Отринутые крылья

У́львгард, Хáлльдисхейм 1142 год от Великой Зимы

      Со многим успела свыкнуться Áрнлейв, пожив человеком, — да не со всем.       До сих пор ей боязно от деревьев, что больше не стелются далеко внизу рыже-зелёным ковром — но нависают древними скальными воительницами из людских легенд, грозными тенями, за которыми подчас не разглядеть родного неба. Вдруг затрещат да накренятся — от старости или ураганного ветра, — успеет ли увернуться, высвободить могучие крылья?..       Боязно и от прохожих — впрочем, они всегда отвечают тем же, смеряя её коротким настороженным взглядом и ускоряя шаг.       Всегда — да отчего-то не сейчас.       Пара людских девиц — может, даже девчонок — преграждает путь в первом же городе, встретившем её.       — Гляди-ка на побрякушку, Ре́вна: взаправду, что ль, серебро? — первая, подобравшись, тычет прямо в амулет на её плаще из перьев. Бесценный, единственный в своём роде — могла догадаться, что произойдёт, если носить на виду в бездумном подражании местным…       Арнлейв цепенеет, опешив от наглости или страха — да прикрывает ладонью сокровище, пока вторая обходит сзади… и наступает на плащ.       До чего же больно!       — Не знаю — но разит смрадом сейда, — сплёвывает она; первая отдёргивает руку, будто обжёгшись. — Таким тут не место.       В жестоком племени жестоки даже птенцы — права, видать, была матушка.       Ноги врастают в пыльную землю; руки, дрожащие от желания обратиться крыльями, крепче сжимают посох — может, сойдёт за оружие…       — А ну пошли вон, негодные! — девчонки подскакивают на месте от резкого окрика — но Арнлейв отчего-то не пугается. — Али матушке рассказать, где вы, дармоедки, вместо поля пропадаете?..       Те мигом улепётывают. Арнлейв оборачивается: фигура, перед ней стоящая, с высоты показалась бы, как все, крохотной — да сейчас возвышается могучим ясенем.       Однако бояться не хочется.