Нереальность

Иногда мир кажется ненастоящим. Санеми лежит, обласканный летним солнцем, тёплым ветром и мягкой луговой травой, лениво наблюдая за тем, как Гию пытается влезть на дикую яблоню. Трудно, наверное, справляться одной рукой; Шиназугава может помочь (в конце концов, в последней битве он почти не потерял ничего важного), но не видит смысла. Томиока ненавидит, когда его считают калекой. Поляна за лесом слишком яркая – настолько, что даже подслеповатый Санеми, для которого мир давно застыл чёрно-белой выцветшей фотографией, начинает различать сочные оттенки, но всё какое-то искусственное, словно плоская живопись на тонких сёдзи. Красивая, манящая и мёртвая. Шиназугава кряхтит, неуклюже переворачиваясь на правый бок, подпирает голову, вглядывается в единственный силуэт на кривом дереве. Видимо, Томиока добился своего, и теперь спускается, чтобы угостить Санеми противными, кислыми яблоками. Те, что растут в садах Узуя, Шиназугаве нравятся гораздо больше. Он чувствует странную лёгкость в теле, как будто все мышцы и кости одновременно превратились в пух одуванчиков и вознеслись воздушным потоком под купол кудрявых облаков. Санеми не закрывает глаза, иначе безмятежная иллюзия, в которой Гию протягивает ему сочный плод и загораживает своим лицом диск палящешл солнца, рассыпется хрустальной крошкой. И почему Шиназугава так боится мирного неба, покоя, равновесия? Как будто всё, что не представляет угрозы, как будто всё, от чего нет нужды отбиваться, как будто всё, за что не нужно бороться – это чья-то злая шутка. Санеми легче представить ехидное божество, бесцельно парящее где-то между небом и землёй, плетущее замысловатые паутинки иллюзий, чем безопасное существование, лишённое постоянного ожидания смерти. – Эй, Шиназугава. Санеми дёргается, распахивая глаза. То самое лицо над ним, то самое яблоко, те самые голубые глаза, в которых отражается собственное замешательство. Он клянётся самому себе, что сталкивается с этим воспоминанием не второй раз, даже не третий, но не в силах вспомнить продолжение сценария. Гию протягивает ему ладонь, предлагая подняться. Шиназугава понятия не имеет, что случится, если он прикоснётся. Ничего? Кожа мягкая и приятная на ощупь. Санеми встаёт, слегка покачиваясь от долгого лежания, потягивается, оглядывается вокруг. Везде, куда не кинет взор – молодая трава, качающиеся под лаской ветра головки цветов, единственное дерево, раскинувшее вековые ветви. Солнце уже не греет, а жжёт, припекая щёки и лоб, старые шрамы неприятно тянет, пока Санеми ориентируется в пространстве, рассеянно хлопая длинными ресницами. Пальцы Гию холодные в любое время года. Его губы, его взгляд, его кожа под простой белой рубашкой, его голос и его вздох, который Шиназугава ловит ртом — всё ледяное, и это отрезвляет. Ладонь Томиоки на затылке, писк маленьких диких птиц в лесных зарослях позади, гул и вой в ушах, и Санеми забывает о том, что мгновение назад сомневался в реальности своей нынешней жизни. Разве Гию, тянущий его обратно на землю, покорно подставляющий бледное горло под поцелуй, шумно выдыхающий и прикрывающий глаза, может быть миражом? Определённо нет. Санеми больше не думает о том, каким неестественным выглядит небо над головой. Гию с ним — и это точно реальность.