blood in the wine

      Он скучал по тяжести этого клинка.       Пальцы Навуходоносора обхватывают богатую гравировку на рукояти, и он позволяет себе сдержанно улыбнуться при виде великолепного блеска белой руды и драгоценных камней.       Когда-то это был его любимый кинжал. Он сам подобрал его после того, как сровнял с землёй соседнее королевство, положив начало своему завоеванию и будущему вечному правлению. Что он мог сказать? Навуходоносор всегда был неравнодушен к эстетике, а ремесло соседей компенсировало их запущенную дикость. Именно поэтому он забрал их к себе, позволил им жить и служить лучшей цели. Да, он оказал им услугу. Самое меньшее, что мог получить взамен, — это ключ к искусству их предков. В конце концов, любое знание — это ещё и преимущество, а Восходящее Солнце мало чем дорожит больше, чем властью.       Золотистые глаза вспыхивают, переводя взгляд с острого конца лезвия на стройное тело, заботливо поданное ему, как дар, и Навуходоносор почти смеётся.       В самом деле, мало что ему дорого.       Спина Хелеля прогибается, когда пальцы скользят по ней, поглаживая каждый выступающий позвонок. Какое капризное, избалованное создание, прогнившее до глубины души. Это была его идея; он вложил клинок в руки Навуходоносора, прекрасно зная, что дорогой брат в последнее время почти ни в чём не отказывал. А зачем? Не было смысла, Хелель обычно был хорошим. Хорошим для него, порочным для других.       Навуходоносору нужно было только сказать слово — и тот прыгнул бы. Только сказать слово — и Хелель перерезал бы себе горло, если это принесёт удовлетворение. Подумать только, Навуходоносор когда-то задумывался отпустить его…       От этого, конечно, было бы больше вреда, чем пользы.       — Брат, — тихий жалобный шёпот вырывается из нечестивых уст, и он позволяет себе увлечься этим. Навуходоносор понимает, чего тот хочет; распознаёт его призывы и невысказанную мольбу на его губах.       Он убирает пальцы, брови приподнимаются от смеха при виде понуро опущенной головы Хелеля и его ладоней, сжимающих в кулаках шёлковые простыни их кровати. Навуходоносор знает, что его близнецу это нравится, несмотря на всю наигранность, — тот не любит ничего больше, чем возбуждение отказом, и всегда жаждет наказания. На самом деле, что бы ни сделал Навуходоносор, Хелелю это понравилось бы — и сама мысль об этом наполняет его наслаждением, возбуждающим и разрушительным.       — Замолчи, — твёрдо произносит Навуходоносор, не обращая внимания на настойчивый трепет в груди, чтобы сосредоточиться. Он становится таким же нетерпеливым, как и Хелель, не так ли? Ужасно, но каждое из его пренебрежений обязательно отразится и на нём самом. — И не двигайся.       Конечно, вполне естественно, что тот делает так, как говорит Навуходоносор, вставая на четвереньки и издавая лишь страстный вздох. Его брат бесстыден, беззастенчив, желает покрасоваться в надежде соблазнить. Но Навуходоносор не скажет ему, что это работает. Не даст ни малейшего намёка на свой блуждающий взгляд, следящий за каждым изгибом и контуром тела. Хелель, которому не повезло, вынужден довольствоваться сдержанным благоговением.       Навуходоносор задумчиво хмыкает, находя собственное болезненное удовольствие в дрожи, нарушающей равновесие его близнеца. Зрелище прекрасное, несмотря на то что Хелель далеко не чистый лист. Нет, он полон шрамов самых разных форм и цветов. Плоды войны, ведь его гениальный брат — такой же безжалостный генерал, как и обольстительный искуситель.       Навуходоносор хорошо с ними знаком. Он проводит по ним снова и снова исключительно для того, чтобы понаблюдать, как Хелель извивается. Безостановочно, ревниво. В конце концов, они существуют ради Навуходоносора. От резких, беспорядочных линий, которыми испещрены руки и ноги, до изрезанной кожи на горле. Возможно, они принадлежат ему.       Однако спина Хелеля рассказывает совсем другую историю.       С древних времён существует поверье: шрамы на спине — позор воина, что верная смерть предпочтительнее трусости или неподготовленности.       Это старое, отжившее своё изречение, но каждый солдат Света принимает его близко к сердцу, и Хелель — не исключение. Если бы он потерпел неудачу, то это плохо отразилось бы на тщательно разработанной Навуходоносором парадигме. Он стал бы разочарованием, не достойным называться братом. Стал бы презренным чёртовым неудачником, который не может вести себя так, как ему положено, и не соответствует стандартам Утопии. Оставленный умирать и гнить. Избегаемый, ненавидимый, проклинаемый…       Но Хелель знает лучше и беспокоится об этом больше, чем кто-либо другой. Вот почему Навуходоносор награждает его. Позволяет развязывать войны и проводить свои проклятые исследования, потому что тот остаётся таким сговорчивым, послушным до мелочей. Дикая адская гончая и озорной щенок. Навуходоносору очень нравится разительный контраст между тем, как его брат выпрашивает лакомство, будучи вымазанным в крови из-за резни.       Как ужасно с его стороны! Позволять такое поведение так часто, как Навуходоносор это делает. Чтобы побаловать его, и всё. Но он любит своего сломленного близнеца, и нет солнца без луны, и нет света без следующей за ним тени. Они невероятно тесно связаны друг с другом. Не в силах вырваться на свободу, к добру это или к худу.       Ладонь опускается на изгиб поясницы Хелеля, клинок Навуходоносора касается его кожи. Это ласка, нежное прикосновение тупого конца лезвия, которое одним быстрым движением проходит вдоль позвоночника по всей длине, и при этом его близнеца пробирает дрожь. Жадный, такой ужасно жадный до жестокости ножа и безраздельного внимания Навуходоносора.       — Веди себя прилично, — это короткое предупреждение похоже больше на перформатив, чем на настоящий упрёк, что подтверждают пальцы, с обожанием выводящие круги на его коже, когда остриё упирается в ещё незапятнанную шею.       Это творит чудеса, заставляя его брата покорно подчиняться, оставаясь совершенно неподвижным. Похожий на куклу, которой можно управлять в мельчайших деталях, сочетая строгость и заботу. Боль и наслаждение, сменяющие друг друга, призваны держать чувства на пределе, а разум — в сосредоточении. Ни один из них не хотел бы, чтобы всё было по-другому, — только так.       Хелель прикусывает язык, чтобы сдержать рвущиеся наружу всхлипы, потому что Навуходоносор велел ему замолчать, до крови царапает ногтями ладони, выполняя приказ не двигаться. Единственное, что ускользает от контроля, — это влажный член, подёргивающийся, когда Навуходоносор твёрдой рукой начинает вырезать на его коже первую букву своего имени.       Это долгий, бессмысленно мучительный процесс, но его брат настоял на том, чтобы стать помеченным. Он так настойчиво просил об этом, что был готов тащиться куда угодно, хвастаться и торжествовать по поводу того, кому принадлежит, прихватив с собой специальный крой одежды — всё, что угодно, лишь бы люди увидели совершенно новые шрамы на его спине.       Хватка Навуходоносора становится грубой, и Хелель вздыхает, зарываясь лицом в простыни. «Сейчас трудно притворяться, не так ли?», — Навуходоносор оценивает прекрасный кармин, окрашивающий его кожу, и то, как он отчаянно сжимает зубы. Когда захочет, Хелель может быть очень обаятельным: роскошные пряди цвета лунного сияния, свободно ниспадающие на плечи, и притворные слёзы, грозящие пролиться крупными каплями. Более скромный человек был бы околдован, но Навуходоносор распознаёт его намерения и режет глубже.       — Пожалуйста, — он весь в беспорядке, истекает кровью и предэякулятом. Прекрасный хаос из стеклянных глаз и вишнёвых губ; готовый к тому, чтобы его взяли.       Такой нуждающийся.       — Ещё нет, — отказывает ему Навуходоносор, поглощённый разрезанием кожи, чтобы обнажить то, что находится под ней.       Резкий запах ржавого железа и тяжёлое дыхание Хелеля волнует. Даже опьяняет. Соблазнительное движение его спины, изо всех сил старающейся не поддаться искушению и не прижаться к кинжалу, рассекающему плоть.       Губы Навуходоносора приподнимаются, он не торопится. Осторожен с каждым штрихом, делая его прекрасным. Он никогда раньше не был так доволен своим почерком, никогда не был так доволен качеством своей подписи, как сейчас. Это искусное творение, если возможно так выразиться, истинное мастерство работы с самым изысканным полотном. Он ослабляет хватку на талии Хелеля, поднимает руку, чтобы прикоснуться пальцами к свежим порезам, огладить раны, и слышит, как тающее самообладание его близнеца, наконец, трескается с пронзительным криком.       Его бедра дёргаются, толкаясь в пустоту, он жаждет прикосновений, но Навуходоносор не даёт ему остального. Хелель должен быть безупречен.       — Ещё парочку. — Он едва узнаёт свой собственный пылкий шёпот, невысокий от желания. Это заставляет его брата изнемогать сильнее, чем от мучительных пыток, и Навуходоносору это нравится. Та власть, которой обладает над ним.       Он «Король», потому что он «Бог», а Хелель должен быть его самым преданным «почитателем». Только многолетняя дисциплина заставляет продолжать писать, очаровываясь собственным именем, расцветающим алым цветом, и жалобными всхлипываниями Хелеля.       — Вот и всё, — бормочет Навуходоносор, взмахивая клинком, чтобы вонзить лезвие, едва не нанеся серьёзную травму. Хелель мог бы это выдержать, верно? Если бы решил оцарапать кость. Разорвать его на части, тщательно и безжалостно. Навуходоносор не так опытен, как его близнец, когда дело касается мяса и внутренностей, но знает достаточно. Более чем достаточно, чтобы при желании расчленить его живьём, если бы захотел, — если это принесло бы нечто большее, чем самоудовлетворение. — До сих пор ты вёл себя хорошо.       Хелель гордится этой вялой похвалой, и на этот раз Навуходоносор не утруждает себя тем, чтобы скрыть весёлый смех, который вырывается из груди. Самый довольный, самый высокомерный — как может не быть таким, когда весь мир лежит у ног, а его брат охотно отдаёт свой символический поводок?       Последний надрез делает мучительно медленно; Навуходоносор задерживает дыхание, делая его длинным, смещённым вправо, чуть глубже, чем остальные линии, обрамляющие позвоночник, и Хелель задыхается, когда он заканчивает, тает от прикосновения, когда Навуходоносор выпускает клинок из рук, позволяя тому упасть куда-то поверх промокших от крови простыней.       — Как это выглядит? — Его неисправимый брат произносит слова невнятно, вжимаясь щекой в матрас, а тело вздрагивает от пережитых потрясений.       Взгляд Навуходоносора скользит от изувеченной спины Хелеля к его слабеющему члену. Близнец широко раздвигает ноги в безмолвной просьбе.       — Я сказал тебе молчать, — но в ответе не хватает резкости, и окровавленные пальцы сами собой впиваются в упругие бёдра Хелеля, машинально сминая их, прежде чем раздвинуть ещё сильнее. Неудивительно. В плохом поведении его брата виноват только сам Навуходоносор.       — Да брось, — умоляет Хелель с жарким шипением, подползая ближе и прижимаясь к теплу его ладоней, словно ненасытный змей.       Ничего страшного. Навуходоносор давным-давно вырвал его ядовитые клыки.       — Не хуже идеала.       Очевидно. Хелель просто старается выпросить хоть какую-то реакцию, и получает её, когда руки Навуходоносора приподнимают его бёдра, разжигая жаркую боль от нанесённых ран. Последовавшее за этим всхлипывание стоит того, чтобы на секунду прервать игру.       Навуходоносор не делает ничего другого, кроме как пристально наблюдает за растекающейся кровью. Следит за тем, как она разливается по позвоночнику и пачкает длинные красивые волосы Хелеля. Сердце Навуходоносора бешено колотится в груди, сотрясаясь, когда влага стекает по шее, окрашивая румяную кожу.       Ностальгия захлёстывает его. Сколько месяцев прошло с тех пор, как он снова сделал свой выбор?       — Как бы ты хотел?       Он нечасто даёт Хелелю варианты, потому что не имеет большую потребность в них, — привык любым способом получать всё, что хочет. По правде говоря, это была скорее мера контроля. Обходной путь Навуходоносора, чтобы держать своего близнеца прикованным к себе, не оставляя ни единого шанса когда-либо избавиться от всезнающего, всевидящего влияния.       Он не может сказать, что удивлён тем, как Хелель блестяще это выдерживает:       — Затрахай меня до смерти, — в золотистом взгляде не остаётся места для сомнений: он абсолютно откровенен.       Грубо — именно так, как ожидалось.       Навуходоносор быстро избавляется от робости, поскольку она уже не выглядит уместно. Встречается лицом к лицу с быстрым ритмом собственного дыхания и жаром, скручивающимся внизу живота. Член Навуходоносора пульсирует, натягивая ткань штанов. Он был твёрд ещё с тех пор, как впервые прикоснулся кинжалом к коже Хелеля, но только сейчас позволяет своей похоти разбушеваться. Словно адский огонь, сеющий хаос, раскалённый добела и губительный. Порочный по своей природе. Абсолютно отвратительный.       Он не добр к своему близнецу — никогда не был по-настоящему добр к нему, но особенно сейчас, когда зачёрпывает тёплую, вязкую кровь пальцами, не обращая внимания на болезненные вздохи Хелеля и его жалкие извивания. «Ему это нравится, не так ли?», — вот почему брат напрягает свои пальцы, выгибая спину и подставляя себя Навуходоносору на растерзание. Что он с радостью и делает, эгоистичный до глубины души.       Его рука опускается, ощупывает округлые ягодицы Хелеля, чтобы раздвинуть их большими пальцами, и Навуходоносор улыбается при виде его отверстия. Такое влажное, заранее тщательно смазанное маслом специально для этого. Почти компенсирует горькое разочарование от невозможности разорвать его изнутри, — это уже другой случай, конечно. Оторвать себя от Хелеля сейчас гораздо сложнее, чем просто позволить ему забраться к себе на колени и получить член.       И масло, и кровь способствуют скольжению, но всё равно это непросто, когда пальцы проникают внутрь по двое за раз. Хелель судорожно дышит, повреждённые ладони с трудом удерживают его на весу, пока он двигает бёдрами навстречу. Это хорошо, потому что Навуходоносор не собирается расслаблять его трепещущие мышцы, заставляя мягкие, бархатистые стенки раздвигаться, чтобы принять его всего. Принимать полностью, пока не станет больно. Взять больше, чем тот сможет вынести, а потом заставить поблагодарить за это.       — Глубже, — голос Хелеля хриплый, но не разочаровывает. Никогда бы не смог. Прячет лицо в испачканный шёлк, покачивает бёдрами, чтобы принять пальцы ещё глубже, сильнее трахнуть себя ими с надеждой уткнуть в нужное место. Он пылает жаром, и становится ещё жарче, когда Навуходоносор вводит третий палец в его голодное тело, проталкивая и выталкивая, заворожённый видом того, как они исчезают внутри.       Это всегда интересное зрелище: видеть, как Хелель теряется под натиском боли и удовольствия. Как дрожит, растягивая раны и истекая кровью, но его бёдра не прекращают стремиться к Навуходоносору, несмотря на то, что он постоянно находится на грани потери сознания. Ха, как очаровательно. Однажды он действительно умрёт, пытаясь развлечь брата. Или, скорее, будет близок к этому. Хелель не может умереть, как ради Навуходоносора, так и в буквальном смысле этого слова.       Его пальцы выскальзывают с влажным звуком, ужасающая смесь из излишков масла и запёкшейся крови вытекает из задницы Хелеля, струясь по его бледным бёдрам и смешиваясь с грязной влагой, растекающейся около колен. Он — воплощение разврата, когда поднимает голову и встречается с восхищённым взглядом Навуходоносора.       — Я как раз собирался кончить, — такая слабая жалоба. Даже скорее скулёж. Навуходоносор не мог не заметить, как покрасневшие глаза оглядывают его одетое тело, задерживаясь на руках, сверкнув, пока он расстёгивает штаны, чтобы вытащить член.       — Нет. — По крайней мере, не из-за пары пальцев. Не тогда, когда хочется совсем другого.       Его это вполне устраивает, ведь Навуходоносор не отличается особым терпением даже в обычные дни, и, чёрт возьми, у него хватило бы ума перейти к привычным сексуальным утехам, когда либидо затуманивает мысли. К тому же он жаден, ненасытен, более амбициозен, чем кто-либо другой. Когда туман рассеивает сдержанность, а кольцо мышц Хелеля обхватывает головку его члена, в тот момент, как он пристраивается, то просто нет другого выбора. В другой раз, в другой день — у них впереди ещё много дней, не так ли?       Хелель всхлипывает, когда близнец резким толчком проскальзывает внутрь, сразу же сильно сжимаясь вокруг его члена, побуждая двигаться быстрее, одновременно двигая бёдрами в попытке сдвинуться с места, чтобы заставить Навуходоносора трахать его быстрее, сильнее, отчаянно желая, чтобы тот вонзился в самую глубину его тела и упёрся плотью в то место, которое заставляет рот наполняться слюной, а член — истекать естественной смазкой между ног.       Бёдра горят, а по спине стекает пот, но Навуходоносор не останавливается. Не может оторвать глаз от спины Хелеля, изогнутой так, чтобы получить больше наслаждения. И он такой тёплый внутри, соблазнительно влажный и плотно обхватывающий всю длину. Подходит ему как влитой. Как свободный сосуд, готовый к тому, чтобы его наполнили. Навуходоносору даже не нужно прикасаться к нему спереди, чтобы заставить кончить.       — Используй меня, — выдыхает Хелель, постанывая от каждого движения члена; от рук, вцепляющихся в его поясницу, оставляющих отметины за отметинами, — тёмно-фиолетовые в сочетании с красными подтёками на его спине.       Его клеймо. Раны со временем затянутся, но ничто не сможет заставить их полностью исчезнуть — следы должны остаться навсегда. Навуходоносор стонет, у него кружится голова, он погружается внутрь на всю длину, в то время как Хелель щедро сжимает его, несмотря на то, что конечности, переполненные наслаждением, отказывают. Возможно, сейчас все остальные мышцы его тела никуда не годны, но Хелель скорее выколет себе глаза и вырвет язык, чем позволит брату остаться неудовлетворённым.       Это знание изводит его, убивая всё, что осталось от напряжённого выражения лица, пусть и на минуту. Навуходоносор должен заставить своего брата кончить, чтобы тот не оказался в невыносимом положении, и поэтому он изгаляется над его телом, стремится взбудоражить и испортить, притягивает Хелеля к себе, скользит рукой по изгибу его бедра и упирается ладонью в низ живота, словно чувствует, как глубоко проникает плотью внутрь.       — Хелель, — бормочет его имя и чувствует, как по телу пробегает дрожь. С ним так легко. Навуходоносор наклоняется осторожно, чтобы не задеть Священное Писание у того на спине, целует раковину уха и требует: — Кончай.       Что Хелель и делает, конечно же, испытывая оргазм, когда Навуходоносор прижимает его к себе и проникает обратно внутрь, как будто ему там самое место.       — Я люблю тебя, — ошеломлённо бормочет его брат, насаживаясь на член, растягивающий его до предела. Это то, чего он хочет больше всего, — боль от перевозбуждения настолько сильна, что заставляет всхлипывать. — Я люблю тебя...       Навуходоносор натягивает его волосы и целует, заставляя замолчать, добиваясь желаемого жёсткими, беспощадными движениями, вжимая своего близнеца в матрас. Он кусается, когда привычное напряжение скручивается внутри и разливается безошибочно узнаваемым привкусом металла.       Голова кружится, когда отстраняется; семя вытекает из влажного отверстия Хелеля, а сам он лежит, удовлетворённый, как и должно быть. До тех пор, пока не приходит в себя и не бросается на Навуходоносора, демонстрируя свою впечатляющую силу, нависая над его коленями, несмотря на дрожь в бёдрах и серьёзное повреждение плоти.       — Тебе нужно отдохнуть, — вздыхает Навуходоносор, понимая, что эти слова бесполезны. Как только Хелель вцепится когтями в то, что ему действительно нужно, с ним станет невозможно справиться.       — Бывало и хуже, — пожимает плечами его близнец, и Навуходоносор, запыхавшийся и знающий, что это утверждение — правда, не может ничего поделать, кроме как согласиться с этими словами. Он бессилен. — Это всего лишь несколько царапин, братец.       В его голосе слышится вызов, который раздражает Навуходоносора ещё больше, когда грязные пальцы тянутся к чувствительному члену, пытаясь вновь возбудить.       Ненасытный лис.       — Не порти дело моих рук, — предупреждает его Навуходоносор, хотя и уверен, что это бессмысленно. Член подёргивается в ладони Хелеля — он уже проиграл.       — Я бы никогда не смог! — Взмахнув ресницами, Хелель наклоняет голову, чтобы коснуться губами его плоти. — Я займусь этим в первую очередь после того, как мы закончим.       Навуходоносор сжимает зубы, когда эти порочные пальцы смыкаются вокруг члена именно так, как ему нравится.       Ночь будет долгой.