Огнестрел

У огнестрела нет сознания. У огнестрела нет души, чувств, ощущений. По крайней мере так думал Аки, пока поднимал себя по ступенькам, едва осознавая что у него на лице сейчас — дуло, а левую руку заменяет винтовка. Та самая винтовка которая позвякивала, упираясь в бедро человеку которого Аки любил. По крайней мере он думал, что любил. Обжигающе горячий язык проходится по шее и фильтр закуренной с трудом сигареты мнётся под сжавшимися зубами, пепел падает на щеку. Плевать. Кажется после становления чудищем, температура тела Хаякавы упала ниже человеческой нормы. Пока его как псину не позвали — тело инстинктивно вернулось домой. Эти же инстинкты сейчас ярко отзывались болью где-то в районе ширинки, пока на его бедрах располагались чужие. Аки этого не видел, по крайней мере глазами, это ощущалось каким-то странным образом и визуализировалось на черепной коробке проектором. Чужой язык снова на теле, но уже на лице — проходится по тонкой грани между плотью и металлом пушки. Аки неприкрыто стонет от чувств — будто все его нервы сейчас вывернули наизнанку, сделали оружие торчащее из него уязвимым к прикосновениям мягких рук. Сигарету изо рта отбирают, на щеках появляется ощущение ладоней, на губах — другие губы. Его голову наклоняют, почти упирая дулом в ключицу, целуя шершавые обветренные губы с горьким привкусом табака, а Хаякаве мало. Он кусается, давит винтовкой под ребра, ведя до ужаса холодную дорожку туда где, по идее, должен находиться висок. Ощущения двоякие — будто бы обычное оружие, но место соприкосновения с голой кожей отдается покалыванием, как отмороженные пальцы засунуть в горячую воду. Звякает магазин, возвратная пружина внутри винтовки сжимается так же, как нервные окончания у Хаякавы, пока пламегаситель оказывается в полости чужого рта. У Хаякавы нет ощущений, у Хаякавы нет чувств — он сам одни сплошные ощущения и чувства, даже там где их быть не должно. — Интересный способ помочь мне вынести тебе мозги. — даже голос казалось ему не принадлежит, но рот на дуле отчётливо изгибается в улыбке, до ушей доходит приглушенный стон, когда дуло входит глубже. — Не знал что тебя заводит когда в тебе по горло то, что может тебя убить. Ооо, но Аки это нравилось. До трясущихся рук и поджимающихся пальцев на ногах — он терялся что именно заставляло его тело судорожно дёргаться от каждого неловкого движения бёдер о бедра, хвататься человеческой рукой за талию и сжимать ее до красных пятен. Это была борьба, между желанием убить и обычным человеческим желанием взять. Насадить этот грязный рот по самые гланды, вдавить дуло винтовки в живот там, докуда достает головка его члена изнутри. Ещё немного времени, чтоб ощутить себя человечным. Ещё несколько угроз, чтоб услышать рваные вздохи, почувствовать губы на том, что было телом. Его участь все равно подохнуть как последняя шавка, рано или поздно, когда в голове натянется цепь с оглушающим звоном, и он больше не будет принадлежать себе. Сейчас — все нормально. Пока его принимают даже под угрозой что ее пристрелят — ему плевать. Пока у него есть одна функциональная человеческая рука, вжимающая чужой затылок в кровать, пока дуло винтовки достаточно безопасное в какой-то степени для того чтоб ввести его до упора внутрь лежащего перед ним тела, услышать стон граничащий с разочарованием, упереться в этот самый затылок пушкой на лице, пока его самого трясет от переизбытка эмоций и он говорит первое что появляется в голове — о том какая же под ним хорошенькая шлюшка, готовая принять Хаякаву даже в виде полудемона, начищающая его винтовку до блеска от обилия слюны, что одно неверное движение и он разможит ее внутренности, — и им это нравится, пока Аки ещё балансирует на грани рая и ада. Все хорошо. Сейчас единственное в чем он нуждается — ещё немного времени для них двоих. Ещё чуть-чуть, успеть бы почувствовать себя внутри горячих стенок, ощутить вибрацию стонов губами. Ещё немного.