставив покупки в комнате Хёнджина, парни скрылись наверху, долго рылись в очередных коробках, надышались пылью и все перемазались в какой-то белой пудре, но, ведомые азартом предвкушения, продолжали поиски и даже отказались от ужина, заботливо предложенного миссис Хван. Небыстро, но они всё-таки отыскали внушительное музыкальное наследие деда Хёнджина. Затем спустились обратно в его комнату, таща по десятку наиболее приглянувшихся на вид пластинок.       Джаз, блюз, рок-н-ролл, соул. Оба редко слушали что-то подобное, отдавая предпочтение современной музыке, однако почти детское желание притвориться кем-то другим хотя бы на вечер заставляло их глупо улыбаться и говорить наигранно вычурным тоном:       — Мсье Фели́кс, я вынужден удалиться по неотложным делам, — басил Хёнджин с нарочитым акцентом. — Прошу, обеспечьте нас пр-ровиантом к моему возвращению.       — Достопочтенный сэр Хёнджин, — в тон ему кланялся Феликс, — я устрою всё в лучшем виде, можете не сомневаться.       Серьёзность держалась на их лицах всего несколько секунд, после которых они взорвались истеричным смехом и окинули друг друга греюще солнечными взглядами — быть на одной волне у них получалось до неприличного просто, а от осознания полного принятия собственной глупости в сердцах становилось ещё теплее.       Пока хозяин комнаты бегал на кухню, чтобы незаметно — словно они все ещё были несовершеннолетними — стащить пару фужеров для вина, Феликс освобождал его захламлённый тетрадями и рисунками стол и вскрывал упаковки деликатесов. Скоро Хёнджин вернулся со штопором и бокалами, глупо хихикая, словно уже выпил.       — Представляешь, родители собираются на вечеринку к друзьям. И на полном серьёзе спросили, останешься ли ты на ночёвку! В старших классах о таком можно было только мечтать. Уму непостижимо. Мои предки. Сейчас. На вечеринку! Я будто в ситкоме каком-то.       — И правда странно. Мы словно поменялись местами, — улыбнулся Феликс. — Они собираются тусоваться, а мы скоро будем пить вино, есть закуски и слушать пластинки, совсем как старпёры из высшего общества.       — Кстати, для высшего общества мы слишком уж запачкались, — прыснул Хёнджин, отставляя бокалы на стол и потирая собственные побелевшие джинсы, — дать тебе что-нибудь переодеться?       — Пожалуй, костюм-тройка сойдёт, сэр, — вернув игривый тон, Феликс вальяжно задрал нос и закинул ногу на ногу.       Через миг они снова рассмеялись. А через пару минут — разламывали багет руками, цепляли пальцами сыр с прошутто и запивали свой нехитрый ужин кисловатым вином под звуки саксофона, альта и фортепиано…

~~~

      Спустя три часа две бутылки сухого красного опустели, зато старый винил на заведённом патефоне продолжает крутиться, наполняя комнату приглушёнными джазовыми нотами. Феликс, переодевшийся, всё-таки оставшийся на ночь, не перестаёт касаться. Впивается пальцами в бок. Настойчиво целует спину. Дышит жарко. Делает болезненно приятно. Пока он всё ниже стягивает расстёгнутую рубашку с одного плеча, в голове Хёнджина назойливо крутится всего один, но очень важный вопрос, потому он накрывает руку на своём боку похолодевшей ладонью и зовёт:       — Феликс…       В этом коротком выдохе мольба и отчаяние. Желание и страх. Просьба и обещание.       — Между н-нами ничего не… Не поменяется? Если мы продолжим?       — Я… не знаю, — Феликс за его спиной замирает вместе с застывшей на проигрывателе пластинкой. И следом ловит осознание происходящего или, быть может, даже сожаление. — Прости, я не должен был. Не знаю, что на меня нашло. Извини, я больше не буду.       Голос звучит удивительно чётко. Через миг тепло и давление прикосновений пропадает. Феликс отворачивается, кажется, отползает подальше на другую часть кровати, и дышит загнанно, и пытается сдерживать собственные звуки, пряча лицо в подушку.       Исцелованное влажное плечо мёрзнет без его дыхания, а Хёнджин жмурится и не может найти сил, чтобы обернуться, попросить продолжить касаться и греть. Не может двинуться, даже чтобы прикрыться покрывалом. Зато мгновенно оборачивается, стоит его слуху уловить тихий всхлип.       — Феликс, ты чего?       — Ничего. П-прости, — он не плачет, но шмыгает носом, а неровные красные пятна на его щеках и шее видно даже в полумраке неосвещённой комнаты. — Я не хотел всё портить.       — Ты ничего не испортил, — уверяет Хёнджин, подползая ближе.       — Разве? Но ты ведь не хотел, чтобы что-то менялось, а я… почти поменял.       — Я не имел в виду, что…       Тяжёлый долгий выдох. Тишина. Резкий вдох. Хёнджин поясняет:       — Я просто не хочу потерять тебя.       — А я тебя, — отзывается Феликс мгновенно. — Так что забудь, пожалуйста. Я слишком пьяный. Я не хотел целовать тебя. Прости.       Он лежит, отвернувшись, а Хёнджин гипнотизирует его спину в своей любимой футболке и отзывается тихим эхом:       — Не хотел…?       Феликс дёргается и пытается усесться. Заторможенно шарит руками под подушкой в поисках мобильника. Не находит, но всё равно произносит:       — Мне лучше уйти.       — Нет, стой.       Хёнджин цепляется за предплечье. Феликс смотрит на его руку на своей, затем медленно ведёт взгляд от запястья выше к глазам, но застревает на губах, которые зачем-то спрашивают снова:       — Правда не хотел?       Феликс кивает, затем качает головой. Затем снова кивает. Затем прячет лицо в ладонях, сбрасывая чужие пальцы. Выдыхает почти неслышно и слабо:       — Н-не... хотел.       В голове Хёнджина разрастается смятение и необъяснимая тоска. Он ёжится, наконец прикрывает оголённое плечо и грудь. Чувствует себя преданным. Отчего-то желает сказать что-то едкое. Даже злое. Только вот голос дрожит от обиды.       — И кого ты представлял на моём месте? — спрашивает он, пытаясь уколоть вопросом, но слышит ответ раньше, чем успевает закончить фразу.       — Никого…       Феликс вглядывается в глаза Хёнджина. У обоих не видно зрачков и взгляд туманится от выпитого, но они продолжают смотреть друг на друга, ища ответы на неозвученные вопросы. Повисшая тишина ощущается неправильно, тяжело, холодно.       — Тогда я совсем не понимаю…       — Что тут непонятного?       Феликсу кажется, что друг издевается, но Хёнджин действительно не понимает. Ни Феликса, ни, тем более, собственного смятения чувств. Молчание не добавляет ясности. Зато опьянение снова придаёт Феликсу смелости. Набрав воздуха в лёгкие, он выдыхает откровение, расходящееся с его недавними словами.       — Я никого не представлял, потому что хочу целовать только тебя, — шепчет Феликс и добавляет совсем неслышно. — Уже давно.       — А-а. Кхм.       Хёнджину снова кружит голову. От золотящегося на фоне окна силуэта Феликса. От его тёмного нечитаемого взгляда. Его шёпота. Смысла сказанных им слов. Во рту становится сухо настолько, что не получается сглотнуть. Парень лишь хрипит, пытаясь уложить информацию в голове:       — Насколько… д-давно?       — Очень-очень, — отвечает Феликс. Он хочет сказать что-то ещё, но лишь вздыхает, запоздало сожалея о сорвавшемся с губ признании. Отворачивается. Поднимается. — Наверное, я всё-таки пойду. Одежду потом зане…       — Нет!       Хёнджин вскакивает следом и тянет обратно. От опьянения движения настолько неловкие, что, падая на кровать, они стукаются головами. Шипя и матерясь от боли, они возятся, пока Хёнджин в конце концов не придавливает плечи Феликса к постели и прямо просит посмотреть на него.       — Отстань. И пусти. Мне слишком стыдно.       Феликс дёргается, не знает, куда деть глаза, пытается не думать о чужих бёдрах на своих, старательно отводит взгляд от шеи и рельефной груди, показавшихся в широком разрезе рубашки нависшего сверху Хёнджина. А Хёнджин…       Он бездумно склоняется над ним и невинно касается губами веснушчатой щеки, зависнув близко-близко. Феликс тоже замирает, задержав дыхание.       — Ну зачем… — не понимает он.       — Теперь мне тоже будет стыдно, — тихо отвечает Хёнджин, всё не отводя своих губ от горящей кожи, — и тебе станет легче от того, что мы оба дураки.       — Нет… — произносит Феликс серьёзно, — легче не станет. Ты сделал только хуже.       Он поворачивает голову, чтобы коснуться пухлых губ своими. Сперва робко, затем более настойчиво подаётся вперёд и открывает рот, прося единения всем своим видом и особенно — дыханием. Миг — и сердце разлетается на части, когда Хёнджин отвечает на его поцелуй. Феликс выдыхает так резко, что в закрытых глазах темнеет ещё сильнее, и лишь жар чужого тела и настойчивые касания возвращают в сознание. Руки начинают двигаться на автомате. Трогают, тянут, прижимают, гладят, царапают. Хёнджин вторит движениям, остатками сознания поражаясь тому, как приятно быть так близко к Феликсу, и как райски, когда тот во рту настолько глубоко. Голова словно в облаках, пальцы будто тонут в вате, картина перед глазами походит на сон.       Разве может всё это происходить в реальности? Сейчас. Здесь. Так... Невозможно. Должно быть, это лишь осколок сна, видение, воспоминание прошлой жизни, о которой они забыли на сотни лет. А теперь отзвук пластинок воскрешает утерянные образы и возвращает им всё то, что было стёрто другим временем и иным пространством.       Но теперь они снова вместе, как тогда...       Зубы задевают скользнувший по нёбу язык, Феликс мычит от боли.       — Прости, — вздыхает Хёнджин, оторвавшись, — я не целовался лет сто.       — Я — около тысячи, — вторит Феликс, тяжело дыша. А потом, глядя исподлобья, добавляет. — С парнями вообще никогда.       — Я тоже. Но мне, знаешь, до этого дня никогда и не хотелось. С парнями.       — А мне… Честно говоря, никогда не хотелось ни с кем, кроме тебя.       Откровение бьёт куда-то под рёбра, прошлое в очередной раз начинает проноситься в памяти размытыми картинками, в голове Хёнджина снова роится слишком много вопросов. Или всего один. Неизбежный.       — Ты меня любишь?       Феликс смотрит в бездонные глаза и молчит, но тишина говорит громче слов. Хёнджин знает ответ. Давно знал. Давно чувствовал, ощущал что-то внутри, но будто только сейчас прозрел. Понял. И принял безоговорочно, словно это чувство всегда было его неотъемлемой частью.       — Я тебя тоже, — говорит Хёнджин, внезапно отворачиваясь и отстраняясь.       Он неловко сползает с постели и шаткой походкой движется к проигрывателю, чтобы сменить пластинку и завести остановившийся механизм.       — Но я же не… — отвечает Феликс заторможенно, усаживаясь на край постели и следя за чужими движениями. А затем спохватывается. — То есть да, я люблю. Тебя.       Тишина комнаты вновь наполняется звуками музыки. Хёнджин оборачивается, теперь уже опьянённый ощущением счастья, шагает обратно к постели. Спрашивает:       — Повторишь то же самое, когда мы протрезвеем?       — Не уверен, что смогу, — Феликс машет головой и со страхом оглядывает нависшего сверху Хёнджина. — Боюсь, к утру я вообще забуду всё, что мы делали и говорили.       — Тогда мне придётся оставить на тебе несколько засосов на память о том, в чём мы признались друг другу…       Хёнджин мягко, мечтательно улыбается. Касается рукой всё ещё горящей от стыда щеки. Опускается перед Феликсом на колени, тянется ближе и, замерев в миллиметре от шеи, уточняет.       — Ты не против?..