с годовщиной тебя

      Подумаешь, командировка. Что может пойти не так? Игорю казалось, что их отношения уже давно находятся на том уровне, когда всё предсказуемо, доказуемо, нет повода для беспокойства. Игорь забыл, что Петя Хазин — сука. — А я думаю, чё сосёт так плохо, — Гром на этой фразе издаёт звук, очень похожий на жалкий писк. — Игорёк? — Кто сосёт плохо? — Пылесос!       Гром шумно выдыхает через нос. Опять набирает полную грудь воздуха, но тут же захлёбывается им, потому что слышит: — Нет, ну, ты тоже мог бы почаще это делать, дядь. — Кха, пхе, вхе, — вырывается из майора на это замечание. — Вынь каку изо рта и скажи нормально, — Хазин, сука, развлекается! — Петь, — откашлявшись, скулит Гром. — Что “Петь”? — Хазин сучит, как обычно, когда волнуется и хочет это скрыть. — Я тебе давно говорю, что надо купить новый пылесос, лучше вообще робот. Ткнул на кнопку, пока до дома дошёл, уже чисто. — Нормальный у нас пылесос… — Вот и соси им сам!       Петька даже трубку бросает, оставляя майора тупо моргать. Чё опять-то не так?       Что опять не так — это забытое ещё с утра уведомление, что у них, ну, эта. Годовщина. Страшное слово Игорь даже у себя в голове произносит шёпотом, как будто услышит кто. Кому это надо? Все и так прекрасно знают. Короче, Игорь в командировке, когда у них годовщина. И Игорь про это благополучно забыл. “Кис, прости”, — шлёт майор сразу же, как только под нос ему перестают совать расчленёнку. Хотя Петьке бы даже понравилось, наверное. Вот стоит майор Гром в ебенях Архангельских, созерцает часть тела, трудноопознаваемую, а сам про Петечку думает. “В жопу иди”, — прилетает почти сразу, и Игорь расплывается в улыбке. Это не тоталь игнор, работать можно. “Кошечка, ну я схожу, как только вернусь, потерпи, зайчик”, — пальцы набирают быстрее, чем думает голова. Член от собственного сообщения дёргается тоже моментально. Это рефлекс. Хазин, сука, его выдрессировал!       Гром мнётся булками на неудобном стуле, который ему выделили в принимающем участке, и надеется, что никто его красную шею не замечает. Во прикол был бы: майор угрозыска со стояком на расчленёнку. Петька не отвечает, и это, на самом деле, хорошо даже. Можно поработать нормально, без вот этого вот.       Снова с белым флагом Гром выходит уже глухим вечером, запирая за собой дверь номера гостишки и проваливаясь тушей в старенькое кресло. “Коть, ну прости”, — он даже не претендует на оригинальность. Хазину обычно и не нужно: там погладил, тут кошечкой назвал, за ушком почесал — всё. Хвост, в смысле хуй, пистолетом, ебите скорее. Игорь запрокидывает голову на спинку кресла и глухо стонет. Они ж всего три дня как расстались, четыре как не ебались, чё ж так кроет-то? Туша как будто специально сползает по сидушке ниже и раскидывает ноги, как бы намекая, что в такой позе в штаны залезать удобнее. “Ты дома?” — приходит как раз тогда, когда Гром почти договаривается с либидо. — Ага, — он шлёт голосовое, потому что печатать это всё ещё не про майора Игоря Грома. — Нахуй тогда иди, — Хазин тоже записывает звук, и Игорь вопреки посылу расплывается в улыбке: какой у Петьки голос мягкий, даже когда сучится.       В целом, шурша пакетиком с чаем, размышляет Гром, они эту тему как бы поднимали, но как бы нет. Исторически сложилось, что Петя ходит нахуй, а Игорь — в жопу. И всех, то есть майора Грома и его член, всё вроде бы устраивало. Петька нет-нет что-то выдавал из серии “ты не понимаешь, это другое” и как будто бы не из уязвлённой гордости предлагал, а заботы о ближнем ради. В край затраханному (в хорошем и правильном смысле слова) Грому иногда хотелось даже согласиться, но всё это оставалось на уровне смехуёчков. Может, ну, это. Годовщина же. — Ну, — мычит он, зажав значок микрофона, — в честь праздника…       Игорь даже переслушивает собственное сообщение: вот прям как блядь дешёвая ломается, аж противно. “Так он сегодня”, — снова почему-то текстом прилетает ответ.       Гром на всякий случай оглядывается, мало ли. Нет, вроде бы Петя в Архангельске не материлизовался. — Коть, — эту запись майор тоже переслушивает, чтобы убедиться, что урчит как надо, чтоб Петьку пробрало. — Не-не, не котькой мне тут. Сегодня годовщина, ты проебался. Вот теперь ебись в жопу. Может быть, прощу.       Мыслительный процесс останавливается между “выкинуть использованный пакетик в мусорку” и “поставить будильник на шесть утра”. Короче, Гром не понимает, как ему свою вину загладить. “Гандоны купи”. И ещё через минуту: “Бегом, блядь!”       Кто Игорь такой, чтобы сопротивляться. Может, Петька и правда сюрпрайз устроил и где-то уже на пути из аэропорта. До ближайшей аптеки метров триста, Игорь, даже не окислившись мордой, к презервативам просит съедобную смазку. Фото приобретённых товаров первой помощи присылает в чат. — Нормально, — Петька смеётся и чем-то шуршит. Игорь собой очень доволен ровно до той секунды, пока не слышит, как в ванну бьёт вода. Петька явно не в аэропорту. даже обидно немного становится.       Но обидки проглатываются вместе с языком, потому что дальше Хазин присылает кружок, и вот не понятно совсем: как он телефон так пристроил и не ебонькнул и как он так выгнулся и не ебонькнулся сам. Игорь до цветных пятен жмурится, плюхается жопой всё в то же кресло и сдаётся силе собственного туловища: ноги пошире, руку в штаны, второй ещё раз нажать на видео. Петя полминуты вытворяет что-то из программы Диты фон Тиз, ну той, где она в огромном бокале бухла. Только в отличие от Диты у Петьки колом стоит, у Игоря колом стоит от Петьки. Короче, Гром снова откидывается на спинку кресла и громко стонет. А потом ещё раз стонет, но уже под запись.       Хазин долго не тянет, скоро присылает ещё один кружок, на котором в этот раз растягивает себя. Игорь натурально слюной капает на экран телефона, отчего с трудом попадает по значку входящего видеозвонка. — Потёк? — теперь видно только русую башку этого бесенёнка. Гром судорожно кивает. — Покажи?       Игорь переключает камеру и видит довольную мордочку Хазина. — Какой же он огромный, — томно тянет Петька. Член от этого дёргается, как будто узнал голос. — Привет, мой хороший, — подыгрывает подлец. Игорь почти счастлив, что в кадре нет его поплывшей рожи. — Я бы полизал тебя, да ты далеко.       Гром дёргает рукой и стонет. В конце концов, понятно же, к чему всё идёт. — Не-не, — ласково начинает Петька. — Мы так не договаривались. — Ну, Петь, — хочется просто нереально. Каплю по головке Гром размазывает, потирает уздечку и мычит что-то невнятное, потому что Петька высовывает язык и чуть косит глаза. Пошло до звона в яйцах. — Руки убери и камеру переключи, — Игорь послушно слушается. — Значит так, — крайне сурово начинает майор, ставя при этом телефон на противоположный бортик в ванной, отчего Игорю становится хорошоплохо: он видит эту сволочь целиком, и эта сволочь абсолютно голая. — Ты сейчас раздеваешься и повторяешь всё за мной, андестенд?       Гром болванчиком кивает, потому что Петька раздвигает ноги. Игорь бы повторил и это, но плотная джинса держит. — Тогда я не понял, почему ты ещё в одежде? — Тут душевая только… — Кровать есть? — Гром кивает. — Возьми наушник, не хочу орать.       Не так-то просто в полуспущенных джинсах откадровать кровать и понять, что делать, но Игорь, то и дело сверкая голой жопой, с этим справляется. Он упирает телефон торцом в абсолютно бесполезный ламповый телек, раздевается и ложится на кровать, про себя радуясь, что с такого расстояния почти не видит превьюху своего кадра. Петя в этот момент тоже времени не теряет, намывается и намыливается, виляя жёпкой и тем самым подгоняя майора. — Готов?       “Нет”, — хочет сказать Игорь, но неуверенно кивает. Но быстро расслабляется, потому что пока что всё — как обычно. Они уже игрались виртом, когда Петька уезжал к родным в Москву и не вытерпел и двух дней, а ещё дрочили друг на друга просто по приколу, и когда у Хазина были сопли, и он наотрез отказался от прямого обмена жидкостями. Всё равно тогда сорвались и ебались как кролики.       Крошечная виртуальная модель Хазина садится на пятки на их кровати, засасывает собственные пальцы, тискает соски и ёрзает, от чего его член подрагивает и бьёт по животу. Игорю это бьёт по мозгам, и он с оттяжкой дрочит, борясь с желанием отвернуться, только скулит беспомощно, когда Петя стонет, как хочет его в рот. Игорь тупо раскрывает пасть, не то представляя, что он Петьке сосёт, не то повторяя движением за Петей, когда тот сосёт ему. Шестьдесят девятую они практикуют чуть ли не чаще, чем все остальные. Короче, Гром не замечает, как получает приказ открыть смазку, повторяя это действие за Петей. Рука в ней прохладная, письке от этого хорошо и липко, и он мычит что-то про сладкую попочку, которую бы вылизал, выебал, съел, просит Петю сесть ему на лицо, и воет на одной протяжной ноте под Петино обещание лизать его задницу, пока тот не забудет гимн родного отечества. Не кончает Гром только потому, что Петя запрещает. — Ебать ты горячий, конечно, — Петька сам с ног до головы в слюнях и смазке, но умудряется как-то контролировать и себя, и майора.       Гром ловит себя на мысли, что Петино “выеби уже меня” готов понять как никогда раньше. Вот такому Пете он не то что бы дал, он бы умолял. — А теперь, майор, делаем вот так, — Хазин разворачивается перед экраном, выставляет зад и аккуратно вводит в себя смазанный палец.       Игорь не вертится, выгибается как-то боком и вряд ли эротично, но покорно повторяет. Ощущения, ну, не те. Дышать в раз становится проще. Петька в кадре добавляет второй палец, как-то поворачивает руку и вздрагивает. Игорь пытается всё повторить, но жопу элементарно жжёт с непривычки. — Игорёк, — мордаха дьявола снова появляется в кадре. — Нащупай там бугорок, расслабься.       Гром пытается, честно. В конце концов, мужик он или где? Раз начал, надо довести всё до конца, прощения он ещё не получил. Но плечи сводит, руку тянет, жопе ни вздохнуть, ни пёрнуть. Так и лежит креветкой с полу-упавшим или полувставшим писюном. — Петь, может, ну его, до дома потерпим?       Хазин смотрит куда-то мимо майора, как будто что-то ищет. Взгляд его недобро загорается — это даже по телефону видно. — Надо тебе поудобнее как-то, — подозрительно заботливо начинает и облизывается. — Вставить что-то.       Гром вертит башкой, но в его положении и не разглядишь особо. Дилдаков у него с собой нет, а в магазин он щас точно не побежит, даже ради Пети. — Ручка! — Шариковая? — Дверная! — Не, Петь!       Затея дурацкая была с самого начала. Игорь по-турецки садится на кровати, наплевав уже на всё. В пизду. — Игорь! — Гром не реагирует. — Ну, малыш, — приятно, но нет. — Если ты это сделаешь, я воплощу все твои фантазии.       Майор фыркает: — Ты и так их воплотишь. — Вот именно. Всё я да я! Так что давай!       Это вообще сомнительный аргумент, но к ручке Гром всё-таки присматривается. Подозрительно округлая и плотная, как пулемётный патрон. Уж не приметил ли Хазин её на прошлом созвоне и не потому ли послал в аптеку за гандонами.              Короче, Гром отламывает эту ручку.       Они начинают по новой. Пете уже не надо показывать, что и куда (как будто и раньше Игорь этого не знал), поэтому они просто ласкаются, рассказывая друг другу, кто из них пёс, а кто киска, в какую дырку Игорь залезет сразу, как вернётся, а для какой придётся просить разрешения через отсос или отлиз, и когда Петька достаёт вибратор и начинает на нём скакать, Гром вдруг сам пристраивает к намазанной жопе ручку-пулю, затянутую в латекс. Рот открывается сам собой, когда Хазин в свой пропихивает свои же пальцы, жопные сфинктеры, видимо, принимают схожие сигналы, потому что ручка легко погружается внутрь. Так действительно удобнее, так почти приятно, Гром аккуратно двигает её, пока… — Ах!       Вот прям такое. Высокое, звонкое ах вырывается из груди майора, когда его прошибает волной удовольствия. — Хочешь, чтобы это был мой член? — Петька пыхтит, звучит это сбито, но настолько дохуя горячо, что Гром опять выдает жалобное ах. — Хочешь, чтобы я тебя трахнул? Игорь мелко-мелко трясёт головой, снова двигает рукой и покрепче сжимает член у основания. Ебать. Боже. Блядь. — Коооооть…       Он хочет, хочет Хазина в себе, чтобы вот так, в самую душу Петька его… — Можно, Гром. Кончай.       Когда в ушах перестаёт звенеть и Игорь открывает глаза, Петя смотрит на него, зарывшись по самые глаза в одеяло. — С годовщиной меня, — глаза лисьи-лисьи. — С годовщиной тебя.