Лебеди

ТК сидел и пялил в экран. Крутили программу по кулинарии. Мы ее любили. ТК любил готовить, а я — есть. Особенно то, что он готовил. Из головы не выходил Питер. Я не любил, когда кто-то нарушал мое душевное равновесие, и давно не был ребёнком, но почему-то опять напало это состояние. Я долго отказывался от влюбленности — из-за страха снова обжечся — но понял, что мир, в котором ты никого не любишь, скучен и сер. Этот мир представлял собой стабильность, необходимую моей расшатанной психике, но был ложью. Чем меньше вещей происходило, тем больше мне хотелось, чтоб что-то произошло. Не знаю, как это работает. Я отличный наблюдател, но не рассуждатель. Особенно в отношении себя. ТК налоняется, кладет голову мне на колени. Я ворошу его волосы. Жесткие, выжженные от краски. ТК был единственным, к кому я не чувствовал романтического интереса. Единственный человек, который остался со мной после того случая. Взгляд переместился на экран. Тяжесть его головы распространяла на коленях тепло, клонила в сон. Под шум телевизора я не заметил, как уснул. В сонном бреду я слышал, как телевизор выключился. Шуршание пледа. Стало тепло. Рука ТК на моем плече ощущалась далеко. Я погрузился в сон.

***

Весна — хорошая пора, когда ты находишь силы её любить. Пение птиц может раздражать, нравиться или не откликаться, но оно никогда не оставит равнодушным, если в тебе находятся силы оглянуться вокруг. От ТК я уехал после полудня: он настаивал «Останься ещё», но я отказался. Даже если я хотел остаться — хотел чего-либо — всегда в себе это подавлял. Остаток дня прошёл сквозь пальцы. Люси убежала в клуб, оставив меня вариться. Утро воскресенья я проспал в лени, отобедал и снова уснул. Наступил вечер. Утром — на работу. Просыпаться принципиально не хотелось. Зачем, если встречает меня работа, а провожает — усталость? Чем ближе подбиралась ночь, тем сильнее простреливал желудок. Подобие опоссума больше не получалось изображать: желудок проделал в груди дыру. Я не умылся, не расчесался и пошел, в чем спал. Было холодно; весна только началась. Улицы пустовали, фонари горели жёлтым. Сияла вывеска круглосуточного. Не помню, что взял, не запомнил продавца и сколько заплатил. Вышел и сел на лавку в парке. Луна светила бледно, острым серпом указывая на дом — звезды вокруг неё мигали, как лампочки. Захотелось лечь и уснуть прямо тут: немного прохладно, звезды светят, тихо и свежо. Голова тяжелела, чем больше я об этом думал. Рядом кто-то сел. — Не поздно для прогулок? Я вмиг протрезвел. Обернулся. — Питер? Его лицо было радостным. — Привет. — Привет, — ответил я рассеянно. Повисла пауза. — Что ты тут делаешь? — Вышел в магазин. — А где пакет? — Развернулся, когда увидел тебя. Я помолчал. Взгляд поднялся на фонарь, висящий над нами. Под ним кружились мошки. — Что купил? — он указал на мой пакет. Я почувствовал что-то странное от этого простого вопроса. Мы заглянули внутрь. Обнаружили лапшу, яблочный сок, батончик и жвачку. — У них редко бывает что-то непросроченное, — заметил он. Я мыкнул. Что есть, то есть. — Часто выбираешься в такую познь? — Нет. Я больше ничего не сказал. Он молчал, затем протянул руку к моей голове. Я заставил себя не отшатнуться, и он смахнул перо. От подушки — понял я. И покрылся жаром. Вдруг понял, как неряшливо выгляжу. Грязный, сонный и помятый. — Проводить тебя до дома? — Боишься, что меня убьют или пользуешься возможностью? — И то, и другое. — Хотя бы честно. Питер улыбнулся. Встал. Его рука теплая, и я поймал себя на мысли, что его появление сделало мои мысли легче. О работе, делах и учебе вдруг стало легче думать. — Ты недалеко живешь? — Да, — отвечает он медленно, — через квартал. Я киваю. Он протягивает руку, но чтобы взять пакет. Передаю с смешком: — Ты палишься. — Рад, что ты заметил. — Ты встречался с девушками? — Нет, — отвечает он после озадаченной паузы. — А ухаживаешь, как за ними. — Я ни за кем не ухаживал, поэтому не знаю. Просто… не хочу, чтоб тебе было тяжело? — Пакет не тяжёлый. — Все равно. Он ведь что-то весит. Его неуклюжие попытки оправдаться смешили и вызывали жалость. — Теперь до конца жизни будешь носить мои пакеты? — попытался я его отстранить. — А ты позволишь? — А ты не против? — А ты позволишь? Он смотрит на меня так, будто я действительно могу решить такую вещь как «навсегда». — Я не против. Мы больше ничего не говорим. Вскоре доходим до дома. Забирая пакет, я рассеянно думаю, что расставаться не хочется. С ним тепло, как от фонаря, который светит в темноте. Смотрю на него, собравшегося уйти. — Может… попьешь воды и пойдешь? Он качает головой. — Нет, спасибо. Ты уставший. Лучше пойди и поспи. — Я такой, потому что спал весь день. Его глаза округляются, затем он смеется. Игнорирую забившееся сердце. — Что, не ожидал? — Нет, просто… это мило. — Ты единственный, кто может назвать мой вид «милым». Он улыбается: — Это мило, но позаботься о себе. Дневной сон — хорошо, но не когда затягивается на 12 часов. Я закатываю глаза, открывая подъезд. — Хорошо, босс. — Спокойной ночи, Эдди. Я задерживаюсь, прежде чем войти внутрь. — Спокойной ночи, Питер. Лежа на кровати я замечаю, что дышать стало легче. На грани сознания, задаюсь вопросом, где Люси, но не успеваю зацепиться за эту мысль, как проваливаюсь в сон.

***

Утро началось сумасшедше. Пришлось за час до работы сделать все то, что я откладывал все выходные: искупаться, закинуть стирку, поесть и прибраться. Люси оказывается у себя в комнате, дрыхнущая без задних ног. На дороге меня чуть не сбивает автобус. За две минуты до смены приводит в себя ТК. Выходные — не отдых, а бегство от реальности, которое позволяет мне не сойти с ума. В семь утра понедельника цикл возобновляется, и я знаю, что опять все выходные проведу бессмысленно. Но в этот раз что-то меняется. Я оглядываюсь на входную дверь чаще, чем обычно, и думаю о Питере больше, чем положено думать незнакомцах. Я подавляю меньше мыслей и позволяю себе дышать глубже. Это тотальная ошибка, и я позволяю себе её игнорировать. Много времени прошло с тех пор, как я позволял себе чувствовать. Это как отравленная вода: умереть от жажды или от неё. — Эдди, — ТК называет мое имя странно: «Э» тянется долго, а «И» — едва. Я узнаю его зов среди тысяч. — Перерыв. Питера нет. Мне страшно, что я замечаю его отсутствие. Пока клиентов нет, мы прячемся за стойкой. ТК заваривает лапшу. — Оплатил аренду? — Нет. ЗП придет — оплачу. — А Люси? — Обещает найти работу. — Полгода. Мы оба понимаем, что я дурак: но не потому что не понимаю, что меня дурят, а потому что не хочу с этим ничего делать. Поди пойми что хуже. — Я думал… может. Я переселюсь к тебе? Будем жить вместе. А Люси, если не найдет деньги в ближайшее время, пусть съезжает. Я неуверенно смотрю на него. — Это надо обсудить с Доном. — Я обсужу. — Я не знаю, — Люси было жалко. Она дура. А ТК умел жить. — Не хочешь? — Да нет. Просто жалко её. — А себя не жалко? Он прав. Всегда прав. Заботится обо мне больше, чем я о себе. — Я… я поговорю с Доном, если она в этом месяце не заплатит, — вынуждаю себя ответить.