Отринутые крылья

      — Ты уж не серчай на них, — вздыхает незнакомка, поставив на пенёк полную грибов корзину — такую здоровенную, что в ней Арнлейв сама поместиться бы сумела. — Новых лиц тут почти уж не бывает — с тех пор, как ярлина ворота затворила… Диву даюсь, что тебя пустили, такую чудную.       Арнлейв хмурится: вроде и ходит как люди, и выглядит — но всё равно чудной кажется. Быть может, оттого что беззащитнее птенца неоперившегося да немого: слова не промолвила людским голосом. За другими наблюдает — ничего трудного не видит; но коль сама пробует — только хрип вырывается…       Устыдившись, Арнлейв глаза опускает — да не выдерживает любопытства и засматривается на её обветренные руки, глаза цвета неба, затянутого туманом, да румяное круглое лицо, — всё то, чего свысока не разглядишь.       Та замечает — и улыбается широко да тепло: будто не она мигом ранее ревела медведицей на диких людских детёнышей.       — Есть куда пойти-то? — добавляет, спохватившись: тихо да нежданно ласково. — А то дурёхи эти обозлятся, старших позовут — мне не отогнать уж. Если нет — ночь у меня пережди, не стой деревянным истуканом.       Дева торопливо разворачивается, махнув тонкой косой — но не уходит: будто ждёт, что Арнлейв решится и сама со смирением пойдёт следом.       Будто подстерегала её тут с самого начала, поджидая.       Будто расставляет ей силок — как охотницы расставляют силки младшим её певчим сестричкам.       Арнлейв, встряхнув головою, гонит эти мысли: даже средь многих зол есть зло меньшее; средь жестоких — та, что жестока менее остальных. Искренна эта помощь иль нет — Арнлейв научится её принимать.       Она, поднатужившись, подымает забытую девой корзину — в ручонке-то силы меньше, чем в крыле! — и несмело шагает вперёд.