Отринутые крылья

      — А как же предсказание?.. — Арнлейв вздымает брови, поняв теперь, что за теми словами таилось что-то больше, чем простая наивная вера, чем несмелое признанье под одеялом.       — Предсказание правда было, — осекается Йора. — Мне встретилась женщина… назвалась вёльвой. Сказала, что знает, как матушку вернуть — хоть бы тень сомнения мелькнула, да лишь одно мысли занимало! И она…       Арнлейв понемногу цепенеет, будто предчувствуя.       — И она сказала, что встречу я деву в плаще из перьев: не от нашего мира, но и не от чужого. Что передам её судьбу в чужие руки — и тогда матушка вернётся. Что об этом позаботятся.       — В чьи… руки?.. — шепчет Арнлейв, охолодев всем телом. Йора отворачивается; серые глаза-туманы стыдливо избегают её взгляда. — И ты поверила?       — Я уже и так много рассказала, — осекается она и сцепляет пальцы. — Согласилась тогда, не подумав: на всё ведь ради матушки готова. Только потом поняла, что… нельзя так.       Арнлейв слышит стук собственного сердца, дышит испуганно и рвано.       Её жизнь должна была стать платой за чужую.       Йора первая оказалась к ней добра — но, быть может, в каждый миг своей доброты думала о том, как после отдаст на растерзанье невесть кому. Быть может, не было искренности ни в единой её улыбке, ни в едином прикосновении.       Быть может, Арнлейв оказалась помилованной лишь оттого, что в ней больше не осталось ценности.       Слишком поздно понимает Арнлейв слова матушки: не в охотничьих луках людская жестокость, не в алчности и наточенных топорах — ловушка, пред нею расставленная, была много ужасней.       Привязать — а затем оттолкнуть; принять — а затем предать.       Арнлейв остаётся, как обещала — однако сон никак не идёт; понимает она, что не скоро ещё доведётся поспать в тепле и покое — да сама едва ли успокоиться способна.       Она ворочается с боку на бок — а затем, сдавшись, встаёт.       Берёт сложенные с вечера пожитки, тальхарпу да немного съестного на первые дни.       Целует Йору в тёплую щёку — и уходит, неслышно да быстро.       Людская жизнь не принесла ей счастья — однако научила многому; обветрила сердце грубой коркой. В иной раз людское предательство едва ли ударит с тем же ожесточением.       А даже если ударит — она хотя бы будет готова.       Арнлейв, подтянув сумку на плечо, идёт дальше да не оглядывается.       Её ждёт ещё очень много странствий.