Пока я добрый

Прикол в том, что Арсений до абсурда отзывчив на ласку, и Антон бессовестно этим пользуется. Сейчас он нависает над ним, медленно и влажно целуя соленую от пота кожу: прихватывает губами плечо, трется о след от оставленного им же укуса, ведет языком до ближайшей родинки, не забывая гладить подрагивающие бока. Антон любит, когда Арсений такой: уступчивый, разнеженный и ленивый. После оргазма он позволяет делать с собой что угодно. Говорит смазанно, проглатывая звуки, будто пьяный: — Пользуйся, пока я добрый. После разрядки он добрый всегда, и Антон пользуется. Его жажда тактильного контакта часто остается немного неудовлетворенной, на самой грани — почти, но не совсем. Если бы пришлось придумать для этого чувства физическую форму, это была бы черная тварь со множеством щупалец, которой всегда мало. Нужно еще касаний, объятий, поглаживаний, поцелуев. Провести рукой по плечу, ощущая шероховатость ткани и спрятанное тепло тела под ней. Закопаться пальцами в волосы, мягко скользя сквозь прохладные вьющиеся пряди. Хлопнуть ладонью по выглядывающему из дырки на джинсах колену, подавляя соблазн потянуть за выбившиеся нитки и залезть дальше, сжать мгновенно покрывшуюся мурашками кожу. Потереться виском о сизую от вечерней щетины щеку. Антону всегда мало и хочется еще, он алчный до прикосновений, ласк, нежностей, Арсения целиком. И пока тот отдыхает, вытянувшись на животе поверх смятого одеяла, расслабленный и готовый на все, Антон спешит насытиться. Он знает, что невозможно урвать нежность про запас, законсервировать ласку и потом достать ее с пыльной полки, но пользуется разрешением и берет, пока есть силы. Целует каждый позвонок, гладит ребра, разгоняет дрожь по пояснице. Арсений вздыхает, приподнимает бедра и раздвигает их шире, чутко отзываясь на прикосновения. Антон стекает ниже и оставляет на подставленной ягодице мягкий поцелуй, сжимая и отводя в сторону вторую. Арсений приглушенно стонет в подушку. Он завораживающе гибкий, и Антон подвисает, любуясь игрой мышц под светлой в родинках кожей. В одежде Арсений не выглядит сильным, но стоит его раздеть, и сразу становится видна слаженная гармония тела, которую можно получить только путем долгого и упорного труда. Антон прикусывает пошедшую мурашками кожу, зализывает оставшийся алый след и чертит влажную полосу между раздвинутых ягодиц. Кончиком языка ласкает сокращающиеся мышцы, и Арсений подается навстречу, шумно выдыхая. Антон отстраняется. Взгляд фокусируется болезненно четко, но почему-то фрагментами: испарина на спине, красные следы на заднице, россыпь родинок у лопатки, вздувшиеся мышцы на вцепившихся в подушку руках. — Что, уже? — удивляется Антон, гладя раздвинутые ноги. — Ты очень, — Арсений мягко смеется, задыхаясь, — убедителен. Антон проглатывает самодовольную усмешку и возвращается к прерванному занятию. Арсений недавно кончил, пока Антон сосал ему и двигал внутри пальцами, но — поцелуй тут, горячий выдох там, мягкий укус здесь, и он снова готов. Растянутый вход влажно поблескивает от смазки и слюны, и Антон не считает нужным себя сдерживать. Наклонившись, он вылизывает Арсения от яиц до копчика — настойчиво и неторопливо, кайфуя от нескрываемого удовольствия, с которым Арсений подается навстречу, легко покачиваясь и пытаясь насадиться, когда Антон напрягает язык, обводя по кругу податливые мышцы. Обеими ладонями сжимает ягодицы, удерживая Арсения раскрытым, и тот высоко и хрипло стонет, явно зажав зубами подушку — Антон не хочет отвлекаться ради проверки, но может представить. Его размазывает по-страшному, перед глазами плывет, и он сам как пьяный от вседозволенности и доверия. Арсений покачивается навстречу языку, слюны так много, что под ним промокает одеяло. Антон лижет шов на мошонке, забирает в рот яичко, и Арсений тихо скулит, весь каменея от этой ласки. Антон заставляет себя отстраниться, приподнимается, и горло пережимает от того, что он видит. — Почему остановился? — невнятно уточняет Арсений. Антон с усилием сглатывает, вытирая мокрый подбородок тыльной стороной ладони. Поднимает взгляд — по спине, бокам, мягким влажным завиткам волос на затылке. Не получив ответа, Арсений оглядывается через плечо, и Антона пробивает насквозь от его взгляда — темного, плывущего. Руки сами возвращаются обратно на ягодицы, сминают до белых следов. Большой палец скользит внутрь Арсения, без помех преодолевая почти отсутствующее мышечное сопротивление. Арсений горячо и мокро сжимается, и Антон вталкивает палец глубже, на всю длину, внимательно следя за реакцией. Смазки после предыдущего раза так много, что часть вытекает наружу. Антона завораживает, как Арсений жмурится и опять утыкается в подушку, как качает бедрами навстречу, поддавшись медленному, ленивому ритму. У них редко получается вот так: с чувством, с толком, с расстановкой, без нужды в спешке. Графики до того плотные, что за благо считается лишний час наедине, а когда выпадает возможность отдохнуть, приходится выбирать между долгожданным сном и всем остальным, и чаще, к сожалению, выигрывает сон. Антон не знает, как у других получается находить баланс между работой и личной жизнью. И от этого еще ценнее становятся вечера, когда воедино собирается все: город, графики и желание провести время вместе. Впрочем, желания у них всегда хоть отбавляй. Возбуждение наползает волнами, но Антон, сконцентрированный на реакциях Арсения, игнорирует его. Член стоит почти до боли, мажет полностью раскрытой головкой по коже. Можно было подрочить еще в прошлый заход, но ему нравится оттягивать финал. Антон кайфует, доводя партнера до изнеможения, выдаивая оргазм за оргазмом, и собственное удовольствие становится сильнее при виде чужого. В этом они с Арсением тоже совпадают: он любит, когда его любят. Когда на него смотрят, восхищаются им, поклоняются ему. Когда целуют, кусают, ласкают языком, сосут, растягивают, заполняют. Он неприкрыто кайфует, не скупясь на отклик и похвалы, и Антон наслаждается вздохами, удовлетворенными улыбками, влажным блеском сощуренных глаз. Играет на нем, как на музыкальном инструменте, вслушиваясь в мягкие стоны, резкие вскрики, удивленное оханье. — Все, хватит издеваться, — задыхается Арсений. — Иди ко мне. Антон вытаскивает из него палец, нависает и, помогая рукой, упруго въезжает внутрь, почти не чувствуя сопротивления: Арсений сейчас растянутый, нежный, горячий. Он с готовностью движется навстречу, а когда Антон животом касается ягодиц, входя до упора, вытягивается в струну. Каждый раз ярко до одури, до вспышки перед глазами, до тонкого звона в ушах. И если Арсений любит, когда его любят, то Антону нравится любить. Он теряет голову, слыша пошлые звуки, с которыми внутрь скользит член. Сухо сглатывает, когда Арсений просовывает руку под живот, сжимает себя и начинает дрочить. Ноги трясутся, когда он пробует удержаться на разъезжающихся коленях, и Антон помогает ему, вздергивая выше. Широкая гибкая спина гнется волной, мокрые от пота волосы завиваются кольцами, Арсений хрипло дышит, сжав зубы, просит о чем-то. Антон раскачивается, ища идеальный ритм, гладит мокрые бока, ямки на пояснице, подрагивающий напряженный живот, короткую поросль в паху. Кисть Арсения методично движется на члене, и Антон притормаживает его: — Тише, Арс, — хрипит он, переплетая с ним пальцы. — Не торопись. Тот убирает ладонь, и Антон несколько раз гладит его, то полностью закрывая головку крайней плотью, то оттягивая кожу. Арсений тихо стонет, толкаясь то на член, то в кулак, двигаясь все более хаотично и беспорядочно. Антон жадный до его реакций — и потому никогда не отводит взгляда. Арсений сокрушительно откровенный и открытый. Вокруг Антона сжимается влажное, горячее, нежное, и все грозит быстро закончиться, но ему не жаль: он знает, что за этим разом последует еще один, и еще, и еще, до тех пор, пока не окажется достаточно. Он ловит такие моменты, любовно храня в памяти каждую деталь. Когда в следующий раз его накроет мрачными мыслями, он будет вертеть всплывающие в голове образы и вспоминать, как собирал соль с горячей кожи, как податливо раскрывались влажные губы под его напором, как сокращался твердый живот с аккуратной лункой пупка, как подрагивающие руки обнимали его лицо и гладили колкую вечернюю щетину, а задыхающийся голос звал по имени. — Пиздец ты красивый, — выдыхает Антон. — С ума меня сводишь. — Про… должай, — запнувшись, просит Арсений. — Тесный, горячий, знаешь, как внутри тебя хорошо? — бездумно ведется Антон, хватая его крепче. В такие моменты у него всегда отключается фильтр между мозгом и языком, и он несет, что приходит в голову: нежности, пошлости, странные сравнения, признания, обещания — все Арсению, ему и для него. Он шепчет, хрипит, рассказывает, как Арсений принимает его, как сжимается, как красиво стонет, какой он восхитительно гибкий и отзывчивый, как его хочется поставить, наклонить, вылизать, спустить на него, укусить, отшлепать, отсосать ему, выдоить досуха. — Блядь, Антон, — шепотом всхлипывает Арсений и резче подается навстречу. Его ощутимо распаляет эта бессмысленная нежная болтовня, и он плавится под ним. Дышит быстро и поверхностно, и Антон вбивается тяжело, до звонких шлепков кожи о кожу. Арсений тихо воет в подушку, напряженный, как натянутая до предела струна, и движется, движется, движется, не останавливаясь ни на миг. Воздух в легких горит. Антон наваливается сверху, прижав Арсения за плечо к постели, входя под правильным, он точно знает, углом. Арсений хрипит, почти потеряв возможность отвечать. — Еще, — шепчет он как заведенный. — Еще, еще, я скоро, Ан… Он сдавленно вскрикивает, с силой насадившись на член, и содрогается так, что едва не скидывает с себя Антона. Тот наваливается сверху, утыкается лбом в горячую спину и въезжает внутрь так глубоко, как только может. Антон пропадает: исчезают звуки, нет шороха постельного белья, нет их хриплого дыхания и лихорадочных признаний, есть тонкий звон в ушах и сотрясающее все тело удовольствие. Арсений под ним успокаивается, расслабленно и бескостно уткнувшись лицом в подушку. Он так и не подрочил — справился без помощи рук. Антон встряхивает головой, приподнимается над ним и бессильно откатывается в сторону. Арсений поворачивается и открывает сияющие глаза в обрамлении слипшихся стрелками ресниц — лицо в рваных пятнах румянца, влажные и красные губы с притаившейся в уголках ошалевшей улыбкой. — Сильно придавил? — беспокоится Антон. — Придавливай так хоть каждый день. Антон обессиленно смеется. Оставляет на колючем подбородке поцелуй, ведет губами по линии челюсти, а ладонью ползет по мокрой от пота спине, по пояснице, между ягодиц, касается припухших мышц входа. — Шаст, — вяло возмущается Арсений. — Имей совесть. — Тихо, погоди. Он с любопытством въезжает внутрь двумя пальцами сразу по костяшки — по слюне, остаткам смазки и собственной сперме. Арсений беззвучно стонет, его глаза стекленеют и смотрят на Антона совсем бессмысленно. Антон вытягивает пальцы и сжимает ягодицу. — Пиздец ты растянутый сейчас. — Я кончил без рук, — фыркает Арсений, закидывая на него ногу. — Вот где пиздец. Антон мягко смеется и тянется за поцелуем. Если бы у него спросили, удовлетворена ли жадная тактильная тварь внутри, он ответил бы: не до конца. Потому что Антон обожает любить Арсения, и ему никогда не бывает достаточно.