Monochrome filter

Всё началось с зелёной индейки. Вернее, с рисунка, который мы рисовали в классе сегодня. Делалась она так: ты клал руку на кусок картона и обводил мелком. Получалось туловище и хвост. А голову ты дорисовывал сам. Я не дорисовал и решил оставить так, потому что результат уже получался вполне неплохим. К тому же, на покрас ушло больше времени, чем у остальных. Выбор нужного цвета среди кучи карандашей вызвал трудности. С самого детства я не видел в этом ничего такого, но в своём взрослом — между прочим, первый класс это не шутки! — шестилетнем возрасте осознаю, что просто немного отличаюсь. Во всяком случае, так всегда говорит мама. — Осаму, хватит уже разглядывать свою курицу и шевели ногами! Мы и так опаздываем. — мама прерывает моё любование и бросает острый взгляд, будто режущий по самому сердцу. Мне не нравится, когда она так смотрит. А с возрастом подобное происходит всё чаще и чаще. — Это индейка. — буркаю я, сжимая пальцами и без того мятый рисунок. Несмотря на замечания, гордость за него ничуть не падает. В воздухе витает запах недавно прошедшего дождя и бензина. Машины туда-сюда снуют по дороге и одна проезжает мимо, попадая колёсами прямо на небольшую лужу. Брызги грязной воды летят на асфальт и почти попадают на мамино пальто, но та быстро уклоняется. Меня чуть не впечатывает в стену какого-то здания рядом. — Да чтоб тебя, ублюдок! — мама ругается не настолько громко, чтобы быть услышанной кем-либо из окружающих. Люди вообще существа иногда странные. Спешат себе, не обращая внимания на то, что происходит совсем под носом. Удивительно, как они могут воспринимать способность жить так ярко, как само собой разумеющееся. Глупые, наверное. Не понимают своего же везения. Я поднимаю голову и замечаю, что мать смотрит на меня с частичкой вины. Такое временами случалось, когда приходило осознание, что ляпнул плохое слово перед ребёнком. Могу сказать, что чем дальше — тем меньше в её голубых потускневших глазах оставалось вины. Последние капли сострадания постепенно уходят. — Ты ничего не слышал. — Ничего. — киваю в знак подтверждения, а сам думаю, что лучше уж совсем не ругаться при детях, чем потом вот так говорить каждый раз. Однако в слух озвучивать не собираюсь. Идти в гости с плохим настроением, в конце концов, не дело. Находиться с другими людьми мне, сколько себя помню, было несколько тревожно. Особенно с незнакомцами. Мама в ответ смеялась, покуривала сигарету, от которой ужасно воняло, и зажимать нос становилось необходимостью, и говорила, как я похож на своего отца. Как две капли воды. Точная копия. Мне не понятно, каким образом можно быть похожим на взрослого мужчину, чьего лица не помнишь, но спорить и спрашивать, опять же, не горю желанием. У неё портится настроение, стоит хоть намекнуть на моего биологического отца. Интересно, вышло бы получить больше любви и внимания, будь я похож на неё, а не на другого родителя? — Агата, мы вас ждали! Рада повидаться. Осаму с каждым разом растёт. Скоро станет совсем высоким. — Озаки-сан улыбается красивой улыбкой и разводит руки для объятий, не забыв погладить меня по голове. Я для вида морщу нос и поправляю растрёпанные локоны, похожие по цвету на шоколад. Знать бы ещё, как это на самом деле. Мне нравилось раньше такое сравнение, так как шоколад сладкий и вкусный, но мама сказала, что ничего особенного нет и это называют каштановым. После такого радоваться незначительной мелочи не хотелось. — И мы рады, Коё. — она подходит ближе и приобнимает Озаки-сан одной рукой за плечи, также натянув улыбку. Улыбка мамы отличается и, по-моему, в плохую сторону. К доброй и ласковой Озаки-сан хочется тянуться, а от выражения лица мамы только грустить. Не знаю, с чего такие мысли. Те стираются, стоит нам зайти в дом и наткнуться на остаток семьи Накахар. Рыжеволосое чудо сидит на стуле, покачивая ножками вперёд-назад, и явно чего-то ждёт. Большие голубые глаза сверкают от задорных искорок, неумолимо влекут к себе. — О, Дазай! — Чуя спрыгивает на пол, деловито протягивая ладошку, дабы обменяться рукопожатием. — И тебе привет. — я послушно пожимаю её в ответ, кивнув в знак приветствия. У Чуи вид довольно настороженный и прекрасно заметно, что он старается это скрыть. Чуя всегда относился ко мне с лёгким подозрением, словно я бомба замедленного действия, и винить его попросту нельзя. Наши матери поддерживают связь с университета и изредка устраивают встречи, поэтому мы автоматически перешли в статус как минимум знакомых ещё с ранних лет. — Можно мы аппетит сначала нагуляем? — Чуя задирает подбородок, с целью посмотреть в глаза родителям, и просяще прижимает ладони друг к другу. Мне немного неловко, но я пытаюсь скрыть это. Мы с ним отличаемся, и пускай я всё же чуть-чуть не дорос до супер взрослого, понимание не проходит. Оно заседает в пыльном тёмном уголке сознания и довольно часто всплывает в неподходящие случаи. — Ну, хорошо, бегите тогда наверх. Озаки-сан хорошая. Она добрая, ласковая и рыжая. Это бросается во внимание сразу, и я как-то словил себя на мысли, что люблю рыжий цвет. Один из множества однотипных для моего мрачного мира, и всё равно особенный. У Чуи волосы тоже такие. Комната в два раза больше моей, и от того чувство неловкости, почему-то, усиливается в разы. Все стены обвешаны разными плакатами, на полках фигурки каких-то персонажей, комиксы и книги. Больше всего привлекают, предположительно, цветные карандаши на столе и альбом для рисования. — А это что? Я испуганно дёргаюсь от резкого вопроса и только сейчас замечаю, что до сих пор сжимаю в руке свой потрёпанный рисунок. Приходится расправить углы и собраться с духом, прежде чем показать творение приятелю. — Индейка. В школе сегодня нарисовал. Чуя ловко перехватывает мой рисунок, вертит вверх ногами и хмурится. Теперь художество не кажется мне таким уж красивым, из-за чего появляется желание спрятаться под пол с головой. Прямо как страус, которого я видел в книжке про всяких животных и птиц недавно. Наверное, полезная способность — скрыться от неудобной ситуации в любой момент. — Почему она зелёная? — Чуя вскидывает бровь, ткнув указательным пальцем в бумагу. Я удивлённо хлопаю глазами и не знаю, что на это ответить. Уверенность в том, что индейка коричневая, лопается, будто воздушный шарик, проткнутый иголкой. С таким неприятным звуком и разочарованием. Откуда мне было знать точный оттенок, если там, оказывается, находился коричневый и тёмно-зелёный? Чуе-то я об этом сказать не могу. За всё время пришлось сменить два садика, когда там узнавали о том, чего знать не должны. Быстро выучилось, что лучше лишний раз не выдавать себя и делать вид, что ты абсолютно нормальный. Людям не нравятся те, кто отличаются, и не нравятся выделяющиеся. Меня люди тоже недолюбливали. И не только потому, что я японец лишь наполовину. Как в прошлых садиках, так и дома. За мной тянется нелюдимая отталкивающая тень, будто проклятие. А всё потому что я особенный. И если цвет волос Озаки-сан и Чуи особенные в самом хорошем значении, то я, похоже, в плохом. — Стиль такой. Взгляд прячется за чёлкой, не желая сталкиваться с заинтересованными голубыми глазами напротив. Ощущается, как мои щёки краснеют от стыда. — Странный ты. — фыркает насмешливо Чуя и протягивает листик. Мне хочется бросить его в мусорное ведро в ту же секунду, но вместо этого просто забираю обратно без лишних слов. Хорошо будет провалиться под землю и никогда не брать в руки карандаши. Ни то ни то, очевидно, сделать не получиться. Рисовать возьмусь сразу на следующий день, хотя бы по школьной программе и увлечениям, а пробивать дырку в чужом полу куда хуже, чем просто спутать цвета. В груди что-то ноюще на мгновение колит. Выставлять себя дурачком очень неприятно. Особенно перед Чуей.

* * *

По кухне разливается утренний солнечный свет, выигрывая бликами в рыжих волосах, собранных в небрежный пучок. Коё складывает остатки бенто и поворачивается на звук быстрых шагов. Ступеньки тихо скрипят под ногами. Дом с хорошим ремонтом, однако не очень-то новый, купленный с некой скидкой. Коё работает в поте лица с самого студенчества, дабы прокормить семью. Всё, что есть у Чуи, включая воспитание, полностью подарила ему мама. По молодости Коё незапланированно забеременела в двадцать один и разошлась со своим молодым человеком, стоило тому заговорить об аборте. Решила, что и сама прекрасно справится. Для полноценной жизни и счастья не обязательно должен иметься партнёр. Коё хотела этого ребёнка. И в конечном итоге, справилась на все сто процентов. — Утречка, мам, — Чуя влетает в комнату, наспех закидывая бенто в рюкзак, и закрывает молнию, чмокнув Озаки куда-то в скулу, хоть и планировалось в щёку. — Я опаздываю, так что нужно бежать. Мама посмеивается, коротко потрепав сына по голове. Накахара что-то бурчит под нос, приглаживая ладонью огненные кудри. Из хвоста, сделанного в спешке, выбиваются непослушные локоны. Галстук съезжает набекрень от резких движений, чуть растрепавшись. — Сегодня в школе тебя будет ждать небольшой сюрприз. А какой я тебе не скажу. Ты ведь с детства любил разные сюрпризы. — Коё улыбается уголками губ, поправляя пальцами с малиновыми ногтями галстук Чуи. — Мне уже семнадцать, я давно не ребёнок. — возражает Чуя, закидывая лямку рюкзака на плечо. Обувь быстренько натягивается без использования лопатки — времени нет возиться. — Помню, помню... — Озаки беззвучно вздыхает, скрестив руки на груди. — Смотри, не споткнись по дороге. И шнурки проверь. — Будет сделано! — Накахара отсалютывает от виска двумя пальцами и форсированно спускается с крыльца, закрыв за собой дверь. Шнурки развязываются в рекордные сроки, волочась по дороге, а Коё вздыхает второй раз за утро. Ветерок шуршит в ушах, ещё больше растрепав волосы, неудобно лезущие в глаза. Чуя раздражённо фыркает, сдувает чёлку и поддаёт ходу. В рюкзаке за спиной с характерным звуком скачут вещи. В частности — книги для учёбы и пухлые тетрадки. Несмотря на зимнее время года (хотя тут как сказать, самый конец февраля), солнце ласкает лучами кожу щёк, немного неприятно засвечивая кругозор. Толку никакого. Светит, а не греет, называется. Накахара застёгивает молнию куртки до середины, чуть не споткнувшись о бордюр. Какая-то упитанная дамочка с мелкой собачкой осуждающе смотрит вслед и изрекает нравоучения по поводу плохо воспитанной современной молодёжи. Чуя мог бы выругаться и сказать, что должен добежать до школы за чёртовых пять минут и успеть пройти в класс, но вместо этого лишь криво усмехается без внутренней злобы, бросив короткое «простите», потому что мама воспитывала именно так. Тем более, какое дело прохожей мимо тётки до его проблем насущных? Правильно, никакого. — Чуя-кун! — Ацуши улыбается во все тридцать два и активно машет рукой, будучи у самого входа. Неровно подстриженная наискосок чёлка, выкрашенная в пепельный, как и почти весь периметр причёски, колыхается от телодвижений. Акутагава наконец отрывает флегматичный взгляд от экрана телефона, глянув на белые цифры времени в углу. До урока остаётся две минуты, потому в идеале они придут ровно как надо. Накаджима трясёт за плечо и кивает на Чую, призывая обратить внимание, только непонятно зачем. Рюноскэ наигранно выдыхает, пряча полуулыбку в кулаке. Накахара довольно стирает пот со лба ладонью, ловко перепрыгнув через лавочку. Какие-то девчонки в спину кричат, что тот уродился выносливым, и весело смеются, игриво подмигивая. Чуя подобного поведения никогда не понимал и понимать решительно не собирается. Странные существа девчонки. — Мы не опаздываем? — сходу спрашивает, потратив несколько долгих секунд на отдышку. У него никогда не наблюдалось проблем со спортом, — наоборот, ему легко давались упражнения разного характера — но тут надо учитывать правильное дыхание. А в таком темпе не то, что за темпом дыхания, за дорогой под ногами следить не успеваешь. — Если поторопимся, то успеем. — Акутагава чисто символически бросает взгляд на запястье, где должны красоваться несуществующие наручные часы. Чуя хватает друзей под локти и со скоростью света направляется в школу. Ацуши, под неизменный бубнёж Акутагавы, просит не так спешить и параллельно старается шевелить ногами. Дыхание вновь сбивается в соответствии с возобновившейся, прядки волос прилипают к вискам. Слышится приглушённый кашель Акутагавы со знакомым хрипом, и Накахара значительно сбавляет обороты, коротко извинившись. Ещё упадёт тут со своей астмой, так точно опоздают. Ацуши и Акутагава ожидаемо садятся вместе на второй парте рядом с окном, с подачки первого. Рюноскэ вообще удивительно лояльным становится рядом с Накаджимой. Чуя уверен, что те встречаются, просто шифруются. Или Ацуши немного туповат и не понимает никаких намёков, даже скачущих у него перед самыми глазами с гетерохромией. К слову, это единственное, что у него есть с приставкой «гетеро». Накахара не глупый и постепенно стал замечать некую химию между этими двумя. Рубашка под верхней одеждой несильно взмокла, прилипнув к спине. Щёки раскраснелись от длительного бега. Накахара глубоко вдыхает воздух носом, выдыхает через рот и старается усмирить учащённый пульс, в очередной раз сдувая со лба мешающую чёлку. Волосы лезут часто, а с приходом тёплых погодных условий с ними ещё и невероятно жарко, поэтому он всерьёз задумывается над тем, чтобы подстричься. Чуя скучающе покачивает ногой, шаркая подошвой по полу, уставившись в окно. На облезлых ветвях яблочного дерева виднеется сделанный кем-то скворечник. Непонятно зачем оно тут стоит, если плоды не появлялись вообще, в не зависимости от времени года. Во всяком случае, Накахара не видел. Рука выводит карандашом на полях тетради какие-то хаотичные завитушки. Голос учителя звучит отдалённо, так как Накахара больше занят разглядыванием одной точки на обоях, чем на теме урока. Акутагава с Ацуши впереди негромко перешёптываются. Накаджима разворачивает листик бумаги с непонятными каракулями Рюноскэ — честное слово, возможно ли понять этот почерк обычным смертным? — и слышно прыскает, стараясь не засмеяться. Чуя улыбается, опуская щёки на сложенные на парте руки. Казалось бы, только начало урока, а уже поскорее хочется домой. Настроение сегодня что-то с утра не задаётся. Чуя не очень-то любит гнать со всех ног на учёбу, из-за не вовремя сработавшего будильника. — Ах, да, прошу минутку внимания... — Чуя слышит отрывок фразы преподавателя, увлёкшись созданием спиральных линий на полях тетради в черновике. Внезапно в лоб прилетает клочок скомканной бумаги, приземлившись на пол. Чуя непонимающе хлопает глазами и чуть хмурится, смотря на Акутагаву. Ацуши рядом виновато пожимает плечами, кивком указав в бок. Взгляд скользит по заданному направлению, натыкаясь на новую фигуру. Худощавый, долговязый подросток потирает пальцами изгиб локтя, закатив рукава белой рубашки. Его каштановые вьющиеся локоны обрамляют острые скулы и немного торчат в разные стороны, что выглядит забавно. В хорошем смысле. Накахара удивлённо выгибает бровь, изучая появившееся лицо в, так сказать, коллективе. Умудриться проморгать представление новенького в классе — это ещё надо постараться. Браво, пять очков. Нужно будет научиться нормально вслушиваться на уроках. Выражение лица сменяется на заинтересованное. Они с Дазаем Осаму не виделись толком, кажется, года три? С того времени, когда им было по четырнадцать, может, тринадцать. Пересекались мимолётно, но не гуляли и не общались полноценно. Дазай заметно вытянулся и похорошел. Черты лица стали чётче, телосложение виднее и в целом... Дазай действительно стал заметно симпатичным. Не сказать, что им в принципе удавалось когда-нибудь нормально пообщаться. Мисс Агата — мать Осаму — была женщиной не совсем приятной и с раздутым эго, покрывающем, похоже, всю Землю. Авторитарная, лицемерная особа. Коё поддерживала с ней стремительно слабеющую связь и причины встречаться с Дазаем отпадали сами собой. Друзьями или приятелями они не являются, а Чуя проводил с ним досуг лишь в качестве гостя в доме. Да и желанием, честно, не горел. Присутствуют в повадках и поведении Осаму какие-то странности. С детства он создаёт впечатление парня не от мира сего будто бы. Осаму встречается взглядом с голубыми глазами Накахары, после чего несколько застенчиво отводит обратно на доску. Учитель говорит садиться на любое свободное место. Пятая точка приземляется на стул последней парты под любопытные взгляды всего класса. Становится неловко. На секунду хочется исчезнуть и оказаться в тихом уютном местечке, однако мысль быстро исчезает, наткнувшись на объект поинтереснее. Дазай, вроде как, знает, что глаза Чуи очень красивого морского оттенка. В них всегда плескаются озорные огоньки и капелька юношеского максимализма. Глаза Чуи отражают его эмоции, чувства и чудесный блеск. Осаму старательно не засматривается, только украдкой позволяет себе поглядывать, так как эти глаза ему нравятся ещё с самого детства. Накахара выходит на перемене на свежий воздух, остановившись за зданием школы. Неподалёку располагается внушительное дерево сакуры на небольшом холмике. Правда, пока ничего не цветёт. Лёгкий ветерок забирается под воротник куртки, обволакивая тёплую кожу на шее. Чуя расстёгивается полностью, доставая из кармана телефон. Пальцы быстро выбирают нужный контакт, нажимая на вызов. Раздаются тихие гудки. — Да, лисёнок? — Коё прижимает телефон к уху плечом, пока, судя по внешним звукам, нарезает овощи ножом. И в выходные дни старается заниматься домашними делами, попутно подрабатывая онлайн. — Ты знала? — с ходу спрашивает Чуя, опёршись спиной о здание. Мимо проносятся старшеклассники, громко смеясь. Наверное, бегут покурить. Буквально за воротами находится удобный для подобных целей парк. Большинство просто перелазят их и спрыгивают вниз, не заботясь о таких мелочах, как порядочно выйти через школьные ворота. Накахара чуть морщится, прикрывая на секунду динамик ладонью, затем возвращает обратно к уху. Курильщики не приходятся по душе даже больше ворчащих тёток на улице. — О том, что Дазай-кун переходит к тебе в класс? — в тоне мамы проглядываются смешинки и ответа на риторический вопрос не требуется. — Ну и в чём тут сюрприз? В том, что в моём окружении стало на одного фрика больше? Мне Ацу и Аку с головой хватает. — Чуя насмешливо фыркает, пиная носком ботинка камешек под ногами. — Не будь таким категоричным, — Озаки качает головой с поучительным подтекстом. Накахара этого не видит, но точно знает, что так оно и есть. — Может, вы подружитесь. — Вряд ли. — Кто знает.

* * *

За неделю, что Дазай присутствует в их классе, ничего толком не поменялось. Он, вроде, более-менее влился в обстановку и успел выделиться с хорошими показателями в учёбе и на уроках. В остальном — всё также, как и всегда. Чуя с ним толком не пересекается и лишь изредка может поздороваться. Да и Осаму не рвётся к общению. Урок рисования в пятницу переворачивает ситуацию в другую сторону. Накахаре выписывает нагоняй учитель за разговоры с Ацуши (Акутагава пропустил сегодняшний день по состоянию здоровья) и отсаживает на свободное за третью парту в первом ряду от окна. Прощание с Накаджимой оказывается душераздирающим и мучительным — обмениваются локальной шуткой в узком кругу доверенных лиц, пока Чуя закидывает вещи в рюкзак, стараются не заржать на весь кабинет и расходятся как в море корабли. Чуя приземляется на свободный стул, вытянув ноги под столом, и небрежно бросает на стол пенал с альбомом. Дазай поворачивает голову в его сторону, хлопнув пушистыми ресницами. — Ты не против, я тебя тут потревожу? — Накахара улыбается уголками губ и наклоняется ближе, спрашивая шёпотом. Дазай качает головой в знак того, что не против, старательно делая вид, что не залип на полупрозрачные веснушки соседа на несколько долгих секунд. Занятие продолжается в том же темпе. Чувствуется некая неловкость, ибо тем для разговора у них объективно нет, а причин заводить диалог и подавно. Чуя безразлично смотрит на доску, где учитель старательно пытается объяснить своре семнадцатилетних лбов, как рисовать чёртов дышащий кувшин и аппетитный стул. Кто-то предлагает поменять тему на более простую. Преподаватель, пришедший к ним из художественной школы в начале девятого класса, сдаётся быстро, будучи привыкшим к такому. На доску вешается лист бумаги формата А3 с готовой работой какого-то неизвестного художника и заданием перерисовать это. Принтер в школе не качественный, а потому изображение чёрно-белое. Учитель даёт чёткие указания насчёт общей цветовой гаммы, оставив остальное на субъективный вкус. Не то, чтобы у Накахары когда-то были проблемы с учёбой, однако в рисовании совсем не разбирается. Дазай тянется к сумке, с целью достать свой набор карандашей. Там все цвета заученные от корки до корки с полным теоретическим пониманием оттенков, дабы не запутаться. Фирмы, оттенки, цвета бывают разные. И там, где ему кажется будет зелёный, в глазах других коричневый. И наоборот. И многие другие комбинации. Вариантов безграничное количество, только исход всегда один. — Эй? Что с тобой? Осаму вздрагивает, ощутив, как шёпот Чуи касается щеки. Ладонь прижимается к коже, немного растирая от непонятно откуда появившихся мурашек. Чуя вопросительно смотрит, заметив, как Осаму стремительно мрачнеет. Своя пачка карандашей осталась одиноко валяться на рабочем столе. Дазай в последнее время достаточно переживал из-за новой обстановки и рассеяно забыл положить её в сумку. — Эм... Карандаши не взял. И краски тоже. — Осаму неловко пожимает плечами. — В чём проблема? Бери мои. — Чуя выгибает бровь и подвигает на середину парты свои принадлежности для рисования. Предположительно красный карандаш едва не скатывается вниз с парты, как ловкие пальцы перехватывают предмет и возвращают на место. Дазай тихо выдыхает, незаметно прикусив нижнюю губу. Абсолютно дурацкая привычка, выработанная с детства. Главное держать спокойствие и не переживать по пустякам, иначе вся информация в голове смешается и задание значительно усложнится. Он благодарно кивает, неуверенно потянувшись за нужными карандашами. Как на зло, эта фирма ему не известна. Так хотя бы могло сформулироваться приблизительное понимание. У Чуи простенькие обычные карандаши, скорее всего, взяты из ближайшего супермаркета, а у Дазая принадлежности для рисования в основном хорошие по возможности, купленные в специальных художественных магазинах. Дазай самостоятельно на каникулах подрабатывает, где только можно, чтобы купить себе желанные вещи. Агата его пристрастие к рисованию не разделяет, называет глупой и бессмысленной тратой времени. Женщина всегда говорила, что работой художника Осаму себя не прокормит, тем более с определёнными особенностями. Дазай принимается за работу, стараясь ни о чём больше не задумываться. Рисование затягивает с головой и помогает отвлечься. Так всегда. Оно позволяет воплотить идею на листе бумаги или холсте, вылить некоторые чувства и эмоции. Позволяет оживить то, что ты хочешь запечатлеть. И остаётся лишь заворожённо и сосредоточенно наблюдать, как по поверхности выводятся линии, составляющие полноценную картину. Можно отпустить себя и дать полёт фантазии. Многогранной и бескрайней, точно неудержимый быстрый поток. Не на уроках в школе, конечно, но в них тоже есть свой шарм. Во всяком случае, Осаму всегда нравилось просто сидеть себе в углу за последней партой и рисовать заданную композицию, показав законченное творение учителю в самом конце, когда никто не обратит внимание. — Дазай? Эй, Дазай. — зовёт тихо Чуя, слабо толкая в плечо. Он набросал что-то и сделал пригодный вид, решив оставить как есть. Художника обидеть может каждый, а выдержать удар мольбертом по башке — не каждый. — Что? — Осаму поворачивает голову, отрываясь от бумаги, и заправляет шоколадную прядь за ухо. — Нам же сказали рисовать ночное небо тёмно-синим. А ты взял чёрное. И главное здание должно быть персиковым. Ты рисуешь золотистым. Дазай роняет карандаш из пальцев, хлопнув глазами. Предмет катится под парту, упав на пол. Приходится лезть по него, попутно проклиная в мыслях потерю бдительности. Всё-таки сидеть самому, когда тебя никто не видит и не замечает, намного легче. Осаму выпрямляется обратно, пробубнив какую-то благодарность в ответ. Чуя настороженно прищуривается, но внимания на произошедшем особо не акцентирует. Рисунок получается теперь не таким, как надо. Вернее, Дазай думал, что всё хорошо, а на деле... Боже, откуда ему было знать, что у Чуи в коллекции карандашей находится золотистый? Серьёзно? Осаму делает ещё несколько ошибок, на которые Накахара вскользь указывает. Стоит начать переживать — пиши пропало. Знания в каштановой голове путаются, цвета перемешиваются и возникает одно сплошное непонятное пятно грязной краски с увеличенным количеством воды. Дазай искренне желает провалиться сквозь землю, лишь бы не встречаться взглядом с изучающими голубыми глазами. Прямо как в детстве. Звонок громко оглушает барабанные перепонки. Осаму чуть вздрагивает от резкого звука, быстро запихивает принадлежности в сумку и, сжав ремешок на плече, вылетает из класса. Нужно позже извиниться перед учителем и представить нормальную работу на следующий урок. Не сейчас. Хочется подышать свежим воздухом и успокоить разбушевавшиеся нервы. Что подумает Чуя о нём? Разочаруется ли ещё больше? Хотя возможно ли разочароваться в человеке, коим не интересовался изначально? Накахара провожает Дазая взглядом и в скорейшем темпе сдаёт рисунок учителю, даже не потрудившись услышать критику и оценку. Ацуши удивлённо глядит вслед другу, не совсем понимая, что происходит. Договаривались же вроде вместе в столовку сходить. Чуя оглядывается по сторонам, быстрым шагом проносясь по коридору, по направлению к заднему выходу. Сначала проверит там, а потом постарается заглянуть в другие предполагаемые места. С Осаму явно что-то было не так весь урок, и хочется понять причину, может, помочь при потребности. Мало ли, что происходит у дико рассеянного парня, спутавшего оттенки цветов и выскочившего наружу так, будто за ним гонится стая бешеных бродячих псов. На него никто особо внимания не обращает среди одноклассников, поэтому вдруг помочь способен только Чуя, который так кстати оказался рядом на уроке по стечению обстоятельств? Дазай сгорбленно сидит на ступеньках, прислонившись к прохладной железной трубе. Слабый ветерок треплет тёмные кудри, спутывая ещё сильнее, делая откровенно непослушными. Чуя облегчённо выдыхает, опустившись рядом. — С тобой всё хорошо? — Накахара обеспокоенно заглядывается на выражение лица знакомого, аккуратно положив ладонь на плечо. Дазай смотрит несколько ошарашенно, после чего неуверенно кивает. От чужого прикосновения по коже проходятся едва уловимые мурашки. На щеках постепенно проступает румянец. Чуя так активно искал его просто, чтобы спросить о самочувствии? — Ага, не тянешь ты на совершенно здорового, — Накахара тихо вздыхает, покачивая головой. — Весь урок какой-то странный. Цвета путаешь, в одну точку залипаешь, роняешь постоянно что-то... Небольшое смущение ситуацией моментально сходит на нет. Дазай нервно заламывает пальцы, прижимая согнутые колени к своей груди. Он не знает, что ответить. Сказать правду невероятно рискованно и, скорее всего, пагубно, а придумывать очередные оправдания и отгораживаться от Чуи ложью... Неприятно. По возвращению домой лучше закинуться успокоительным. — Слушай, сводить тебя к медсестре? Болит чего? — Накахара уже поднимается, не дождавшись ответа. — Нет, не надо! — Дазай резко оборачивается и хватается тонкими пальцами за запястье одноклассника. Под подушечками становится почти жарко — кожа Чуи мягкая и тёплая. В это время собственная — прохладная и бледная. — Со мной... Со мной нормально всё... — Врёшь, — Накахара повторно вздыхает, пока не сдвигаясь с места. — Я вижу, что-то не так. Не хочешь к медсестре — могу твоей матери позвонить, если тебе плохо. У моей должен заваляться номер... Мне попросить не в тягость. — Господи, нет! Только не ей. Осаму энергично трясёт головой, из-за чего та кружится. Затем тянет за рукав пиджака от школьной формы Чуи, вынуждая присесть рядом и не делать резких движений. Он всегда был таким, сколько Дазай его помнит. С виду кажется, что Чуя в некоторой степени грубый, агрессивный и прямолинейный, однако на самом деле добрый и отзывчивый. Всегда придёт на помощь, если в том появится необходимость. У Чуи большое и нежное сердце. Во всяком случае, Осаму так считает. И ему это нравится. — Я объясню. Пообещай мне, что никому не расскажешь. — Дазай хмурится. — Обещаю. — Точно? — Честное пионерское. — Накахара скрещивает их мизинцы между собой, подмигивает и улыбается. Осаму на секунду кажется, что способность нормально дышать покидает тело. Улыбка Чуи согревающая. Возможно, Дазай делает сущую глупость, и безрассудно доверять подобное не самый лучший вариант, но вся сущность тянется к этому рыжеволосому солнцу с обворожительной улыбкой, заразительным смехом и поразительно добрым сердцем с самого детства. Возможно, доверять в такой ситуации действительно глупо, но Осаму не представляет другого человека, с кем мог бы поделиться. К тому же, Чуя позовёт медсестру, либо того хуже — позвонит матери. У него нет выбора, так? — Чу, с моим физическим здоровьем правда всё в порядке... — начинает Дазай, покусывая губы зубами. Чуя фыркает, однако молчит, ожидая продолжения. Данная привычка Накахаре бросается в глаза и почему-то не приходится по душе. Дазай шмыгает носом, выдавливая сдавленный хрип. Говорить о себе в таком ключе максимально непривычно. Потихоньку накрывает тревога и паника, пробираясь отравленными ниточками под кожу и перетекая в учащённо бьющееся сердце вместе с кровью. К горлу подкатывает тошнотворный ком. Дазай громко сглатывает. Спокойно. — Понимаешь, у меня... У меня врождённый дальтонизм. — Что? — Чуя удивлённо моргает, в попытках переварить полученную информацию. Выходит, Дазай все эти годы был... Дальтоником? — Монохромазия, если быть точным. — Это когда...? — Чёрно-белый. И их оттенки. Накахара шумно втягивает носом воздух, чуть не подавившись им же на месте. Осаму заметно нервничает и весь сжимается, свернувшись в жалкий комочек. Кончики пальцев потряхивает, а биение сердца играет в ушах, сжимаясь болезненным спазмом. Начинает подташнивать от волнения. Естественно, он ожидает наихудшее развитие событий. Чуя молчит и сопоставляет факты. Дёрганость Дазая, странное поведение, застенчивость, замкнутость... Это происходило не потому что он фрик. Это обусловлено врождённым недугом. Представить страшно, насколько сложно жить с мыслью, что ты настолько отличаешься. Причём в плохом смысле. Ты видишь кучу людей и осознаёшь, что все они могут видеть то, чего ты — никогда. И Чуе становится ужасно стыдно, ибо первоначальное негативное мнение об Осаму сформулировалось неправильное и ничем толком не обоснованное. Задумавшись, легко прийти к выводу, что тот, фактически, ничего никогда плохого не делал. В детстве Накахара не мог отдавать отчёт действиям и вполне имел право сторониться не совсем понятную для мальчишеского сознания персону, однако сейчас... Он уже далеко не ребёнок. — Я никому не скажу. — Чуя всё ещё немного в конкретном шоке, но голос звучит твёрдо и уверенно. — Не волнуйся. Не выдам твой секрет. И... Прости за давление. Не знал, что у тебя дела такие... В общем, я не хотел заставлять тебя чувствовать себя неудобно и всякое такое, понимаешь? Дазай обращает взор на Чую и не знает, стоит ли отвечать. Щёки предательски краснеют, ибо Накахара слишком искренний, поэтому остаётся только кивнуть. Рука прижимается к грудной клетке, улавливая ускоренный пульс. На сей раз не от страха или паники. Чуя улыбается так ярко, что не может не перехватить дух. Глаза Чуи чистые и выразительные. Абсолютно прекрасные. Какой-нибудь писатель мог бы описать гораздо лучше, но Осаму не писатель — он художник. И способен лишь изобразить. Пускай и не зная точного значения выбранного цвета. — О, и вот ещё, — Чуя достаёт телефон из рюкзака, выжидающе смотря на Дазая. — Дашь мне свой номер? Ты новенький, всё-таки. Нужен же личный сопроводитель на первое время. Осаму не помнит, в какой момент обменялся с Чуей номерами и как тот ушёл. Зато помнит мимолётное прикосновение чужих пальцев, бурлящую в венах горячую кровь и ощущение, когда сердце чуть не выскакивает из груди. А ещё до невозможности глупую улыбку до ушей и красное, словно помидор, лицо.

* * *

В ясных лазурных глазах отражаются блики, подрагивающие на кончиках тёмно-рыжих пушистых ресниц. Чуя подставляет лицо под лёгкий освежающий ветерок и лучи солнца, и Осаму полностью очарован этими лёгкими полупрозрачными веснушками на его щеках. Кажется, он может пересчитать их в уме и каждый раз получать новое число. Интересно, есть ли эти милые весенние вкрапления на плечах? А на ключицах? Насколько заметные? От подобных мыслей Дазай отворачивается в противоположную сторону на минутку, скрывая в ладонях пылающее лицо. Они общаются уже около двух недель. Сначала Чуя написал ему сообщение, потом ещё несколько, и пошло по наклонной. Затем стал подсаживаться на рисовании и зачастую на остальных уроках, оставляя непонимающего Ацуши и всё прекрасно понимающего Акутагаву за спиной. Осаму никогда не догадывался, что после признания о своём необычном заболевании, жизнь поменяется в лучшую сторону. Хотя, казалось бы, много ли вообще в его жизни было хороших сторон? В основном поворачивается плохая и обманчиво дружелюбно улыбается, заново затягивая к себе. — Скоро начнётся апрель. — выдыхает Дазай, подставляя лицо также под лучи весеннего солнца. В каштановых локонах выигрывают солнечные зайчики. Те обтекают черты лица, точно густой растопленный шоколад. У Дазая длинные, красивые, фактурные ресницы. Даже глазами умудряется хлопать симпатично, если не привлекательно. На бледной коже Осаму появляются лёгкие, едва уловимые, мурашки от ветерка, проходящегося и по нему. Тонкие сухие губы несколько обветренные и с кучей мелких ранок от укусов обладателя. Чуя смотрит неотрывно, и у него складывается впечатление, что сердце стучит где-то в ушах громким шумом, заглушая любые звуки вокруг. На мгновение накрывает жар и хочется облиться холодной водой с ног до головы. Чуя, право, не знает, в какой момент начал так думать и заострять внимание на том, чего раньше не замечал, но факт остаётся фактом. — М, ага... — бурчит в ответ, лихорадочно отводя взгляд. Конечно. Будто какое-то там не цветущее дерево сакуры на территории школы способно завлекать больше, чем очаровательный шатен рядом, вытянувший длинные худощавые ноги на траве. Осаму подпирает щёку рукой, поставив локоть на острую коленку. В отличие от Чуи, который с относительно спортивным телосложением способен дать фору любому старшекласснику и в спорте действовал будь здоров, несмотря на невысокий рост, Дазай тощий, долговязый и невнимательный. Большие карие глаза задерживаются на фигуре Накахары в профиль. Боже, разве возможно родиться обычному человеку таким? — У тебя очень красивые черты лица. — говорит Дазай, прежде чем успевает об этом как следует подумать. Чуя удивлённо хмыкает, поворачивая голову к собеседнику. Губы расходятся в слегка хитрой улыбке. Осаму поджимает собственные, пряча выражение лица в согнутых коленях, прижатых к груди. Накахара пропускает мимо ушей удар сердца в грудной клетке и наклоняется ближе, аккуратно снимая пальцами листик с каштановой макушки. Подушечки задевают мягкие шоколадные кудри. Чуя не сдерживается и немного треплет друга по голове. — Правда? Нарисуешь меня? Чуя спрашивает, нарисует ли Осаму его когда-нибудь. Осаму почему-то краснеет, стараясь это скрыть, и отвечает, что, может, когда-нибудь.

* * *

— Ну и? Дохлик, что ты нам сделаешь? — верзила грозно ухмыляется и сплёвывает едкую никотиновую слюну на асфальт в метре от дазаевской сумки, упавшей вниз. Он морщится, поднимается на ноги и утирает ушибленную щёку. В каждом учебном заведении найдётся хотя бы парочка придурков с настолько скучной жизнью и отсутствием личной, что рвение к кому-нибудь пристать присутствует практически всегда. Осаму, по счастливой случайности, оказывается на месте их жертвы. Имён не знает, однако различает мысленно по внешним признакам. Один крупный верзила с носом картошкой, второй с наглой рожей и лишним весом, а третий тише остальных и довольно туповатый. За несколько минут «общения» понять это не составило труда. Дазай правда не хотел тревожить их времяпровождение и мешать курить за школой. Просто прогуливался по периметру и собирался встретиться с Чуей у их дерева. Везение чистой воды, не подкопаешься. — От труса слышу, — Осаму подхватывает сумку обратно на плечо и хрипловато усмехается. Щека неприятно саднит и чуть покалывает. — Три социально не адаптированных гориллы додумались сгруппироваться против одного, и теперь гордятся. Жалкое зрелище. Верзила морщит большой неровный нос и потирает сбитые костяшки пальцев. Благо, не об Дазая. Хотя, судя по агрессивному поведению хулиганов, это ненадолго. — Думаешь, самый умный тут, да? Я тебя сейчас так разукрашу — родная мать не узнает. Осаму прижимается спиной к стене, ощущая приближение своего билета в травмпункт. Прогибаться и молить о пощаде он не собирается, но в драках совсем плох. Тем более, в одного на троих. Как и в физкультуре, к слову. Убежать самостоятельно не получится. Остаётся надеяться на удачу, по милостыне которой и оказался в подобной ситуации, и попробовать дать отпор. У людей, особенно, у школьных задир, правила простые: не дашь сдачи — составляй завещание. Останешься грушей для битья и прослышь тряпкой до конца учебного года минимум. Главное не давать слабину и хотя бы постараться выдвинуть ответку. Пускай и обречённую на провал. Дазай сжимает кулаки, впиваясь короткими ногтями в ладонь, пока хмурит брови, сводя их к переносице, и чуть зажмуривает глаза, готовясь к предположительному ближайшему будущему. Через несколько секунд с удивлением обнаруживается, что никакой боли и насмешливых свистов не приходит. Осаму внимательнее вглядывается в происходящее и застывает на месте, слегка приоткрывая рот. Чуя наступает ногой на спину задиры, крепко сжимая в пальцах патлы толстого парня и с размаху сталкивает того со лбом тихого. В голубых глазах плескается пренебрежение и некое отвращение. — Поразвелось же мусора. — Накахара недовольно фыркает, пнув носком кеда куда-то в бок хулигану, прижатому к полу. Пока те пытаются прийти в себя, а за ними кричит школьный сторож, Чуя резво хватает Дазая за руку и мчится подальше, тихо посмеиваясь. — Давай, шевелись! — бросает через плечо, весело ухмыляясь. Осаму перехватывает дыхание, причём вовсе не от бега. Ладошки непроизвольно потеют. Одна стискивает руку Чуи немного крепче, чувствуя, какая та горячая и сухая. Дазай закусывает нижнюю губу, в очередной раз потревожив одну из ранок, после чего поддаёт ходу, стараясь не отставать от своего личного спасителя. — Перелезаем. Я тебе помогу, не боись. — Накахара буквально две секунды тратит на отдышку и запрыгивает на бетонный забор, свесив ноги вниз. Осаму, сгорбившись, упирается в колени и переводит дух. Несильно намокшая от пота рубашка липнет к спине. Дазай поднимает голову, тяжело вздыхает и, перекинув сумку через ограждение, старается хотя бы вполовину также ловко залезть, как Чуя. Мысленно успевает проклясть отвратительную физическую форму. Чуя беззлобно закатывает глаза и обвивает рукой талию Дазая, подтягивая к себе. Потом спрыгивает на землю, не меняя положения, и довольно улыбается. — Вот, умница! — Накахара щёлкает двумя пальцами по носу друга, но, заметив неоднозначную реакцию, выгибает бровь. — Ты чего? Осаму, ужасно краснея, демонстративно опускает взгляд на руку Чуи, которая всё ещё удобно находится на его талии. По спине пробегаются слабые мурашки. В горле скапливается ком, а уши буквально горят. Накахара резко отпрыгивает назад, подняв руки вверх. И отворачивается в сторону под видом того, что отряхивает чужую сумку от листвы с травой, в попытках скрыть собственные покрасневшие щёки. Дазая приятно касаться. Его приятно обнимать, ощущать привычный холодок бледной кожи на подушечках пальцев и чуть сжиматься ладонью на изгибе талии. Чуе становится немыслимо стыдно и неловко. И всё это через минутку смывается первыми каплями дождя. Солнце продолжает светить и греть. Погода остаётся относительно светлой. Осаму что-то недовольно бурчит под нос, накрывая макушку сумкой, а Накахара задирает голову и смеётся, подставляя лицо под дождевые капли. — Идём, чуток пробежимся ещё. Там навес есть. — Чуя хватается за руку Дазая и ускоренно ретируется к примеченному навесу. Там стоит деревянная аккуратная лавочка в дополнение. И Осаму думает, что, возможно, вот так бегать, держась за руки, под дождём не так уж и плохо. — Фух, подсовывайся, герой-воин. Будем твои боевые ранения лечить. — Накахара усмехается, доставая из своего рюкзака пачку пластырей. Разноцветных, с рисунками всякими. Дазай послушно склоняется поудобнее, подставляя щёку Чуе. Тот ловко отклеивает зелёный пластырь с изображением четырёхлистного клевера и осторожно наносит на царапинку, забавно высунув язык. — Будешь как новенький. Накахара проводит большим пальцем по мягкой щеке Дазая, почему-то не увеличивая расстояние между ними. Осаму немного смущённо улыбается. У него большие карие глаза. Чуя часто улавливал на себе их изучающий взгляд, просто должного внимания не обращал. У Дазая глаза всегда отражали неподдельное тепло. Накахаре они нравятся настолько, что хочется прижаться губами к верхнему веку и уголку, коснувшись кончиком носа пушистых ресниц. Дазай неуверенно перемещает руку ближе, слегка сжимая ладонь Чуи на лавочке. Сначала по телу проходится слабый ток. Чуя почти не двигается, бережно переплетая их пальцы между собой. Дазай вспыхивает, будто спичка, по цвету напоминая помидорчик, и это так очаровательно, что Чуя просто не в силах сдержаться и... Он наклоняется ближе, легко касаясь губ шатена своими. Целует сначала нежно и практически невесомо. Потом, не получив сопротивления, прислоняется губами ближе, приглушённо выдыхает. Осаму прикрывает дрожащие ресницы, стараясь отвечать на поцелуй. У него, вообще-то, нет особо с кем сравнивать, подобное вообще происходит впервые, но не сомневается, что Чуя целуется очень хорошо. Мягкие движения тёплых губ такие приятные, что пробирает до мурашек. Дазая притягивают немного к себе за талию, ласково поглаживая пальцем изгиб, из-за чего он млеет и расплывается, словно растаявшее мороженое в сорокаградусную жару. Накахара улыбается сквозь поцелуй, стараясь не делать акцент на жутком смущении. Причём обоих. Чуя нежно чмокает напоследок, поглаживая подушечкой большого пальца скулу Осаму, приоткрывающего тёмные веки. — Знаешь, у тебя самые красивые глаза из всех, что я когда-либо видел. — выдыхает Дазай, заглядываясь в два лазурных камня, смотрящих на него вблизи. — Умеешь ты подбирать момент. — Накахара прыскает со смеха. Дазай застенчиво отводит взгляд в бок, крепче сплетая пальцы Чуи в замке. Пульс явно учащённый, тут и проверять не требуется. — Прости. — Прощу, если пойдёшь со мной на свидание. — Что? — Дазай озадаченно моргает. Чуя улыбается. — Ты слышал.

* * *

« В восемь лет мне интересно было гулять только с ним. В десять я стремился стать его другом. В двенадцать искренне желал стать для него близким человеком. В четырнадцать я осознал, что люблю его ». Дазай захлопывает дневник, тихо выдыхая. Предположительно зелёная обложка припухшая из-за количества страниц в тетрадке. На ней аккуратным почерком выведены небольшие буквы, составляющие название предмета в связи с его функционалом. Дневник небрежно откидывается в нижний ящик рабочего стола, закрываемого на небольшой ключик. Мать особо не интересуется личной жизнью сына, но лишняя безопасность никому не помешает. Осаму решил перечитать записи минувших дней, видимо, зря. Теперь уши безбожно горят от написанных на чуть пожелтевших страницах строк. Почерк у него всегда был каллиграфичным и аккуратным. А вот у Чуи буквы иногда скачут в разные стороны, выходя за начерченные красные поля, потому что «Эй, эта полоска только место укорачивает, пользы-то никакой!». Дазай улыбается краешками уст, проводя по ним указательным пальцем. Под потёртой подушечкой ощущаются мелкие впадинки и ранки, вместе с содранной шкуркой. Привычка кусать губы никуда не пропала с возрастом, на что подавала слабые надежды Агата. Стоит ли упоминать, что по большей степени несколько тревожное состояние собственного сына она заметила лишь относительно недавно и не придала этому особого значения? Определённо нет. Осаму чувствует целый коктейль эмоций и чувств, когда думает, что они с Чуей, вроде как, встречаются. Ну, в смысле, официального подтверждения не было, но это ведь понятно? Поцелуи, свидания, комплименты... Обычные друзья этим не промышляют. У Дазая никогда не появлялось нормальных настоящих друзей. И это не мешает даже ему понимать столь очевидных вещей, от которых мозг полностью отключается, сердце заходится в бешеном ритме танцевать чечётку и вылетает из грудной клетки, насквозь пробивая хрупкие для такого количества чувств рёбра. Представить сложно, что некогда детское желание стать для Чуи близким человеком исполнится в таком ключе. Осаму оглядывается по сторонам и абсолютно не видит ничего, что могут обычные люди в повседневной жизни. Не видит цвета любимых глаз, не может лицезреть полную красоту волос и оценить яркую одежду на собственном теле. Потому что он не такой и его глаза отказываются функционировать так, как заложено изначально природой. Осаму думает, что он больной и неправильный, мать пьяным разбитым голосом шепчет, что он ошибка, а Чуя улыбается теплее самого солнца и повторяет, что Осаму просто особенный. И безусловно милый. И Дазаю не остаётся ничего, кроме как послушаться, ибо Накахара сам выглядит подобно ангелу. Характером, конечно, это не совсем обосновывается, но внешностью как минимум. Осаму отрывается от мыслей, увидев приход уведомления на экран телефона. Гаджет молниеносно подбирается тонкими пальцами, позволяя карим глазам пробежаться по тексту сообщения. Название контакта заставляет сердце пропустить опасный удар. Дазай тихо сглатывает, бросает телефон в карман спортивных штанов и выходит из комнаты, проводя ладонью по стене. Мать благополучно пропадает на работе и, предположительно, задерживается на посиделках с коллегами в каком-нибудь баре. Дом полностью пустует, не считая самого подростка. И Чуя об этом прекрасно знал заранее, собираясь сегодня прийти к Осаму в гости, дабы посмотреть какой-нибудь фильм или банально поваляться в обнимку. А Дазай про планы чуток подзабыл, увлёкшись рассматриванием старых записей в обшарпанном дневнике и разными рассуждениями. Привычка анализировать и впадать в рефлексию в абсолютно любой момент жизни иногда нехило подставляет. — Привет, — Чуя тут же улыбается с порога, целуя своего парня — у Дазая на секунду перехватывает дыхание — в щёку. — Я тут не с пустыми руками, между прочим. Мама подготовилась и сделала нам печенье. Я пытался её отговорить, но ты же знаешь, какая она настырная бывает. — Прямо как ты. — Дазай немного нервно улыбается, заправив прядь каштановых волос за ухо. Пока в голове отображается навязчивая мысль, что он забыл убрать в комнате до прихода гостя. У Осаму никогда не образовывалось в личном пространстве полного бардака, однако... Парни направляются в спальню, по пути найдя несколько оправданий от хозяина, почему этого делать не стоит и лучше подождать. Дазай, правда, не знает, чем поможет оттянуть время, зато пытается сделать хоть что-нибудь. Чуя же уверенно толкает плечом дверь и ставит миску, захваченную на кухне, с печеньем на стол, оглядывая сложившуюся обстановку вокруг. К Осаму ещё ни разу не приходили в гости, и он не может поверить, что это происходит на самом деле. На фоне тусклой серой комнаты Накахара выглядит как неповторимое яркое пятно. Пускай и схожей цветовой палитры. — Осаму, а это...? — голубые глаза удивлённо моргают пару раз, словно не веря в подлинность увиденного. На мольберте рядом со столом распускается портрет Чуи. Мягкие, каллиграфичные мазки выводят рыжевато-красно-грязные кудри, изображают темноватую кожу и разукрашивают бликами сине-голубые глаза с каким-то светло-фиолетовым отливом. В целом, цвета явно напутанные чуток и смешанные несколько кривовато, но... Это по-прежнему Чуя. Портрет не кажется сделанным за один час и просто для общего саморазвития. Из каждого уголка мольберта, каждого мазка краски чувствуется огромное всепоглощающее благоговение и обожание. Накахара будто физически способен ощутить исходящую нежность от картины. Ухватить кончиками пальцев и крепко сжать, уловив в ответ лишь новую волну тепла. — Есть... — Чуя запинается и сглатывает вязкую слюну во рту, рассыпаясь на маленькие кусочки. Пожалуй, в приятном плане. — Есть ещё? Чуя оборачивается и видит, как Дазай ужасно смущается и краснеет, закрывая лицо руками. Со стороны выглядит настолько, чёрт возьми, мило, что хочется то ли немного подразнить, то ли зацеловать. Чуя улыбается, касаясь губами тыльной стороны ладони владельца данного шедевра. — Осаму, пожалуйста, покажи мне, если есть ещё... — Накахара слабо обхватывает прохладные руки Осаму в свои обжигающие ладони, пустив по коже мурашки. Дазай поджимает губы, не улавливая от Чуи негативной реакции на произошедшее. Менее стыдно и неловко от этого почти не становится. Осаму планировал замести следы до его прихода, просто подзабыл и не успел. Но Чуя смотрит с таким трепетом, что отказать оказывается на уровне невозможного. Дазай выдыхает, отстраняясь в сторону. В специальном блокнотике, который обычно лежит в ящике стола или в сумке, расстилаются множественные зарисовки Чуи. Самые ранние на первых страницах ещё в какой-то степени неумелые — на них маленькому рыжему мальчику лет восемь, не больше. В последствии количество рисунков увеличивается вместе с возрастной категорией непосредственной музы. Накахара с замиранием души листает страницы, разглядывая некоторые, казалось, по несколько минут. Вот его миниатюрное изображение играет в футбол на улице в лет одиннадцать. Вот в четырнадцать подросток усердно решает задачки по математике, забавно хмуря брови и морща нос. Чуя даже помнит этот эпизод. Тогда Дазай в один из последних разов пришёл в гости с Мисс Агатой и некоторое время пришлось вместе сидеть в комнате, потому что Накахара не успел доделать домашнее задание. Дальше рисунки были более авторские, не срисованные с жизни. Некоторые акварелью, некоторые обычным серым карандашом, а некоторые цветными. Интересно то, что второй вариант встречается меньше всего, в сравнении с остальными, хотя, очевидно, рисовать в привычном цвете куда удобнее. Напрягаться особо не нужно, боясь, что неправильно подобрал цвет, который банально увидеть не способен. — Это потрясающе... Вау... — Чуя восторженно выдыхает, судорожно втягивая воздух через нос. Присутствует некий страх коснуться целой истории, расписанной кистью и карандашами на белых страницах. — Только... Осаму, тут есть совсем давние работы... Неужели...? Дазай, видимо, внутренне сгорает, напоминая вспыхнувший поалевший огонёк. Чуя не выглядит злым, разочарованным, а как раз наоборот, и это несколько добавляет уверенности, однако... Боже, так непередаваемо стыдно и интимно одновременно. Блокнот с рисунками Чуи никогда никто не видел, кроме самого обладателя. Осаму хранил эту маленькую тайну в своём сердце, плотно закрыв её на прочный замочек. — Полное осознание пришло в лет четырнадцать. Думаю, появилось ещё раньше. — Дазай шумно вздыхает, неловко потирая рукой затылок. Чуя улыбается, словно законченный дурак. От рассуждений, что Осаму испытывал к нему симпатию куда раньше, в грудной клетке разрастается всепоглощающие тепло и нежность. Словно тягучий мёд, они разливаются по венам, вплетаясь в органы, кости, обвивая рёбра и таз. В лёгких разрастается целый цветочный сад, будто всю весну закупорили в банку и подсадили в организм. — Погоди, мы даже не общались толком, да и виделись не очень часто, тогда как? — Накахара любопытно хлопает ресницами, абсолютно не контролируя улыбку до ушей. Удивительно, как у него до сих пор не болит челюсть. — Ты считаешь, что этого недостаточно, чтобы влюбиться в тебя? — Дазай выгибает бровь, склонив голову чуть на бок. Похоже, будучи полностью иного мнения на этот счёт. — Ошибаешься. В тебя невозможно не влюбиться, Чу. У меня не было шансов с самого начала. Чуя практически давится воздухом. Усиленное сердцебиение отзывается пульсирующей кровью в жилах. Лицо начинает постепенно заливаться краской. Осаму выглядит ничуть не лучше, в некоторой мере хуже, но старается всеми силами виду не подавать. Горячие грубоватые ладони обхватывают впалые щёки, ласково поглаживая большими пальцами бледную кожу. — Можно тебя поцеловать? — отзывается негромко Накахара, смотря точно в родные карие глаза напротив. — Мы ведь уже целовались, почему спрашиваешь? — Осаму озадаченно хлопает ресницами, умудряясь в таких простых вещах оставаться настолько милым. Тащите наручники, ибо это ужасно незаконно. — Нет, я... Я хочу по-другому. — Чуя наклоняется ближе. Мысли в голове взвинченно путаются между собой, отказываясь сконструироваться в адекватные предложения. — Даже если... я не умею толком? — щёки Дазая пылают от румянца и, Господи, какой он очаровательный... — Хватит болтать попусту, Осаму. — Накахара поддаётся, прижимаясь к излюбленным губам желанным поцелуем. Дазай издаёт тихое мычание, прикрывая веки. На устах формулируется приятное покалывающее ощущение и поднимается слабый жар. Чуя притягивает ближе к себе в объятия, прижимая к крепкой груди. Кончик языка мягко обводит чужую нижнюю губу, слегка посасывая. Такое впечатление, что Осаму теперь полностью красный абсолютно везде, а не только на лице. Он неуверенно и податливо приоткрывает рот, позволяя мазнуть по десне и ровному ряду зубов. По рукам ползут едва ощутимые мурашки. Чуя ненавязчиво проникает глубже, нежно сплетаясь с языком Дазая, который всем нутром хочет и пытается отвечать. Не ухудшить впечатление. Не разрушить хрупкую атмосферу уединения и не испортить настроение. Осаму чувствует, как ладони Чуи ходят по его спине, очерчивая контур выпирающих позвонков сквозь ткань футболки. Это хорошо. Дазаю стыдно от собственных мыслей, однако... Ему хочется прочувствовать весь вкус прикосновений Чуи без мешающих факторов в виде ткани на теле. Накахара, точно прочитав мысли, осторожно запускает руку под футболку своего парня, плавно обводя кончиками пальцев тощий живот и выпирающие рёбра. Осаму худощавый и долговязый. И Чуе нравится. Если это Дазай, то не нравиться попросту не может. Накахара делает шаг назад, опускаясь на кровать. Благо, размерами комната небольшая, уютная и практичная. Заполненная художественными принадлежностями, рисунками и разными книгами. А ещё сокрушительным жаром. Чуя обходительно проводит руками по тощим бёдрам, немного поглаживая. Дазаю невероятно стыдно из-за того, что он нагло уселся на колени Чуи. И решительно ничего против такого положения не предпринимает. — Могу я...? — Чуя пылко выдыхает, оторвавшись от поцелуя, и вопросительно выгибает бровь, демонстративно приподнимая край верхней одежды. Осаму прикусывает губу, заторможено кивая. Выдавить из себя хоть звук в такой обстановке по-настоящему сложно. Не считая неразборчивого смущённого бурчания. Чуя улыбается, медлительно стягивая с тела Дазая футболку. Та небрежно отправляется на прикроватную тумбочку. Затем прилипает любовным поцелуем к зоне прямо под челюстью, вырывая с уст Осаму мягкий вздох. Он неосознанно задирает голову немного повыше, подставляясь под жгучие поцелуи, концентрирующие жаркий сгусток внизу живота. Накахара ведёт влажными губами ниже, оставляя на бархатной коже лёгкие следы, и припадает к костлявым плечам. Дазай зарывается длинными пальцами в растрёпанные огненные кудри, зажмуривая глаза, пока Чуя мягко покусывает выпирающие ключицы. Тощие ягодицы сдвигаются с места, чуть поёрзывая на коленях от приятных ласк. Накахара втягивает воздух носом, на мгновение сомкнув челюсти. Осаму загорается, словно лампочка от гирлянды, мелко вздрогнув, когда неожиданно ощущает, что начинает потихоньку увеличиваться и упираться ему в зад. — Т-ты... — Не удивляйся, — выдыхает Чуя, слегка стискивая пальцы на тонких ногах Дазая. — Ты бы знал, насколько, чёрт возьми, привлекательный... Дазай повторно подрагивает от тона Чуи, так как тот стал немного ниже и с лёгкими хриплыми нотками. — Ты тоже. — шепчет на ухо, окончательно уничтожая и без того мизерную дистанцию между их телами. И заодно последние капли здравого смысла и холодного рассудка. Чуя протягивает какое-то неразборчивое урчание и нежно роняет спиной на кровать, нависая сверху. Рыжие локоны растрепались, обрамляя чёткие черты лица. В голубых глазах появились необычные огоньки с более интимным подтекстом. По шее стекает капля пота. Грудная клетка вздымается от учащённого дыхания. Дазай несильно хватается за воротник и притягивает к себе, впечатываясь в губы. После слышит тихий полустон. Осознание, что этот звук принадлежит ему самому, приходит не сразу. Накахара наспех стягивает свою футболку, впивается в припухшие порозовевшие губы и медленно подцепляет резинку штанов. Телефон в них откладывается на стол, а ткань аккуратно скользит по ногам. Осаму зажмуривается сильнее и приподнимает таз, помогая снять с себя нижнюю часть одежды. По телу плавным потоком разливается возбуждающая раскалённая лава, заполняя пространство до максимума. Кожа горит в тех местах, где её касаются сухие ладони и целуют влажные губы. Дазай выгибается в спине и сладко простанывает, зажимая рот вспотевшими руками, когда чувствует подразнивающие движения языка на затвердевших сосках. Тело вытягивается, словно струна, превратившись в одну сплошную эрогенную зону. Казалось, чувствительность повысилась до предела. Чуя подтягивается повыше, покрывая ладони вместе с пальцами россыпью тёплых поцелуев. Осаму, вроде, намёк понимает, потому убирает руки, сталкиваясь с взглядом драгоценных лазурных камней, переполненных любовью и желанием. Никогда ещё на него не смотрели подобным образом. — Ты такой хорошенький... Такой красивый, чёрт... — шепчет судорожно Накахара и тычется носом куда-то в шею, с наслаждением вдыхая родной аромат, исходящий от кожи. Дазай помыкивает и подрагивает под ласками, ощущая прикосновения в области паха. Комплименты только подливают масла в огонь, не давая нормально и двух слов связать. Состояние некой эйфории и опьянения накатывает с головой. Полуприкрытый взгляд мимолётно пробегается по рельефу пресса Чуи со стекающей каплей пота, и подтянутой груди, чем заставляет шумно сглотнуть ком в горле. Во рту пересыхает окончательно, стоит пальцам Накахары провести по контуру стояка сквозь боксёры, делая мокрое пятно чуть больше. Они осторожно спускают резинку, высвобождая самое напряжённое местечко, пока зубы мягко покусывают тазовую косточку, зализывая шершавым языком. Поцелуи проходятся по худощавым бёдрам, прижимаясь горячими губами к острой коленке, предварительно ненавязчиво согнув её для удобства. Осаму нещадяще кусает свои губы, раздразнивая ранее сделанные ранки, и рвано вдыхает, когда ладонь Чуи обхватывает эрекцию. — Ахм, н-нет, погоди... — простанывает Дазай, утирая тыльной стороной ладони пот со лба. Накахара тут же отдёргивает руку, поднимая на него вопросительный взгляд с оттенками обеспокоенности. Мысли судорожно скачут, пытаясь понять, что Чуя мог сделать не так. — Я н-не хочу, чтобы... — Осаму смущённо отводит голову в бок, собираясь с мыслями. — Я тоже хочу сделать тебе приятно... Можно? Чуя замедленно моргает, переваривая информацию. Значит, вот как получается... Интересный поворот событий, ничего не скажешь. Вполне вовремя, ибо стояк уже настойчиво вжимается в джинсы, пульсируя немаленьким возбуждением, но... Чуя как-то забыл о себе и сконцентрировал внимание на Дазае. А сейчас всё набирает другой исход. — Конечно, если хочешь. Накахара усмехается, наблюдая, как Осаму, весь красный и практически полностью обнажённый, немного приподнимается, дрожащими пальцами кое-как справляется с пуговицей, расстёгивая ширинку. Подушечки проникают под резинку чёрных боксеров с красными вставками, задевая плоть. Чуя стискивает зубы, уткнувшись лбом в тощее плечо, потому что движения Дазая слишком медлительные и осторожные, что напоминает больше сладкую пытку. В конце концов, Накахара не выдерживает и толкается бёдрами навстречу, подначивая делать что-то более внушительное, чем просто лёгкие ласки. Осаму сглатывает и спускает одежду ниже для удобства, проводя ладонью вдоль причинного места. Сбоку доносится тихий стон. По спине проносятся предвкушающие мурашки. Чуя прикусывает нежную кожу надплечья, заставив Дазая почувствовать очередной накал. Оба возбуждённые до чёртиков девственника. Какая ирония. — Да чтоб это всё... Накахара ругается под нос и укладывает Осаму обратно под непонимающий взгляд. Он криво улыбается, целует в губы и вдруг вжимается своими бёдрами в бёдра Дазая. Тот выгибается и стонет сквозь поцелуй, хватаясь за подставленные плечи. Ладонь Чуи плотно прислоняет их друг к другу, создавая трение по маршруту вверх-вниз. Осаму приобнимает дрожащими руками за шею, ощущая приятный ток по всему телу. Неосознанно поддаётся поближе, подталкивая таз под руку возлюбленного. Чуя ухмыляется, протягивая за устами тонкую нить слюны. Дазай тут же вдыхает воздух через рот, зажмуриваясь от удовольствия. Боже, такое очаровательное зрелище... Осаму вообще подозревает, насколько милым может быть? Вряд ли. Очень, мать его, вряд ли. Чуя припадает припухшими губами к подбородку, щекам, переносице, немного влажным уголкам глаз, лбу и беспощадно покрывает всё лицо любовными поцелуями. Дазай оттаивает на месте, растекаясь под огромным натиском откровенного наслаждения. Становясь посмелее, он тянет Накахару к себе за волоски, кусает нижнюю губу до лёгкой боли и зализывает вмятинку, оставляя короткий поцелуй чуть выше кадыка. Получается несколько смазано. Чуя хрипло посмеивается и мягко улыбается, вовлекая в очередной поцелуй. Не менее приятный, чем все предыдущие и последующие. Простынь под ними комкается, на что обоим объективно плевать. Осаму довольствуется тем, как свободная ладонь Чуи ведёт по спине, нежно нажимает подушками пальцев на поясницу, подначивая выгнуться ещё ближе, и оглаживает каждый сантиметр худощавого тела. Если раньше у Дазая и могли возникать мысли, заключающиеся в комплексах, то сейчас он абсолютно уверен, что Накахаре нравится. И это так восхитительно — осознавать, чувствовать и видеть, насколько нравишься самому близкому человеку. Чуя приглушённо рычит, когда всё заканчивается. Осаму не может полноценно вдохнуть воздух, развалившись на кровати. Мышцы расслабляет сладкая истома и блаженная усталость. Чуя помогает вытереть последствия влажными салфетками и поправляет одежду, зачёсывая пальцами рыжие кудри назад. И Дазай в очередной раз думает, как же Чуя прекрасен. Накахара притягивает к себе, обнимает одной рукой за плечи и целует в лоб, заботливо сдувая испарину и шоколадные локоны, которые позже мягко перебирает. Голова Дазай покоится на его плече, а рука на груди. — Люблю тебя, Осаму. — шепчет Чуя, уткнувшись носом в темноволосую макушку. После глубоко вдыхает запах шампуня и природный, исходящий от них. — Наконец-то. — бурчит Дазай совсем по-доброму. Чуя тихо смеётся. А Осаму всё ещё до дрожи нравится его задорный смех, блеск в глазах и то, как произносится собственное имя этими губами. Также, как и в детстве.

* * *

Ацуши никогда не был отличником и самым способным в классе. Он старался, но мог откровенно тупить и не улавливать атмосферу. С пониманием намёков дело вообще туго идёт. Есть такой тип людей, которые специально прикидываются дурачками, чтобы с ними разговаривали прямо и понятным языком, а не обходными путями. Так вот, Ацуши из тех людей, кто не притворяется, будучи таким по существу. И даже Накаджима начинает замечать, что Чуя подозрительно часто пропадает в компании новенького ученика Дазая Осаму. В последнее время вообще отказывается от любых приглашений на прогулки и отмазывается на постоянной основе, чего раньше никогда не наблюдалось. Нет, конечно, гулять с Акутагавой вдвоём хорошо, и с ним Ацуши комфортно настолько, насколько никогда доселе не было с другими людьми, однако ж не дело это! Вдруг Чуя больше дружить не хочет, просто боится сказать? — Мне страшно... Может, так и есть? Что тогда делать будем, Рю? — жалуется Ацуши в очередной раз, дёргая друга за рукав рубашки. Под самый конец весны совсем потеплело и теперь школьники смело разгуливают по улице с закатанными рукавами рубашек, перекинутыми через плечо галстуками и без верхней одежды. — Так подойди и спроси. — легко отвечает Акутагава, продолжая листать ленту в телефоне. — Да боюсь я! — Накаджима чуть ли не плачет, из-за чего Рюноскэ приходится закинуть гаджет в карман брюк и обратить внимание флегматичных серых глаз на него. Буквально в нескольких метрах от них Дазай с Чуей разговаривают о чём-то. Второй разворачивается и собирается уходить, а первый хватает за руку и направляется следом. Друзья неподалёку провожают их взглядом. — Не понимаю ничего... Что между ними творится? — Ацуши озадаченно потирает подбородок, любопытно склонив голову чуть на бок. По манере чем-то напоминает котёнка. — Ты правда такой тупой или прикидываешься? — Акутагава закатывает глаза, запрыгнув на подоконник. Тощие ноги свешиваются вниз, небрежно покачиваясь. Ацуши над ухом что-то недовольно бурчит, после понимает наконец-то, кажется, в чём причина такого поведения Чуи, и вспыхивает бесконечным потоком рефлексии, льющейся изо рта. Удивительно, как ему хватает воздуха на весь этот словесный понос. Рюноскэ спокойно смотрит в окно, разглядывая задний вход. В этом коридоре редко кого можно повстречать, особенно под конец занятий, потому место для приватных разговоров, встреч и просто уединения довольно неплохое. На улице показываются две знакомые фигуры. Чуя останавливается напротив без умолку говорящего Дазая, оглядывается по сторонам и быстро притягивает к себе за воротник, чмокнув прямо в губы. Затем что-то быстро отвечает и впопыхах убегает, оставив собеседника наедине. Накаджима моментально затыкается, увидев сложившуюся картину. — Завидую. — выдыхает Акутагава, выровнявшись и откинувшись спиной на прохладную поверхность стены. Ацуши ошарашенно моргает, приоткрывая рот. Смотрит внимательно так, изучающе. Шестерёнки в голове у бедного крутятся. Акутагава слегка выгибает куцую бровь, будто не понимает реакции на собственную реплику. — Погоди, ты... Ты ведь обычно не интересуешься отношениями, разве нет? Или тебя заинтересовал какой-то человек? Ты влюбился? Неужели, в Чую-куна? Или в Дазай-куна? — начинает снова Ацуши, наклоняясь ближе, дабы установить чёткий зрительный контакт. — Почему мне ничего не сказал? Я бы помог! Рю, тебе захотелось наконец вступить в какие-нибудь отношения? Это же... И бла-бла-бла. Акутагава постепенно становится несколько раздражённым. У Ацуши присутствует абсолютно дурацкая привычка строить предположения из ничего и переживать по поводу и без. Бывали случаи, когда он пол прогулки волновался, не забыл ли выключить утюг, ведь а вдруг забыл и по его вине сгорит дом. Рюноскэ иногда хотелось просто его заткнуть. Обычно смелости на подобное не хватает, но... Если у этих двух придурков получилось, то почему у него не должно? — Замолчи ты. — Акутагава проводит пальцами по скулам, притягивая чужой подбородок ближе к себе. Ацуши молниеносно замолкает и замирает на месте. Похоже, даже не дышит. Рюноскэ неосознанно усмехается: такой конец дружбе не особенно романтичный или трагичный, смотря на последствия дальнейшего поступка, однако эффект неожиданности тоже вещь вполне неплохая. Акутагава наклоняется, мягко касаясь сухими губами чуть-чуть приоткрытых губ Накаджимы. Давно возникло желание так сделать, да всё руки не доходили. Ладно, возможно, в некоторые моменты дурацкие привычки Ацуши бывают полезными. Накаджима выглядит действительно изумлённым и откровенно не знающим, что делать. Акутагаву не отталкивают, но в то же время и не отвечают, поэтому он с внешне безэмоциональным выражением лица спрыгивает с подоконника, подцепляет сумку на плечо и неспешной походкой движется вперёд по коридору, пряча руку в карман брюк. Пока снаружи вид уравновешенный и спокойный, в сознании и внутри всё переворачивается с ног на голову. Пережить можно. Будет сложновато и болезненно, ведь Рюноскэ испытывает это ещё с момента появления Ацуши в школе в качестве новенького. Первое время будет одиноко и неприятно. Потом станет получше. Акутагава уверен и не собирается жалеть. — Рю, п-погоди! — Ацуши прерывает поток раздумий, схватив за запястье. Его лицо просто пылает и горит от румянца, а губы подрагивают. Рюноскэ неосознанно издаёт неразборчивый вздох, ибо эмоция отвращения и неодобрения выглядит явно не так. Накаджима робко тянется, чтобы обнять за шею и отводит взгляд, то возвращая, то перемещая обратно на стену. И, собрав себя по кусочкам в более-менее работающую форму, коротко целует в уголок губ. Планировалось полностью в губы, но координация сбилась из-за волнения. Акутагава удивлённо пялится несколько секунд, выдыхая носом воздух. Сейчас это было как... Ответ? Взаимность? Понятное дело, что не отказ, потому что при отказе не обнимают и не целуют. Даже не учитывая факта того, что Ацуши открытый гей. — Не боишься, что нас могут увидеть? — Рюноскэ насмешливо фыркает и последние звуки заглушаются полноценным поцелуем. Дазай глупо хлопает ресницами, глядя вслед убегающему Чуе. Он не понимает, что происходит и почему. Всё было нормально, их отношения развивались и не собирались зацикливаться на месте. Чувства только укреплялись, свидания и проведённое время вместе увеличивалось. Осаму не понимал, как человек может быть настолько счастливым. А потом в какой-то момент Накахара усиленно пропадал и зачастую отказывался от встреч. Дазай на первых порах занялся самобичеванием, потом некоторый промежуток банально боялся начать разговор и разобраться. В данную секунду он по-прежнему не понимает ровным счётом ничего, решившись выяснить отношения с Чуей после занятий. На что получил в ответ поцелуй и обещание, что правда вскроется позже. Происходящее длится уже не первую неделю, далеко нет. Осаму не знает, что думать, но принимает решение слепо верить. Это всё, что ему остаётся. Любимый человек — единственный, кому в определённой ситуации приходится попытаться слепо поверить без объяснений. И Дазай верит. Верит, когда Чуя исчезает больше и не отвечает на сообщения до утра. Когда в дело вступают летние каникулы, на которых планировалось много гулять и проводить времени, а в итоге остаётся недосказанность и склонность Осаму к саморазрушению. Навязчивые мысли скребут острыми когтями черепную коробку, вызывая приступы жутко болезненной мигрени. Царапают душу ледяными иголками, пробивающими кости насквозь. Постепенно разрастаются чёрной всепоглощающей дырой ненависти к себе. Дазай съедает себя изнутри каждый божий день. Самокопание тянется тёмной густой нефтью по телу, покрывая с ног до головы невидимыми тёмными пятнами. Дазай не понимает, что сделал не так, однако уже чётко решил, что дело именно в нём. — Эй, Осаму? — Чуя трясёт за плечо, обращая внимание на свою персону. — Не спи. Идём давай. До моего дома немного осталось. Осаму кисло улыбается и кивает. И Накахара определённо видит, что с ним далеко не всё в порядке, но никак не реагирует, чем делает лишь хуже. Дазай старается не портить им первое за неделю свидание дома у Чуи. Они не виделись целую чёртову неделю и Осаму, признаться честно, безумно скучал. Накахара толкает плечом входную дверь, сбрасывая обувь. Озаки-сан дома не наблюдается — вероятно, пропадает на работе, как и всегда. Осаму мимолётно улыбается, вспоминая, сколько положительных воспоминаний связаны с этим домом. Буквально месяц назад они с Чуей пытались приготовить пирог по рецепту Коё, измазали друг друга мукой и решили забросить затею, попив чай с пиццей из доставки. Про ранние годы вообще можно умолчать. Чуя велит прикрыть глаза, когда усаживает Дазая на кровать в своей комнате. Странно складывается. Необычно, в сравнении с их привычными посиделками. Осаму слушается и закрывает веки, поджимая губы. Неизвестность немного пугает. Но Дазай всё ещё верит Накахаре. — Открывай. До твоего дня рождения осталось пару дней. Я не сдержался и отдал подарок заранее. Чуя улыбается до ушей — боги, сердце пропускает удар от одного вида — и протягивает небольшой футляр. Осаму открывает с настороженным выражением лица, не совсем осознавая, к чему всё сводится. Внутри оказываются аккуратные очки в квадратной серебристой оправе. Пальцы осторожно достают предмет, позволяя рассмотреть на свету. — Надень. Ну же, давай. — подгоняет Накахара, нетерпеливо кусая губы. У Чуи такой привычки не наблюдалось в обычное время. Значит, дело действительно серьёзное. Вдруг у него фетиш на парней в очках? Дазай вздыхает, прикрывает ресницы и надевает очки, поправляя указательным пальцем на переносице. Его глаза широко открываются от высшей степени абсолютного шока. Сначала дико слезятся с полной непривычки, болят и щиплят, будто на них вылели раскалённый жидкий металл. Приходится часто-часто моргать, дабы рассмотреть получше. — Боже... Боже, боже, боже... — судорожно шепчет Осаму, шмыгнув носом. Чуя остаётся заметно удовлетворённым произведённым эффектом. Дазай осматривает комнату. Цвета. Он видит цвета. Блеклые, без нормальной яркости, но видит оттенки. Видит, какой примерно оранжевый, какой коричневый, как шкаф, а какой... Боже, у Чуи настолько красивые глаза... Рыжие блеклые локоны обрамляют лицо и свисают к плечам. Очаровательные веснушки, потрясающе голубые глаза и слегка розоватые губы. — Ты... Ты такой красивый... — шепчет Осаму, едва ли не задыхаясь. Накахара смаргивает влагу с ресниц, прижимая Дазая в объятиях, сцеловывает с щёк влажные дорожки, потому что, оказывается, он плачет. Слёзы счастья безостановочным потоком текут из глаз. Осаму не может это контролировать. Осаму шепчет благодарности, слова любви, нежности, комплименты и целует, целует, целует. И сам подставляется под поцелуи. Руки Чуи трясутся, губы тоже. Улыбка освящает лицо и эмоции разрывают изнутри огромной лавиной. Специальные очки для людей, болеющих дальтонизмом, несут за собой кучу проблем. От заоблачной цены, особенно для таких редких случаев, до консультаций с врачом. Чуе удалось выведать у Мисс Агаты насчёт точного диагноза Дазая и сходить с ней на консультации по состоянию его зрения с монохромазией. Коё брала непосредственное участие и очень много помогала. Накахара бегал на постоянные подработки и старался заработать как можно больше, чтобы успеть ко дню рождения своего парня. И, если говорить совсем уж откровенно, немалую часть суммы Озаки добродушно позаимствовала. Чуя зарёкся, что при выпуске и поступлении в университет обязательно отдаст ей все деньги целиком. Дазай рыдает, словно ребёнок, при одной возможности посмотреть на возлюбленного взглядом полноценного человека, просто с полупрозрачным монохромным фильтром. Осаму говорит, что теперь сможет рисовать нормальные картины с реалистичной цветовой палитрой, где Чуя изображён во всей красе. Накахара крепко стискивает в объятиях, отвечает, что картины Дазая с особой изюминкой и самые красивые в этом грёбаном мире, и покачивает в попытках успокоить. Пока сам роняет капли горячих слёз в каштановые кудри, зарывшись в них лицом. Они целуются много. Действительно много. Кажется, за всё время отношений поцелуев на счету было меньше, чем за один этот вечер. Они целуются до опухших покрасневших губ. До слабого головокружения от нехватки кислорода в лёгких. От бесконечных признаний и ласковых слов по отношению друг к другу и попутно проскакивающих извинений. Они счастливы вместе. Потому что Осаму безгранично любит. И Чуя безоговорочно любит в ответ.