Алтын

Владимир Суворов всегда предпочитал девушек чуть застенчивых, улыбчивых, а самое главное — светловолосых. Тех, что глазками, подведенными жирно карандашом, стреляют, когда видят соблазнительную ухмылку парня, тех, что радостно обвивают руками тонкими мужскую крепкую шею, тесно прижимаясь в душном зале дома культуры, тех, что щебечут без умолка, разрывая неожиданно возникшее молчание. В общем, у Владимира был четко выстроенный определенный образ той самой, которая станет его навсегда. Был и план — дембельнутся, вернуться к пацанам и найти кого-то, кто смог бы заполнить разрастающуюся дыру в грудине. Ведь там, где знойный день перетекал в ночную лихорадку, где песок забивался в нос и легкие, а пыль оседала на белкАх глаз, там только и оставалось, что мечтать и фантазировать. А дыра разрасталась все больше и больше, очерняя, то светлое, что днем в раскатистом смехе, глупых шутках и громких мужских возгласах, которые ощущались чем-то звенящим в тихом шуршании песка, скатывающегося с блестящих от солнечного света вершин, обсуждалось между сослуживцами. Суворов Вова ощущал ту тьму, что окружала в невыносимой жаре Афгана все сильнее и сильнее, сжимая грязные кулаки до лунок на ладонях, обреченно открывал глаза и шагал вперед за горькой справедливостью и заслуженной честью, выполняя интернациональный долг, о котором трещали из каждого утюга. Адидас не верил во всякий бред, что доносился из кухни уютной и теплой квартиры Суворовых. Диляра обреченно шептала на ухо Кириллу Владимировичу, что с их Вовчиком что-то не так и ему срочно нужно показаться доктору. Вова же, конечно, все это отрицал. А то, что плохо спал, просыпаясь от шумного ветра за окном, мало ел, да и вообще чувствовал себя херово — сваливал на акклиматизацию. Казань-то совсем другая — мерзлявая, мокрая и до костей пронизывающая, не то что желтеющие под лучами солнца пустыни Афганистана. И, когда пекло сменилось грязным мокрым снегом, усталость Суворова тоже сменилась апатией. Мужчина лежал, вдавливая тело в мягкий матрац, тяжелую голову в белоснежную подушку, что пахла свежестью от стирального порошка, и уплывший разум в воспоминания о войне. Он был где-то там, вытаптывая бесконечно тянущуюся тропинку вокруг горного хребта Ходжа-Раваш, провожая тени в тыл врага, что затаившись сидели в кишлаках, и вынося на трясущихся руках боевого товарища, залитого кровью. Чужая и своя кровь, кажется, впиталась в кожу Суворова вместе с потом и пылью. Он ощущал эту алую грязь. Первые дни на гражданке пытался смыть кипятком весь след до красных пятен на коже. Пытался выскоблить все воспоминания, но под гул виниловой пластинки лишь возвращался в то самое место снова и снова. Владимир Суворов не жил, он существовал. Впервые Адидас-старший увидел её у стен школы, где учился Марат. Вова только-только перешагнул порог поезда, опустил на декабрьский лед подошву до блеска начищенных кирзачей и сразу же двинулся на встречу к брату. Пришел в зеленом бушлате, на котором еще отпечатались воспоминания об Афгане, с огромными душевным грузом, рюкзаком за спиной, и невыносимо яркой улыбкой, что скрывалась за густыми усами. На губах пробивалась дерзкая ухмылка, а в глаза еще горел огонь ожидания, свободы и мимолетного счастья. Стоило мужчине увидеть потрескавшиеся стены своей бывшей школы, в которой теперь и протирал пятую точку младший брат, так сразу же воспоминания потоком нахлынули на еще неокрепший разум Суворова. Школьная пора, пацаны, что вечно околачивались группами вокруг здания, светлые косички Машки, первый поцелуй, крепкие объятия Диляры перед расставанием на два невыносимо долгих года. Но вместе с тем ему чудился громкий хриплый смех, неразборчивый разговор моджахедов и крик о помощи того самого, что пришлось вытаскивать на трясущихся руках. Он видел силуэты женщин в грязных платках в очертаниях юных школьниц, что выглядывали из окон, отражения детских слезливых глаз на грязных с трещинами стеклах, он это все видел здесь и сейчас, а там просто шел дальше, выполняя очередной приказ. Его выдергивает из мыслей лишь скрип огромных деревянных дверей: Марат выскакивает поскорее из школы в своей невыносимо яркой синюшней куртке, которая была расстёгнута несмотря на пронизывающих ветер, на голове чернеющим пятном сверкала кепочка-сеточка, на которой расправил свои крылья белоголовый орлан, глядишь вот-вот и взлетит в голубое небо. И, уткнувшись взглядом в старшего брата, остановился резко. — Маратик! — Вова бросает чемодан и гитару на белоснежный снег и раскрывает руки для крепких объятий. — Вован! Вован вернулся, — Марат спускается торопливо с крыльца, бежит, спотыкаясь, и утыкается сразу же носом в ткань афганки. Вова обнимает крепко, стучит по спине: — Здорово, — и отпускает из объятий, видя, что уже вокруг них собралась целая толпа зрителей, чуть ближе паренек стоит в сером пальто и шапке-фернандельке. — А ты че пришился все-таки, я смотрю? — за подбородок со шрамами хватает, крутит из стороны в сторону лицо, подмечая и синяки, и короткую стрижку. — А че не пишешь нихрена? — Дак я думал вас там читают! — бурчит парень, не скрывая радостного выражения. Вова вернулся! О большем Марат и мечтать не мог. — Да кому ты там нужен-то кроме меня, Маратик! — ухмыляется в ворот бушлата, но улыбка сразу же меркнет, стоит увидеть надпись на кепке «USA». — Ты че амерекосом стал? — Нет, — юноша откровенно теряется на столь дерзкий и неожиданно возникший вопрос, кивает отрицательно, мрачнеет моментально. А Вова продолжает наступать: — Ты знаешь, что эти твари стингеры духам поставляли? Нахрен сними. — Адидас-младший хмурится, боязливо на брата смотрит, кепку моментально срывает и в снег кидает, не оборачиваясь даже. — Во, — Вова шапку-ушанку снимает и водружает на голову Марату, тот сразу же улыбаться начинает. Напряжение моментально спадает, стоит лишь Адидасу подмигнуть родственнику и зарыться пальцами в пшеничного цвета волосы, что освободились от тяжести. — Марат, — сзади слышится женский вскрик, и толпа школьников, что смотрели на неожиданно возникшее представление, оборачивается на шум. Из школы выбегает в одном ситцевом платье девушка со стопкой тетрадей и подбегает к парню, что неумело поправлял головной убор. — Суворов, я же тебе говорила остаться после уроков! Сердце, что тряпкой рваной ощущалось в груди мужской, кое-как пропустило первый удар, стоило лишь увидеть миловидное лицо подошедшей девушки. Вова сглотнул и глупо заулыбался. Она, действительно была, красивой — пушистые волосы цвета воронова крыла, обрамляли щеки с еле заметным румянце, поджатые в немом возмущении пухлые губы и темно-зеленые глаза, которые впились суровым взглядом в лицо Вовы. Суворов подметил даже такую деталь недостающего пазла в его жизни, как цвет глаз первой встречной. Она абсолютно была не в его вкусе, но что-то такое в ней выдавало в его организме трепетное желание быть рядом. Здесь и сейчас. — Альбина Тимуровна, да мне срочно нужно было уйти, понимаете? — Марат что-то невыносимо громко пытался объяснить девушке, уже не обращая никакого внимания на старшего брата. Альбина не слушала нерадивого ученика. Ее словно прошибло током, стоило только увидеть знакомую до боли форму. Она нервно усмехнулась и, не отводя взгляда, откровенно пялилась на стоящего мужчину. Смотрела своим строгим учительским взглядом, подмечая и озорную улыбку, и усы, что обрамляли верхнюю розоватую губу, и карие глубокие глаза, от взгляда которых перехватывало дыхание. Декабрьское яркое солнце освещало светло-русые волосы, тонкие пальцы вечно поправляли бляшку армейского ремня, а белоснежные зубы то и дело сжимали нижнюю губу. Этот парень, что нарушил спокойствие Ахмадулиной абсолютно не был похож на ее бывшего мужа. Но глаза… Они выдавали все. Девушка сразу же поняла — вернулся с Афгана. Именно с таким взглядом от туда и возвращаются. — Альбина … — Суворов замялся, пытаясь вспомнить отчество учительницы, что так рьяно старалась вернуть пацана в школу, чтобы тот переписал контрольную работу. — Тимуровна! А вас как, молодой человек? — девушка фыркнула непозволительно для педагога громко и подняла темную густую бровь вверх, недоверчиво оглядывая военного. — Владимир Кириллович Суворов, — протянув ладонь, Адидас улыбнулся дерзко, и, не дождавшись ответа, схватил маленькую ладонь, чтобы крепко сжать в нахальном рукопожатии. Кожа девичья ему показалась нежнее материнских рук, что в памяти иногда всплывали треплющими макушку. Руки же были безмерно элегантными и красивыми, несмотря на то, что на учительских кончиках пальцев синели чернила, а белесая полоса от мела простиралась от большого пальца прямо до запястья. У Альбины перехватывает дыхания от столь наглого поступка. — Вы простите этого оболтуса, Альбина Тимуровна! — Суворов что-то втирает про военный долг, про семью, про возвращение с войны. Ахмадулина лишь глупо кивает головой, не выпуская руку из мужского хвата, и совсем не слушает Владимира. Она откровенно таращилась на парня, внимательно рассматривая глаза. Лишь только их блеск привлекал внимание девушки. В таких не грех и забыться. —Да, да, — еле прошептала Альбина, мягко вытаскивая руку из мужской. — Пусть идет, — уже придя в себя, девушка резко оборачивается на мальчика, который до этого даже и не вмешивался в разговор. — Чтобы завтра был у меня в кабинете, как штык. Иначе, Суворов, в четверти жди двойку. Именно тогда у Суворова впервые забилось сердце, но дома вновь преставало стучать, стоило опустить голову на мягкость подушек или проваливаться в неясную дремоту. И все возвращалось на круги своя. Альбина же, сидя в желтоватом свечении старенького торшера и перебирая замученные писаниной школьников тетрадные листы, вспоминает о минувших событиях — дерзости юношеской, он ведь точно младше ее, ладони горячей с мозолями между пальцев, улыбке яркой и карих глазах. Точно таких как у мужа.