Отринутые крылья

      Людские племена нечасто думают о значеньях собственных имён — получая их от матерей, что едва ли способны с одного взгляда прочитать судьбу дитяти.       Арнлейв выбрала себе имя сама.       «Орлиная наследница» — и пусть на деле матушка зовётся не орлицей, а у могущественных их прародительниц тень от крыльев была столь велика, что неразумные сёстры разлетались по гнёздам, страшась наступления ночи.       Когда она называет своё имя Йоре, та берёт её за руки и… долго-долго молчит, давая всласть наговориться. Арнлейв рада, что теперь может спросить позволенья самой положить руку на струны; Йора в ответ позволенья на поцелуй просит — говорит, что и раньше бы попросила, кабы не сомнения…       Арнлейв, засидевшись за игрою, сперва думает, что пришёл уж конец печальным песням и тайнам… пока вдруг не замечает у изножья кровати письмо — растерзанное, со сломанной печатью.       А рядом — Йору: со взглядом страшным, нечитаемым.       — Ч-что? — Арнлейв поднимает брови.       Йора отворачивается; широкие плечи колышутся будто под тяжёлым грузом.       — Матушка, — только и отвечает она — каждое слово даётся с трудом и болью. — Не вернётся.       Арнлейв откладывает тальхарпу, задев жалобно скрипнувшую струну, — да в безотчётном порыве тянет к Йоре руки. Та безучастна да холодна, будто подёрнувшееся инеем дерево.       — Какая-то эрлендка взверилась: напала, а матушка ведь и защищаться не умеет… — шепчет она, задыхаясь собственной яростью — и отталкивает Арнлейв. — Отчего… отчего не кюн-флинны, не советницы, не чванливые дочки дев щита?..       Не злится Арнлейв: быть может, по-иному сможет помочь людским страданиям, — да слов пока не находит…       — Ты уйдёшь, — нежданно сурово, будто не своим голосом заканчивает Йора. — Переждёшь эту ночь — а потом покинешь город и не вернёшься.