Глава 1.
10 сентября 2024 г., 21:58
***
Глубокие и длинные, точно как острие лучше всех заточенного клинка, раны от когтей Хулэя остро пульсировали под слоем бинтов, плотно обвивающих грудь Цзяоцю. Охлаждающая горячие края поврежденной кожи, мазь имела консистенцию чуть липкого сока и пахла тяжелыми травами, чей густой и горьковатый запах витал по палате. Под пальцами хрустящая от чистоты и свежести простынь ощутимо щекотала нежностью указательный и безымянный, которыми бесцельно провели по ткани от самой недалеко лежащей у изголовья подушки до края кровати. С крохотными заживающими царапинами на подушечках пальцев движения приносили отрезвляющую сейчас приятную боль, которая, в отличие от той, что горела на груди и полыхала в венах, напоминала не о том, как проиграл, а о том, где выиграл. Пробивающиеся сквозь белоснежные шторы палаты лучи солнца жгли глаза. Казалось, под закрытыми веками они пронзали глазные яблоки не хуже когтей и клыков Вожака борисинцев, вспарывающих кожу фоксианца точно кухонным ножом по мягкому маслу. Хулэй, пировавший кровью своего извечного врага, звериной пастью вкушая ее у яремной венки с силой склонившейся вбок хрупкой шеи, тогда с наигранным снисхождением сжимал огромной лапой его голову — перебирал растрепанные и окровавленные пряди, острием когтей вонзался в скальп, готовый разломать ее как куриное яйцо, и бесконечно говорил что-то о том, что извечные враги — значит враги посмертно. Кто, как не целитель, не мог не знать, насколько опасно близко находилась пасть Хулэя у его шеи? — с какой легкостью его шея могла хрустнуть, проломиться и повиснуть на одних мышцах под давлением зубов. Кто, как не целитель, не знал, что шрам от челюсти зверя не исчезнет так просто ни после смерти, ни в течение жизни? — каждая выемка от клыков, каждый след от разорванных мышц в форме полумесяца будут преследовать еще много-много лет. На радость мертвого Вожака и позор живого лекаря. Цзяоцю, убрав руки за спину, стоял перед окном и слушал, как колыхались на ветру шторы и как пульсацией отдавался каждый порез на теле. А что ему оставалось делать кроме того, как слушать? — И вот ты снова здесь, — кисточка уха фоксианца слегка дергается при звуке нарочно громко раздавшегося вздоха постороннего, которого, казалось бы, до этого в помещении не могло быть. Не оборачиваясь и продолжая сжимать за спиной веер, он тихо продолжает: — Встреча с генералом Фэйсяо уже закончена, Моцзэ. Но ты, как и перед ней, продолжаешь молчаливо стоять рядом со мной. Тебе есть, что сказать? Как теневой страж Яоцина, мужчина прекрасно умел скрывать свое присутствие и местонахождение от врагов и во время одиночных миссий, требовавших скрытности. В свободное время, конечно же, Моцзэ тоже не раз прибегал к своим способностям, однако со временем в присутствии целителя тот все меньше и меньше к ним обращался. Ведь рядом не было никаких врагов, рядом были близкие, самый близкий. Так что сейчас Цзяоцю было неведомо, от чего же мужчина ведет себя столь, позвольте подобрать слово… осторожно. Как впервые дни их знакомства, когда все, что мог добиться лис от молчаливого человека это хмурый взгляд на приветствие. — Цзяоцю, — голос Моцзэ слегка хриплый, но, вопреки ожиданиям, твердый и достаточно громкий. Цзяоцю слегка ведет плечом, когда чувствует за спиной остановившегося стража, и по глупости представляет, что вот сейчас тот наверняка привычно поджимает губы, незаметно сжимает руки в кулаки и хмурится так очаровательно, как умеет делать только он именно тогда, когда ему что-то не нравится или он чем-то обеспокоен. — Разве целители не говорили, что тебе все еще нужен постельный режим? Сделав глубокий вдох и улыбнувшись, фоксианец ответно спрашивает, в мгле проникшего в его глаза яда за закрытыми веками следя за тем, как белоснежные шторы, танцуя, пытаюся коснуться вуалью его головы — головы, которая совсем недавно могла превратиться в мелкие осколки яичной скорлупы. — Разве мой теневой страж забыл, что я и сам прекрасно могу оценить свое состояние? — несмотря на то, как вопрос мог прозвучать, голос Цзяоцю звучал мягко и спокойно. Как не могли вести себя спокойно его собственные мелко дрожащие весь разговор руки, которыми он упрямо за спиной сжимал веер до побеления в костяшках. Насколько же жалко он себя чувствовал, когда не мог справиться с такой мелочью, как свои же эмоции, которые делали тело слабым, а мысли спутанными. — Сейчас моей жизни ничего не угрожает, чего еще мне следует бояться? Скажи мне, Моцзэ? Как же тогда ему удастся набраться сил для того, чтобы продолжить искать способ вылечить генерала Фэйсяо, если он не в силах, как подобает целителю, спасшему и погубшему многих, отринуть эмоции прочь? Как скоро получится взять чувства, мешавшие его главной цели, под контроль? Как скоро вся та боль, пронзающая его тело, слепившая его глаза, уйдет? Когда же Цзяоцю сможет открыть глаза… — Цзяоцю, — когда поверх сжавших веер рук вдруг ложатся чужие ладони, на секунду ему чудится, что яд в его венах проник в мозг и стал путать сознание, но тело, прижавшееся к его спине, принадлежит живому, а кожа лишенной извечной перчатки чужой руки — как никогда реальна. Моцзэ — реален. … и увидеть вновь? Моцзэ, помешанный на чистоте, снимавший перчатки лишь для того, чтобы очиститься от крови и грязи, настоящий. — Цзяоцю, — еще раз твердо повторяют практически над его затрепетавшимся кончиком лисьего уха, не говоря ни слова ни о увиденном, ни о чувстве пушистого хвоста фоксианца, отчего-то ставшего неконтролируемо тереться мягкостью об чужие бедра. Какой позор, Цзяоцю, — все будет хорошо. Мы справимся. Мы спасем тебя, целитель — ты, я, генерал Фейсяо — мы не оставим все это просто так. — Справимся с чем, Моцзэ? Я, как лекарь, продолжу спасать жизни, и никакая слепота мне не… — сделав судорожный вдох, не выдержав, он резко оборачивается и поднимает голову, открывая глаза — привычно, с таким приятным ожиданием, как делал всегда, когда хотел увидеть лицо того, кто со временем незаметно все сильнее и сильнее начал проникать в сердце. Но фоксианец лишь поджимает рот, вонзаясь зубами в нижнюю губу. Выдыхает и с легкой дрожью улыбается. Тьма перед ним трепещет и весело спрашивает: А действительно ли реален тот, кто не видим глазам и не слышен слуху? — Ничего, ничего, — покачав головой, Цзяоцю закрывает веки и поворачивает голову вправо, точно уходя от разговора, но неожиданно Моцзэ мягко накрывает покрытыми шрамами ладонями его щеки и осторожно возвращает голову в прежнее положение. Так мягко и трепетно, как не делали никогда руки отнимающего жизни к тому, кто эти жизни возвращал. Длинные лисьи ушки внезапно встают в длину, а веер падает на пол. — В первую очередь в подобных ситуациях ты всегда думаешь о том, можешь ли ты быть полезен другим, — тихо произносит Моцзэ, подушечкой большого пальца поглаживая чужую щеку. Его голос становится все ближе и ближе, сердце Цзяоцю стучит все сильнее и сильнее, когда мужчина заканчивает, губами касаясь лба: — Так же, как я после каждой твоей раны всегда в первую очередь думаю о том, могу ли я сделать что-то, чтобы тебе не было больно. Что-то, чтобы помочь тебе. Ты и я неизменны. Поэтому… Его губы, оставившие легкий поцелуй на лбу, вновь открываются. — … что я могу сделать для тебя, Цзяоцю? Ладонь фоксианца, впервые за долгое время не дрожащая, медленно поднимется, касается кончиками подбородка, обводит нос, прежде чем аккуратно ложится поверх доверчиво прикрывшихся век. — Просто будь собой, Моцзэ, — подушечки пальцев еще пару мгновений слепо поглаживают веко, прежде чем, одумавшись, опускаются на крепкое плечо все это время послушно не двигающегося теневого стража. Будь тем, чего я лишился. — Рядом с тобой — всегда. И тем, что ты клянешься вернуть.***
