delus.

Пятница,

10:13

      Свинцовая тишина, повисшая в маленьком пространстве ощущалась на коже грязной вязью, прилипшей к открытым участкам тела: бледному лицу, очерченному тусклым светом, и худым рукам, наполовину спрятанным в рукавах длинной тёмно-серой толстовки, что практически не спасала от въедливой прохлады, застывшей в стенах кабинета Ямадзаки.       Сидя на неудобном скрипучем стуле, который, казалось, в любое мгновение испустит предсмертный вздох, Скарамучча не знал, куда себя деть. С момента встречи, организованной Ямадзаки, прошло только двадцать минут, а у Скары уже не оставалось сил участвовать в придуманной детективом авантюре с поездками и знакомствами, от которых Куникудзуши не ждал ничего, кроме разочарования.       Возможно, именно поэтому, прямо сейчас находясь в кабинете следователя и неподвижно наблюдая за сидящим напротив молодым человеком, Скара молчал, даже не пытаясь с ним заговорить.       Он представлял собой именно то, что и должен: юный пловец в самом расцвете сил, которого заметно потрепали обстоятельства последних нескольких дней. Его звали Горо, ему было девятнадцать, и он выглядел настолько отрешённым от реального мира, будто никогда и не был его полноценной частью. Его бирюзовые глаза казались потухшими в тенях устало прикрытых век и длинных, слегка рыжеватых ресниц — такого же цвета, как его взъюченные волосы и едва заметные, рассыпанные на щеках веснушки. Они придавали его худому лицу толику наивности, которая, однако, разбивалась вдребезги глубиной впалых, опухших глаз.       — Горо…? — нарушая наконец тишину, подзывает его сидящий за столом Ямадзаки, который с самого начала встречи фиксировал все показания пришедшего к нему пловца. Начиная от истории знакомства с Йошинори и заканчивая подробностями тех ужасных махинаций, которые тренер проворачивал в отношении своих же спортсменов.       — Прошу прощения, — холодным тоном отзывается Горо, откликаясь на голос детектива спустя только двадцать секунд. Всё это время он молчаливо глядел на сидящего перед собой Скарамуччу, словно пытаясь найти в чертах его лица что-то знакомое…       — Если тебе тяжело, мы можем взять перерыв, — предлагает Ямадзаки, поворачивая голову к висящим на стене часам. — У нас в запасе ещё много времени.              Говоря о «запасе времени», следователь имел в виду те несколько часов, которыми он располагал перед поездкой в дом Йошинори. Это был второй пункт сегодняшнего плана, содержащий прямое участие Скарамуччи: ещё вчера вечером, узнав о тех ужасах, которые ныне почивший тренер совершал с молодыми парнями, Райдэн без раздумий согласился помочь Ямадзаки найти в квартире ублюдка необходимые улики. Среди них могли быть сведения о Кадзухе или даже… о Хисахидэ.       Однако сейчас, спустя несколько часов, Скарамучча подумывал, что поехать к Йошинори домой было… не самой хорошей для него идеей. Конечно, ему хотелось найти улики и доказать вину старого урода, но то, что он увидел вчера на снимках, на которых был изображён изувеченный Горо, — не могло отпустить его до сих пор.       Поэтому он не мог найти в себе силы на разговор с сидящим напротив парнем, вспоминая те отвратительные вещи, которые с ним делал Йошинори…       И больше всего остального Скара боялся узнать, что нечто подобное… тренер делал с Кадзухой.              — Всё в порядке, — не сводя пристального взгляда со Скары, отвечает Горо, вспоминая о заданном ранее вопросе детектива. — Я могу продолжить, просто… пытаюсь кое-что вспомнить…              Кое-что…?              — Ты поэтому пялишься на меня уже двадцать минут? — без тени насмешки уточняет Скарамучча, лишь погодя осознавая, насколько колким и грубым его вопрос мог показаться. На самом деле Горо не был ему неприятен, вовсе нет. Скорее наоборот… Скара испытывал к нему сочувствие. Искренне, без жалости и задней мысли.       — Ты ведь общался с Каэдэхарой, верно? — проигнорировав слова юноши, спрашивает вдруг пловец, едва заметно прищурившись. — Я пытался вспомнить, где видел тебя раньше. Ещё до старшей школы.              До школы…? Каким образом…? Скара до вчерашнего вечера вообще ничего не знал о Горо, кроме того, что он состоит в клубе по плаванию и…              — Если что, я спрашивал не о Кадзухе, — договаривает Горо, заставляя Скарамуччу заметно напрячься — до складки между бровей и тени недоумения, мелькнувшего в застывшем взгляде.              Если Горо имел в виду не Кадзуху, тогда…              — Ты знал Хисахидэ, верно? — чуть тише спрашивает Горо, проведя кончиками пальцев по слегка сбитой костяшке своей худой руки. На них тоже были видны бледные веснушки, местами разорванные белёсыми линиями давно заживших шрамов. — Хисахидэ был моим другом, — едва разлепляя пересохшие губы, отвечает Райдэн. — Он умер три года назад. Возможно, по той же причине, по которой Горо прямо сейчас сидел в кабинете следователя Ямадзаки и давал показания против Йошинори…       — Я знаю, — опуская глаза, кивает Горо. — Он был моим… товарищем. У нас проходили смежные тренировки. Только он занимался у Йошинори, а я… у другого тренера.              Вот оно что. Так Горо с Хисахидэ были знакомы? Но когда? Каким образом? Даже несмотря на то, что Горо младше Хисахидэ всего на два года и они ходили в одну секцию… Скара никак не мог его вспомнить. В компании ребят, в которой крутились братья Каэдэхара, никогда не было парня с веснушками. Такого персонажа Скарамучча запомнил бы наверняка.              — А почему ты ушёл от своего тренера к Йошинори? — внезапно спрашивает Ямадзаки, вклиниваясь в диалог.       — Я не уходил, — пожимает плечами Горо, оборачиваясь к следователю. — Йошинори сам перевёл меня. Известно, что он отбирал только самых выдающихся, потому что готовил ребят к олимпийским играм.              Очевидно, что будучи молодым пловцом в возрасте пятнадцати лет невозможно было отказаться от покровительства такого тренера, как Йошинори. Он имел статус строгого, но очень хорошего учителя, не позволяющего себе тратить время на бездарных и слабых. Проще говоря, если молодой пловец получал приглашение от Йошинори — он получал звание лучшего среди лучших. И никто за этим не видел настоящего лица старого ублюдка — мерзавца, который пользовался своим положением и третировал спортсменов.              — Почему ты не ушёл, когда Йошинори начал… плохо обращаться с тобой? — продолжал выведывать информацию Ямадзаки, держа перед собой ручку с блокнотом и диктофон.       — Я ушёл, но не сразу… — с горечью в голосе усмехается Горо, закидывая ногу, обутую в потрёпанный кроссовок, прямо на своё колено. — Я сбегал, уходил, угрожал ему, что напишу заявление в полицию, но… всё это было бесполезно. Он находил способы вернуть меня, обещая, что уничтожит мою жизнь, вгонит в долги. Он шантажировал меня, рассказывая о том, что отправит те фотографии… — делает паузу юноша, краем глаза задевая стоящую на столе коробку. — …моим братьям и сёстрам.              При упоминании своей родни Горо заметно сникает, чуть опуская голову к дрогнувшему плечу. Казалось, ему совершенно не нравилась тема разговора, но…              — Для них я — любимый старший брат, который поехал в столицу ради карьеры в спорте и… — он едва слышно сглатывает, поджимая губы. — Я бы не пережил, если бы они увидели то, что… на самом деле происходило со мной всё это время.              Из рассказов Ямадзаки, Горо был самым старшим ребёнком из большой многодетной семьи. Родители погибли в автокатастрофе около пяти лет назад. Горо жил с его дальней родственницей, а ещё четверых детей — двух братьев и двух сестёр — распределили по двум семьям. Жили они все крайне бедно, где-то в деревнях. И только Горо, занимавшийся плаванием, сумел выбраться в столицу. Тётушка помогала ему с деньгами и, как и всё семейство, возлагала на него большие надежды.       Вероятно, настолько большие, что под давлением и страхом разочаровать своих близких Горо не смог противостоять своему искажённому чувству долга. Он терпел побои, издевательства и насилие — не из-за слабости или страха, а из-за желания оставаться единственной реальной возможностью помочь своей семье.       — Позволь узнать, почему сейчас ты всё же решился рассказать о Йошинори? — без тени эмоций спрашивает Ямадзаки, одновременно с этим стараясь произносить слова вкрадчиво и осторожно, словно психолог.       — Потому что… молчать больше нет смысла, — на долю секунды Горо смолкает, взглядом упираясь куда-то в пол, а затем, подняв голову, обращает его прямо к Скарамучче, вновь пытаясь высмотреть в чертах его лица что-то… знакомое. — И я знаю, что являюсь не одним, кто… пострадал, — заканчивает он, почти шепча последние слова. В них не было робости или страха, не было жалости или горечи — было лишь тихое, безмолвное смирение, звучащее с оттенком насмешки.       Прежде Скарамучча никогда не видел людей, переживших насилие, такими. По характеру движений пальцев, взглядам и повадкам можно было сделать вывод, что от Горо исходила нотка непредсказуемости, заставляющая напрячься. Скара не находил это отталкивающим, он не видел перед собой странноватого парня с дёргающимися ногами и шрамами, которые зияли на его синеватых костяшках. Перед собой Скарамучча видел сгусток болезненных воспоминаний, разрывающийся от отчаяния, горечи и желания… забыться.              Именно таким Горо казался со стороны. Надломленным, дёрганным и запутанным…              Точно таким же, каким однажды Скарамучча видел Кадзуху.              — Я думаю, что на сегодня хватит, — тихо вздохнув, констатирует Ямадзаки. — Горо, большое спасибо за содействие. Все показания, которые ты дал, очень сильно помогут делу, — вставая из-за стола, детектив подходит к юноше и протягивает ему руку, желая её пожать. — Если будут какие-то вопросы или если просто захочется поговорить, ты всегда можешь мне позвонить.       — Хорошо. Если буду нужен, звоните, — в ответ Горо, вставая со всего места, лишь коротко кивает и, слабо пожав руку, отходит чуть назад, обратно к двери. Он молчаливо кланяется Скарамучче и, развернувшись, направляется на выход. И именно в этот момент Скара замечает ещё одну маленькую странность. Горо передвигается, слегка прихрамывая на левую ногу. Едва заметно, но…              — Йошинори сломал ему обе ноги, — стоило только Горо уйти, сквозь зубы произносит Ямадзаки, заставляя Скару вздрогнуть и резко обернуться прямо к стоящему рядом следователю, лицо которого казалось мрачнее самой чёрной тучи. — Левая нога так и не смогла восстановиться до конца.              Чёрт…              Это ведь означало, что…       — Он никогда не сможет попасть в сборную.              Не сможет оправдать надежд своей семьи.       Не сможет им помочь.       Больше не сможет.       

«Потому что молчать больше нет смысла…»

      Это не результат трусливого смирения; это не решение, продиктованное страхом — это акт безумия и безнаказанности, цена которой стала сломанная жизнь ещё одного молодого пловца.       

12:58

      Синий туман, опускающийся вдоль полупустых улиц, ощущался на коже колкой прохладой, уверенно пробирающейся под ткани тонких одежд. Едва покинув тёплый салон старенького авто, принадлежавшего Ямадзаки, Скарамучча в очередной раз подумал о том, что слишком легко одет для сегодняшней погоды. Середина октября в этом году была на удивление холодной: шумящий ветер гонял по серым тротуарам пыль, а влажный воздух размывал очертания улиц, превращая силуэты небольших домов в бесформенные пятна.       Узкий переулок, на углу которого Ямадзаки остановил машину, был подъездной дорогой, ведущей к дому тренера Йошинори. Осторожности ради детектив специально не стал оставлять авто прямо у его забора, чтобы никто из соседей или прохожих не заподозрил чего-то неладного.              — У нас есть около двух часов, — сообщает следователь, переступая по сырому асфальту, идущему вдоль высокой бетонной изгороди, скрывающей за собой двухэтажный дом: современный и чистый, полностью облицованный белым камнем, он казался неприступной гордой крепостью, защищённой от любых воздействий внешнего мира. Даже наличие больших окон не спасало от ощущения замкнутости и какого-то отрешения от жизни. Ни уюта, ни разбитого в маленьком саду цветника — ничего. Только холодный белоснежный фасад и полная изоляция. Даже звуки в этом месте казались приглушёнными, не говоря уже о глубоких чёрных тенях, поглощающих любое подобие света.              Оглядываясь по сторонам, Скарамучча никак не мог понять, что он здесь делает. Ему не нравилось это место, не нравилась мысль о том, что он собирается войти в дом своего бывшего тренера и найти там нечто, доказывающее его причастность к некоторым… отвратительным вещам.       Райдэн осознавал, что это неизбежно, что если он собирается помочь Ямадзаки, если он хочет защитить Кадзуху и найти правду о смерти Хисахидэ, — он должен был пойти туда, перешагнуть через порог и, переборов чувство отвращения, добраться до истины, скрытой в стенах дома Йошинори.              — Постарайся не трогать ничего из того, что не представляет интереса. Если потом полиция найдёт твои отпечатки в доме Йошинори — это очень плохо кончится.              Говоря об этом, Ямадзаки вынимает из кармана две пары нитриловых перчаток, одну из которых протягивает Скарамучче. Недолго думая, юноша принимает их и надевает на руки, краем глаза наблюдая за тем, как следователь, ловко надев свои перчатки, достаёт из кармана парочку ключей и, направившись к крыльцу злополучного дома, спешит открыть входную дверь.       Скара догадывался, что всё происходящее — не совсем законно. Ямадзаки упоминал, что официального расследования в отношении самого Йошинори полиция открывать не хочет, даже с учётом его внезапной кончины. Однако оставить без внимания смерть одного из талантливейших тренеров сборной по плаванию они не могут. И всё же… почему полиция не торопится обыскать его квартиру? Найти зацепки, улики, связи с недоброжелателями? Разве они не хотят найти его убийцу? Не хотят по справедливости наказать того, кто виновен в его смерти…?              Что заставляет полицию медлить? Почему они до сих пор не обнародовали данные после вскрытия? Возможно, это какая-то секретная информация, доступ к которой невозможно было получить просто так, но… даже Ямадзаки, имея связи в полиции, не знал всех подробностей. Насколько Скара понял, следователь вёл своё отдельное расследование, цель которого отличалась от цели самой полиции…              Хм…              — Будь аккуратен, постарайся ничего не задеть и не проходи мимо окон, — в очередной раз наставляет Ямадзаки, перед тем как открыть входную дверь и войти в дом Йошинори.              Изнутри его квартира казалась такой же бездушной, как и снаружи. Никаких фотографий, декора, никаких признаков личной жизни. И небольшая прихожая, и коридор, ведущий на кухню, и даже гостиная — всё казалось обезличенным и пустым, словно экспонатом мебельного магазина. Не было здесь ничего из того, что обычно наполняет жизнь простых людей: маленькие мелочи в виде брошенных на столике ключей, горшков с цветами, немытой кружки или хотя бы ковра. Ничего. Только вылощенная до блеска мебель и дорогостоящая техника, которую, казалось, никогда не использовали.              — Нам нужен второй этаж, — включая фонарик, негромко произносит Ямадзаки, кивая в сторону узкой лестницы, ведущей наверх. Как и всё в этом доме, она была скрыта под густой темнотой, в которой витала пыль и странный химический запах, напоминающий хлорку.              — Отвратительное место, — не выдержав, комментирует Ямадзаки, поднимаясь по ступеням на второй этаж. Скарамучча следовал за ним, стараясь смотреть под ноги, утопающие в тенях. Скара ничего не трогал руками и старался не думать о том, что, в отличие от Ямадзаки, он находится в этом доме незаконно. Что если прямо сейчас соседи что-то заподозрят и вызовут полицию — у Скары будут серьёзные проблемы.              Особенно учитывая тот факт, что он… всё ещё причастен к смерти Йошинори.       — Необходимо обыскать его спальню и кабинет, — негромко кашлянув, заявляет Ямадзаки, крайне уверенный в том, что именно нужно искать. — Ищи всё, что может показаться подозрительным: коробки, ящики, шкафы. Он наверняка прятал что-нибудь…       — Что, например…? — проходя чуть вперёд по коридору и оборачиваясь к следователю, спрашивает Скарамучча, предчувствуя провал всей этой операции. Что-то ему подсказывало, что ничего они здесь не найдут. В этом доме, казалось, вообще никто не жил, а судя по запаху хлорки, кто-то ещё и тщательно в нём убрался.       — Просто ищи, — качнув головой, просит Ямадзаки, протягивая Скарамучче ещё один фонарик. Маленький, на батарейках.       — Ладно, — коротко вздохнув, соглашается Райдэн и, приняв фонарик, разворачивается, оглядывая уходящий вперёд коридор: четыре узкие двери, в одну из которых, не став терять времени, заходит Ямадзаки, взявшись за ручку ладонью, облачённую в перчатку. Он скрывается в комнате, освещая себе путь и что-то недовольно приговаривая — то, что Скара уже не слышит, наконец проходя дальше, прямо к одной из дверей.              Аккуратно открыв её, он включает фонарик и бесшумно переступает порог комнаты, которой оказывается небольшая спальня. Самая обычная комната, в которой не было ничего примечательного: двуспальная низкая кровать, застеленная белым бельём, пару тумбочек, шкаф и зашторенные окна, не пропускающие и частички света. В помещении витали клубы пыли и уже знакомый запах свежей хлорки, от которого Скарамуччу начинало тошнить. Ему не привыкать к этому раздражающему запаху, учитывая его прошлое как пловца, но здесь, в этом доме, даже это ощущалось слишком омерзительным. Настолько, что в моменте Скару повело. Его лицо скривилось, и он дёрнул плечами.              Он даже близко не мог себе представить, что когда-нибудь окажется в спальне Йошинори — в этом жутком, пропитанном смрадом месте, в котором не хотелось даже находиться, не говоря уже о том, чтобы прикасаться к вещам и что-то искать.       Но выбора у Скарамуччи не было. Он уже согласился помочь Ямадзаки найти улики. Отступать было слишком поздно, к тому же…              Вспоминая тот ужас, с которым пришлось столкнуться Кадзухе; вспоминая ту горечь и боль, которую он переживал после смерти Хисахидэ и наконец… думая о сегодняшнем разговоре с Горо, Скарамучча ощущал какое-то неприятное, доводящее до дрожи раздражение, граничащее с яростью и желанием наказать ублюдка как можно скорее. Предать его памяти не как заслуженного тренера по плаванию, а как мерзавца, сломавшего так много ни в чём не повинных жизней.              Именно с этой мыслью Скара решается ступить вперёд, прямо в середину комнаты, которую юноша, водя фонариком, начинает изучать. Первым делом он решается подойти к стоящим у кровати тумбочкам, в которых ожидаемо не находит ничего интересного, кроме личных вещей тренера. В ящиках лежали часы, таблетки (судя по названию, снотворное), всякая мелочь. Затем Скара опускается на пол, решаясь заглянуть под кровать в поиске какой-нибудь коробки, однако, ничего не найдя, поднимается обратно и ступает прямо к шкафу — к широкому, встроенному в стену шкафу, имевшему слишком много дверей.       Поочерёдно открывая их, к своему удивлению Скарамучча обнаруживает не одежду Йошинори, а… книги. Очень много книг разного формата и содержания, аккуратно расставленных по длинным полкам: история, политика, десятки изданий, касающихся спорта и тому подобных вещей. Среди них имелись явно дорогостоящие экземпляры и…              — Ну как? Нашёл что-нибудь…?              Вздрогнув от раздавшегося со стороны голоса, Скарамучча резко переводит фонарик к открывшейся двери, порог которой переступает Ямадзаки, оглядываясь по сторонам спальной комнаты.              — Здесь шкаф с книгами, — оповещает Скара. — Ничего особенного.       — Ещё один шкаф…? — нахмурившись, переспрашивает детектив, подходя чуть ближе к юноше, который освещал полки фонариком. — В кабинете я не нашёл ничего стоящего, кроме полок с книгами. Даже компьютера нет.              Что…?              — У меня складывается впечатление, что Йошинори здесь и не жил никогда, — хмыкает следователь, ведя фонариком по полкам, которые не представляли собой ничего особенного.       — Вы уверены, что его дом не посещали полицейские? — отходя чуть назад, Скарамучча убирает свой фонарик, позволяя Ямадзаки подойти к шкафу ближе.       — Это невозможно, — отрицает детектив. — Я единственный, кто получил допуск.              Допуск? Не официальный ордер, не задокументированное разрешение…?              — Я веду независимое расследование, оно никак не пересекается с тем, чем занимается полиция, — продолжает Ямадзаки, начиная руками проводить по корешкам книг.       — То есть не только я, но и вы… находитесь здесь незаконно? — усмехается Скарамучча, наблюдая как «детектив» ощупывает стены. Зачем он это делает?       — Видишь ли, Райдэн… — шумно выдыхает мужчина, — цель моего расследования разительно отличается от того, чего хочет полиция. Мне всё равно, кто убил Йошинори. Я здесь по иной причине.       Вот как… значит, Ямадзаки не просто действует отдельно от официального расследования, он ещё и никак не связан с поисками убийцы Йошинори? Но почему? И кто помогает ему? Откуда у него ключ от квартиры тренера? Кто позволил ему войти сюда и как ни в чём не бывало шариться здесь в поисках улик?              — А у вас есть предположения, кто мог убить его? — сложив руки на груди, ровным тоном спрашивает Скарамучча, продолжая следить за тем, как Ямадзаки исследует треклятый шкаф. Что он пытается там найти? Тайник? Серьёзно?       — Сложно сказать. У старого мерзавца было много врагов, — без тени малейшего интереса отвечает следователь, — я не удивлюсь, если его прикончил родитель кого-нибудь из тех ребят, над которыми он издевался. И если честно… — вдруг замирает он, на мгновение смолкая, — …мне всё равно. Я бы скорее пожал руку тому, кто это сделал, потому что таким чудовищам, как Йошинори, — не место среди людей.              В его голосе несмотря на стоический холод, местами проскальзывали нотки едва сдерживаемой… горечи. Она не звучала, как сострадание, как попытка сочувствия к таким, как Горо или Кадзуха, скорее… как его личная боль. Как потеря или обида, как нечто, заставляющее нарушать законы и идти против собственных принципов…              Детектив, который вторгается в чужой дом и признаётся в том, что пожал бы руку убийце — что может быть ещё абсурднее?              — Хм… — задумчиво протягивает Ямадзаки, на секунду оглянувшись. — Похоже, здесь ничего нет, — с коротким вздохом заключает он, проводя фонариком по мирно стоящему ряду из книг. В них в самом деле не было ничего примечательного, кроме того, что…       — Никогда бы не подумал, что Йошинори такой большой фанат литературы, — хмыкает Скарамучча, опуская руки, чтобы сунуть их в карманы, достав свой фонарик и…       — Подожди, — вдруг резко осекается Ямадзаки, застывая на месте. — Эти книги… — проговаривает он, делая шаг чуть назад. — Они…       — Что…? — подходит к мужчине Райдэн, обращая взгляд к его нахмуренному лицу.       — Я уже видел их, — заключает детектив, — в его кабинете. Точно такие же книги.              Что…?              — Вы уверены? — уточняет Скарамучча, доставая свой фонарик, чтобы так же осветить им книжный шкаф.       — Да… абсолютно те же названия. Один в один, — кивает следователь, совершенно уверенный в найденной им странности. Но зачем Йошинори одинаковые книги? Может быть, разные издания? Или переводы?       С другой стороны, какого чёрта в его спальне вообще стоит огромный шкаф с книгами? Ни личных вещей, ни одежды, только…              — Чёрт… — сквозь зубы выругивается мужчина, внезапно со своей силы ударяя ладонью о заднюю стену шкафа, из-за чего часть книг с грохотом падает на пол.       — Вы…! Что вы делаете?! — подскочив от неожиданности, тихо вскрикивает Скара, чуть не выронив из рук фонарь. Ямадзаки с ума сошёл?! Что он творит?       — Я не поверю, что это обычный шкаф, — шумно отзывается детектив, снова ударив рукой по жалобно скрипнувшей фанере. — Зачем старому ублюдку столько книг?!       В его словах, несмотря на скользящую в голосе агрессию, был смысл, но… не он ли предупреждал Скарамуччу, чтобы тот лишний раз ничего не трогал и не показывался в окнах, дабы не привлечь внимание соседей? А теперь что? Он крушит чужой шкаф, грохот которого напугает любого прохожего…              — Я не уйду отсюда, пока не найду… — цедит сквозь зубы Ямадзаки, сжав руку в кулак, которым он ударяет о стену соседней полки и… вместо ожидаемого короткого стука, как и Скарамучча, слышит приглушённый, протяжный звук.       В ту же секунду Скара наводит свой фонарик на место, куда Ямадзаки ударил, следя за тем, как мужчина начинает судорожно скидывать с полок книги, отправляя их прямо на пол. Одна за другой они падали в ноги детективу, пытавшемуся что-то найти в стене, в которую он бьёт снова, дабы убедиться и…              — Здесь.              …внезапно, к удивлению стоящего рядом юноши, обнаружить в деревянной стене небольшую квадратную прорезь, напоминающую дверь от тайника. Не веря своим глазам, Скарамучча подходит чуть ближе, ногами отбрасывая брошенные на полу книги и, взяв фонарик Ямадзаки, внимательно наблюдает за тем, как детектив вынимает деревянную панель из стены, открывая глубокий тёмный паз.              Не говоря ни слова, Скара светит прямо туда, позволяя своему напарнику рассмотреть содержимое тайника, которым оказывается небольшая картонная коробка. Она имела плотную крышку и две прорези для рук, за одну из которых Ямадзаки осторожно хватает, вынимая наружу.       По виду коробка была среднего размера, однако же, судя по тому, с каким трудом детектив вытаскивал её, она ощущалась крайне тяжёлой…              — Давай сюда, — командует Ямадзаки, голос которого заметно дрожал. То ли от сладости маленькой победы, заключённой в найденной коробке, то ли от дурного предчувствия, которое беспокоило не только его.       Скарамучча не верил в то, что видел. Он не понимал, каким образом следователь догадался о тайнике, и сам факт, что они нашли эту чёртову коробку… не ощущался чем-то утешительным. Скорее… наоборот.              — Дай мне фонарик, — просит мужчина, поставив коробку на пол, прямо среди разбросанных книг. Находиться в этом хаосе было чертовски неприятно, но и думать об этом прямо сейчас, в момент приоткрытия истины, не имело смысла. Ведь…        — Чёрт… Едва сняв крышку, Скарамучча с Ямадзаки обнаруживают то, ради чего всё это и затевалось. То, что заставляет их обоих застыть на месте, не в силах осознать увиденное. Это в самом деле была та самая коробка, доверху набитая чужими вещами: письмами, личными картами учащихся, украшениями, несколькими книгами. Также там был ноутбук и… небольшой серебряный кубок — с именем, которого Скарамучча никогда прежде не слышал…       «Йошиюки Рэйдзи. Второе место Национального Спортивного Фестиваля префектуры Токио».              Кубок был совсем небольшим, но достаточно увесистым. И он стал первой вещью, которую Ямадзаки взял в свою дрожащую руку.       Он поднял его из коробки так медленно и бережно, словно найдя давно позабытую вещь, заставившую его окунуться в омут воспоминаний.              Йошиюки Рэйдзи…? Кто это? Один из бывших пловцов Йошинори? Но почему его кубок лежит здесь? Среди всех этих странных вещей, среди которых Скарамучча, обводя взглядом содержимое коробки, находит… нечто странное.              «Третий выпуск».              Так было написано рваными иероглифами на небольшом конверте, лежащем на самом дне коробки ноутбука. Увидев его, Скарамучча тянется к конверту рукой, желая его поднять и осмотреть на свету. Однако едва только юноша вынимает его из коробки, как вдруг старая бумага начинает буквально расходиться по швам, распадаясь у Скары прямо в ладони. Она бесшумно рвётся, позволяя содержимому конверта рассыпаться по всей коробке и полу, на котором Райдэн сидел в окружении разбросанных книг.              — Осторожнее… — негромко произносит Ямадзаки и…              Нет…              …это становится последним, что Скарамучча слышит перед тем, как опустить взгляд к выпавшим из старого конверта фотографиям.              Нет…              Десяткам фотографий. Небольших, но ярких. Цветных. Изображающих лица, части тел, рук, ног, одежды, каких-то вещей и… просто маленьких бытовых сцен.              И на каждой из фотографии они. Двое молодых людей. Двое братьев. В кругу своей семьи, среди друзей, в школе, в парках, в своих комнатах. В постелях.              Каэдэхара Кадзуха и Каэдэхара Хисахидэ.              Нет…              Они были везде. На каждом чёртовом фото, среди которых имелись такие, что у Скарамуччи, лихорадочно осматривающего их, сводило желудок. Он видел на некоторых Хисахидэ: улыбающегося, красивого, стоящего в одних плавках. А рядом — фото с … Кадзухой.              Избитый. Раздетый. Униженный.              В луже крови, в которой он лежал с разбросанными по полу волосами. С порезами на руках и ногах, с синяками вдоль худого тела. С заплаканным от боли лицом, умоляющим остановиться. Он кричал, бился в агонии, он звал на помощь, но…       

«Они… ненавидят его. Они заставляют его заниматься плаванием против его собственной воли, а если он говорит хоть слово поперёк — отец избивает его до полусмерти…»

      Скарамучча видел всё это и не мог пошевелиться. Из-за холодного, подобравшегося к сознанию ужаса, к чувству, которое он прежде никогда не испытывал…       

«Хисахидэ был прав… Все ненавидят меня… »

      К оглушающему осознанию того, что всё написанное в дневнике Хисахидэ было правдой. И не только это — вообще всё: избиения, унижения, шантаж.       Так же, как и Горо, Кадзуха подвергался настоящим пыткам.              Но… почему он? Почему именно он…?!              — Что это…?              Почему ни на одной из подобных фотографии нет Хисахидэ? Почему?!

«Я не хотел этого. Я никогда этого не хотел. Я всегда желал ему только добра. Даже несмотря на наши странные отношения в последнее время, я всё ещё очень сильно люблю его. Он не только моя родная кровь, он тот, кто даёт мне возможность отдышаться…»

      Как?! Как Хисахидэ мог допустить всё это?! Позволить, чтобы Йошинори с Кагэхару издевались над Кадзухой, избивали его, снимали всё это на фото и вынуждали его жить в этом аду столько лет?! Почему он не пошёл в полицию, почему ничего не рассказал Скарамучче? Почему он стоял и смотрел, как его родного брата мучают и…

«Я просил тебя о помощи, я молил об этом всех богов…

Я ждал и надеялся, что ты сможешь помочь Кадзухе…»

      — Райдэн…?       Сидя над открытой коробкой, полной фотографии, на которых Кадзуха, его Кадзуха, был раздет, унижен, избит… а рядом улыбающийся Хисахидэ, его друзья, товарищи, обнажённые молодые люди, среди которых был и Горо и ещё кто-то из едва знакомых Скарамучче пловцов…

«А ты оказался ничем не лучше…»

      — Скара, ты меня слышишь…?              Он сидел и смотрел на всё это, ощущая, как к горлу подступает тошнота. Как откуда-то изнутри поступает желчь, готовая вырваться изо рта прямо на пол. Как тихие, горькие слёзы, собравшиеся в уголках глаз стекают по его лицу…       

«Все ненавидят меня… даже ты…»

             Скарамучча не выдерживает того, что видит: не в силах осознавать, слышать, чувствовать… он отстраняется от коробки и, резко встав с пола, быстрым шагом направляется к двери…       

«Скара, не надо, прошу тебя…»

      Он не хотел видеть того, что Йошинори делал с Кадзухой. Он не готов был увидеть это воочию — словно побывать там, рядом с ним, и прочувствовать весь этот ужас на себе…

«Постой, Дзуши… не надо…»

      Скара бежал так быстро, что не разбирал дороги: он бежал к выходу из этого треклятого дома, бежал на улицу, на свежий воздух, ощущая, как сжимаются лёгкие, сдавленные рёбрами. Как к горлу подступают слёзы и сжатые в ком крики, которые он сдерживает, едва не давясь собственной слюной.       

«А если… он перестанет, Хидэ…?

Если он перестанет дружить со мной после признания?»

      Выйдя на улицу и пробежав ещё несколько метров, Скарамучча хватается за грудь, сжимая в пальцах ткань своей толстовки, ощущая её настолько тяжёлой и липкой, словно клеткой…       

«Забудь о правилах и рамках — теперь ты волен делать всё, что захочешь.

И даже больше…»

      Скарамучча бежит, едва не спотыкаясь, не обращая внимания на Ямадзаки где-то позади, на то, что он может привлечь чьё-то внимание, на бьющий в лицо холодный ветер…       

«В этот раз я не сбегал. Я просто смотрел. Я даже не чувствовал никакой вины или сожаления. Я стоял там и смотрел. Кадзуха захлёбывался кровью.»

      Скара нёсся куда-то прямо по незнакомой ему улице, вдоль домов и бетонных заборов, вдоль кустарников и стоящих подле фонарей…

«Твой брат бы никогда не позволил себе подобного!»

      Наконец, добравшись до какого-то тёмного переулка, Скарамучча останавливается, ощущая, как к телу подступает тяжесть, вынуждая его склониться к земле, и упав на колени, содрогнуться… в сильнейшем рвотном позыве.

«Прости меня, прости, прости, прости…»

             Он горько, едва сдерживая крики, плачет, ощущая, как желчь, собравшаяся в желудке, проходит сквозь глотку, вырываясь изнутри.       

«Отпусти меня…!»

      Скарамучча сгибается, обеими руками держась за влажную траву, в которую упирается коленями, пока его тело сводит из-за сильнейшей тошноты. Его рвало и изводило до хрипоты в горле, до боли в мышцах и висках, которые сдавливало так сильно, словно кто-то вбивал в них настоящие гвозди…

«Пожалуйста, хватит…»

      Ощущая на языке привкус хлорки и горечь собственных слёз, Скара тихо стонал, пытаясь перебороть эти мгновения глубинного ужаса, что разили его, заставляя снова и снова вспоминать ту самую ночь.              Тот день, когда он сделал с Кадзухой нечто ужасное. Когда он, уподобившись чудовищу в лице Йошинори, изнасиловал его и чуть не довёл до самоубийства.

«Прости меня, прости, прости, прости…»

      Как он мог?! Как он мог совершить нечто столь отвратительное, учитывая, в каком аду Кадзуха жил несколько лет до этого? Как он мог не знать всего, не помочь ему, не спасти его?! Он бы пришёл к нему домой, он бы убил и отца, и мать, и расквитался бы с каждым, кто осмелился ему навредить…       

«Ты даже не представляешь, что происходит у них дома.

Я знаю, я был там, я слышал…»

      Но Скара ничего не сделал. Всё, на что хватило его больного рассудка, — это связать Кадзуху, подвергнуть его насилию и так же, как и Йошинори, этот мерзкий, недостойный жизни ублюдок… заснять всё на камеру.              От этих параллелей, от отвращения к самому себе Скарамучча тихо, протяжно взвыл, упираясь лбом в холодную, покрытой влагой траву. Он хотел умереть от тяжести мыслей, что роились в его голове, давая ему понять одну простую, такую очевидную истину…              Он чудовище. Такое же, как Йошинори. Он болен. Ему нужна помощь. Ему нужно закрыться на сотню замков и больше никогда не приближаться к Кадзухе. Не пытаться с ним связаться, не делать ничего, что может хотя бы на толику навредить ему ещё больше…              Прости меня, прости, прости, прости…        Кадзуха заслуживает лучшего. Он заслуживает любви, как никто другой. Пускай с Ёимией, пускай с кем-то, кто сможет сделать его счастливым.       Прости меня… С кем-то, кто не будет напоминать ему о пережитом. Об издевательствах и унижении, о насилии и шантаже. С кем-то, кто сможет помочь ему забыть. Сможет залечить его раны…       Кадзуха… Скара не сможет. Он бы очень этого хотел, но учитывая те вещи, что он совершил…       …он не сможет.              Прости…              Больше не сможет.

18:32

      Переступая по мокрому асфальту узкой дорожки, ведущей прямиком к его дому, Скарамучча едва передвигал ногами, ощущая себя настолько разбитым и опустошённым, что сил не хватало даже дышать.              Он сбежал от Ямадзаки, оставив его в доме Йошинори одного, и отправился домой. Это было слишком для его воспалённого ума, в котором теперь не вмещалось даже подобие мысли.       Возвращаясь к себе домой, Скара не думал о своём ужасном внешнем виде, о том, что прохожие могли с опаской поглядывать на него и… о том, что его телефон, лежащий в кармане, без конца вибрировал, оповещая о сообщениях и звонках. Возможно, ему звонил Ямадзаки, возможно, Нахида или кто-то из друзей. Плевать.              Единственное, о чём Скара мечтал, — это добраться до дома, закрыться в ванной и захлебнуться в холодной воде. Он не думал о собственной смерти, о планах и решениях. Он просто хотел опуститься под ледяную воду, на самое дно и залечь там, как делал это много раз.              Когда был жив Хисахидэ, когда у него была возможность плавать в бассейне или море…              Когда он не знал всех этих ужасов, не ведал о том, что происходило в семье Каэдэхара, когда была жива мама и…              — Дзуши…?              Когда знакомый взгляд алых глаз смотрел на него с нежностью. Не с ненавистью или со страхом, а с бархатным трепетом, звучащем в полюбившемся голосе…              Прямо как сейчас.              — Дзуши…? Ты в порядке?              В моменте, когда Скара, подходя к своему дому, внезапно слышит его голос, ему кажется, что он сходит с ума, однако стоило ему поднять голову, явив свой заплаканный взгляд…              — Кадзуха…              Он внезапно видит знакомую фигуру…              — Что случилось…?              …настоящего, живого Кадзуху.               — Дзуши…?              Смотрящего на него с таким волнением, что… в одно мгновение это кажется каким-то совершенным абсурдом.              — Не надо…              Заставившим Скарамуччу содрогнуться и, опустив голову, закрыть лицо руками. Чтобы Кадзуха не видел его слёз, не слышал тихих стонов и…              — …уходи, Кадзуха.       … больше не смел подходить ближе.