Алтын

Адидас заявляется к ней на урок, как гром среди ясного неба. Распахивает тяжелую деревянную дверь, которая скрипит невыносимым визгом, разрывая тишину, кивает на выход и также молча, как и зашел, уходит, хлопнув дверью. Альбина морщится от злобы и раздражения, шипит номера задачек из сборника и, звонко цокая каблуками, выходит из кабинета. — У меня урок, Суворов! — злится девушка, размахивает руками, тыча пальцем на табличку с наименованием ее предмета. Но тот утыкается в шею, прижимая крепко за талию, дрожит сильно. И Альбина моментально понимает, что что-то случилось. Что-то непоправимое, серьезное и разрушительное. Отрывается от парня, проводит пальцем по шраму на носу, по ссадине на шее, смотрит в глаза внимательно и долго и видит там тьму. Непроглядную. — Вова, что-то случилось? — она не может не спросить, несмотря на то, что знать не хочет, она о его пацанских делах слышать не желает, но видя надломленность, все равно спрашивает. — Мне к Марату нужно, поехали со мной. Ахмадулина кивает и быстро решает неожиданно возникшую проблему. Врет безбожно о том, что надо срочно в больницу, просит близкую подружку — учительницу по математике — посидеть с классом, благо был последний урок у Альбины в расписании, и спешно выбегает навстречу к Суворову, схватив дубленку и забыв переодеть туфли. Рядом со школой ее уже ожидает белая волга, а в ней задумчивый парень, что нервно теребит руль. Альбина останавливается на входе, смотрит внимательно на лицо, исполосонное шрамами, и задумывается на секунду — а надо ли ей все это. Нужно ли вот так вот подрываться не пойми куда, бросать все свои дела, наплевав на обязанности и всю серьезность, и бросаться вот так в омут с головой во Владимира Суворова. Она же уже и не знает какого это быть без него. Ворвался в ее жизнь, перевернул с ног на голову все со своими невесомыми поцелуями, объятиями нежными и теплотой карих глаз. Она чувствовать стала что-то трепетное, вернулась к жизни обратно. Поэтому уверенно шагает в теплоту стоящего автомобиля. Альбина не спрашивает у Вовы про его дела, не задает лишних вопросов по пути. Только периодически бросает взгляды на задумчивое лицо. Они заворачивают к школе Марата, и Ахмадулина остается ждать братьев в машине. В голове проносится бесконечным потоком вихрь разных мыслей — что-то случилось с Кириллом Владимировичем, что-то произошло в группировке, что-то натворил Марат и им срочно нужно бежать, а может сам Вова что-то сделал, поэтому он так нервно себя ведет. Хочется забыться, прекратить думать о плохом. Но стоит только увидеть Альбине Марата, его избитое лицо и заклеенное лейкопластырем ухо, как тут же волнение еще сильнее зарождает страх в душе девушки. Они приезжаю на кладбище. Безмолвными тенями движутся среди памятников и крестов, на которых лежит подтаявший снег. Альбина топает в туфлях по грязной тропинке и морщится от холода, что пронизывает иголками пальцы ног. Не спасают даже хлопковые теплые чулки, которые Ахмадулина носила вместо подаренных капроновых колгот. — Че мы сюда приехали? Зачем? — разрывает тишину Марат, и Альбина мысленно его благодарит за единственную здравую мысль. — Бабушка Валя тут где-то лежит. Надо бы почаще заезжать. — Адидас уверенно ведет к нужной могиле, перешагивая сушняк. Ахмадулина плетется за ними неспешно, разглядывая окружающий вид. Ей жутко, не самые приятные воспоминания всплывают болезненными спазмами в голове, и ей хочется сбежать. Унестись с этого проклятого места, закрыться дома, лечь под одеяло и забыться. — О, Санек! — Вова находит то, что искал. И присаживается на оградку, кивая Марату. Про девушку словно все забыли. Альбина не подходит близко к мужчинам, стоит где-то сзади, переступая с ноги на ногу, укутывается сильнее в дубленку, так как промозглый ветер пробирает до дрожи. И внимательно слушает о чем говорят братья. — Хороший пацан, — Вова хрипит, достает из-за пазухи бутылку с водкой и делает уверенный глоток, а после протягивает Марату. — Давай за него по глоточку выпьем. Девушка тянется, чтобы забрать алкоголь, но одергивает себя. Сейчас между ними тремя стерты все границы, Вова доверился ей, привел на свою исповедь, хоть и как зрителя. Ахмадулина смотрит на камень, на котором высечено «Смирнов Александр Игоревич. 1969 — 1988. Погиб при исполнении интернационального долга в Афганистане», и ей хочется взвыть. Взреветь белугой. Она себя плакальщицей ощущает, чужую смерть воплями и истошными криками сопровождать надо бы, но она не может. Она уже все выплакала в свое время. Сейчас лишь в горле першит от горечи. — Друг твой? — Марат уточняет, кивая на могилу. — С Разъезда пацан, — Марат нос воротит от бутылки, что Вова протягивает, услышав наименования группировки. — Че ты кривишься-то, — шипит Суворов-старший. — Такой же пацан, как я, как ты. Мечтал о возвращении, — пихает водку в руки и взглядом утыкается в надпись. — Пей. В Афгане-то похрен было кто с какой улицы. Песню Высоцкого пел смешно очень про псих больницу эту. Прям точь в точь с интонацией. И откуда-то из глубин сломанной души начинает раздаваться с надрывом строчки небезызвестной песни: «Дорогая передача! Во субботу, чуть не плача, Вся Канатчикова дача К телевизору рвалась. Вместо чтоб поесть, помыться, Там это, уколоться и забыться, Вся безумная больница У экранов собралась.» Вова утыкается в ладони лицом, грязным свитером вытирает сырость слез, что скопилась бездонными соленными лужами где-то на щеках и под носом, шмыгает громко, не переживая о том, что подумать могут, и примыкает губами к бутылке. — Давай, за Санька по глоточку. Земля ему пухом. Все мы, Маратик, смертные, все мы тут будем. Суворовы продолжают пить молча, лишь воронье и скрип снега под ногами разрывает возникшую тишину. Альбина уже не стоит где-то в близи, сидит рядом с Владимиром, утыкается мокрыми носом в тепло куртки, сжимает трясущуюся мужскую ладонь в своих руках и слушает невыносимое затишье. Ей больно видеть такого Суворова, мучительно наблюдать, как из улыбчивого юноши он превратился в свою тень. Вова поглядывает на Ахмадулину, целует быстро в щеку и поворачивается к Марату: — Ты прости меня! — в словах его этих больше чем в крике о помощи. Суворов не ждет, что Марат все поймет, ему бы лишь сказать, прошептать эту фразу, что камнем на шее висело последние несколько дней. И плевать, если Маратик не осознает о чем ему брат донести хочет, главное, что вымолвил эти три слова, вымолвил, словно гвозди в свой гроб забил. — За что? — Адидас-младший улыбается. Алкоголь размягчил суровое сердце парня, и тот на секунду забыл о боли, о проблемах, об Айгуль. — Да просто прости, — Владимир смотрит внимательно в карие глаза брата, пытаясь увидеть там понимание и прощение, но не замечает. Лишь алкогольную пелену видит. — Пацаны не извиняются, — Марат говорит заученную фразу, словно впечатывает на лист бумаги констатацию правил их существования. Они так жить привыкли по принципам и законам улицы. Они так существуют. Вова ухмыляется, ведь он сам вдалбливал в юные неокрепшие головы всю эту муть, а сейчас напоролся на штырь пацанских принципов. — Пей тогда, — перестав ожидать помилования, Суворов достает вторую бутылку и впихивает в руки брата. Альбина уже и не замечает холод, что пробрался до самых костей. Они сидят так минут двадцать, лишь прерывая безмолвие шумными глотками из бутылку. Ахмадулина, чтобы согреться, Суворов, чтобы забыться. Марат сопит где-то рядом, сломленный сорокоградусной. И казалось бы, что все обсудили и все сказали, и пора покинуть это место, но что-то не отпускает, что-то тянет возвращаться взглядом на портрет мальчишки на сероватом камне. — Жаным, зинһар, тукта. Сез минем өчен барысы да. Син минем өчен алтыннан кадерлерәк. — Ахмадулина не выдерживает и шепчет на мужское ухо своеобразное признание в любви. В ней трепещут огнем алкоголь и невыплаканные слезы. Адидас поворачивается, смотрит невыносимо долго, и девушка вскакивает с насиженного места. — Я не смогу еще и тебя потерять. Не вынесу вновь опускать гроб в землю, понимаешь, Вова? — Альбина шепчет как сумасшедшая. Приседая между его широко расставленных ног, обхватывает за лохматую голову, целует смазано по впалым скулам, бледным щекам, по носу с еще не зажившим шрамом, переходит на шею. Суворов на оградке могильной сидит, сгорбившись и голову опустив, не шелохнется совсем на чувственные поцелуи, на звуки сопения Марата, который уже в пьяном бреду уснул на лавочке рядышком, смотрит с ужасом на него. В глазах отчаяние, которое девушка никогда не видела прежде. Альбина отрывается от мужчины и за взглядом его следит, поворачивается, чтобы посмотреть на Адидаса-младшего и вздыхает тяжело — им тащить его до машины как-то придется, но это не столь важно, как-то, о чем она с Суворовым поговорить хочет. — Вова, оставь все это, пожалуйста, брось. — Она трясущимися руками обхватывает его лицо, смотрит зеленью, в котором целое море слез скопилось. — Пожалуйста. Ради него. Он сидит и не моргает, уткнулся теперь взглядом в памятник, на котором фамилия, имя и отчество навечно впечатались, дата рождения и смерти — временной отрезок, который в одно мгновение начался и так же оборвался резко. Там выбит навсегда факт смерти товарища Вовы, с которым они вместе песок оранжевый на кончиках кирзачей уносили из Кабулы. — Альбин, ты прости меня! — он утыкается в плечо девичье, еще сильней сгорбившись, обхватывает ее и прижимает к себе, словно боится упасть в пропасть. Но они уже там. На дне. Где-то отчаянно пытаются выкарабкаться. Адидас жмется телом дрожащим сильно к Ахмадулиной, руками водит по спине хаотично — Мы уедем, да? — бормочет как в бреду. — На Ялту может или на юга. Куда ты хочешь, Альбина? А Ахмадулина ответить ничего не может, у нее в горле ком стоит. — Куда…— прокашливается, в волосы мужские ладони запускает. — Куда ты скажешь, Вова, лишь бы только с тобой. Она действительно готова бросить весь свой мир ради него. Бросить Казань, работу, родителей. Абсолютно все оставить здесь и рвануть куда-то в неизвестность. Уехать поскорей лишь бы ему стало лучше. Только рядом с Вовой сердце биться, кажется, началось. Рядом с ним легкость почувствовала. Она эти эмоции отпускать эгоистично не хочет. Весь их разговор полный сюр, все эти взгляды, всхлипы и эмоции, которые накалены до предела. — Я его же там чуть не убил, — шипит яростно и взгляд отводит от любопытных глаз. — У меня перед глазами пелена какая-то образовалась. Я как будто там снова оказался, Альбин, — и замолкает. Возникшую неожиданно тишину лишь карканье ворон разрывает и храп мужской откуда-то слева. — Херово мне, — прямо в девичьи губы шепчет. И Альбина понимает о чем он говорит, о чем он бормочет яростно. Афган у него сердце осколком до крови режет. Он же до сих пор на войне. Только с кем воюет не известно. Ее в дрожь бросает сразу же после откровений таких. Для Ахмадулиной точно не секрет, что там творится. Где-то на подкорке знает, что на каждом душа неупокоенная и чувство горькой вины покоится, на ладонях мужских кровь пузырится. Они там не по своей воле жизнь забирают, а по приказу. Но здесь, здесь что-то сознание замыливает, и пацаны молодые забивают до последнего издыхания мальчишек и девчонок. Альбину ледяной ветер пробирает до колкости костей, а может и осознание, что ее Вова чуть человека на гражданке не убил. Она головой трясет и себя быстро в руки берет, ей надо самообладание вернуть, чтобы Вову в чувство привести. — На, Володенька, выпей, — она хватает со снега наполовину полную бутылку, вливает жидкость в него и сама потом прикладывается к горлышку. Делает пару глотков, морщится. Разговор сейчас не из легких пойдет. Она на трезвую голову даже пару слов обо всем и вымолвить не сможет. — Кого, Вова, ты не убил? — присаживается рядом на железную ограду, смотрит выжидающе и гладит по волосам. Суворов наклоняется к ней и голову на плече укладывает, как маленький ребенок. Альбины выдыхает шумно, сглатывает. — Кого? — Желтого. Они же там девчонку расчехвостили, понимаешь, маленькую совсем, — он отрывается, в глазах злоба горит невыносимая. Альбина свое лицо трет устало, о подобном не в первый раз слышит. Она за свой педагогический стаж уже столько девчонок похоронила, столько повидала сломанных и растерзанных душ. — Но не успел, не успел. Девчонка Мараткина вышла, смотрит на меня, а я на курок даже не смог нажать. У Альбины внутри все сжимается от понимания, что Вова мог застрелить кого-то. Что готов был перешагнуть эту черту уже здесь в Казани. Ахмадулина жмется к нему сильнее в отчаянных попытках успокоить. — Тише, — она оставляет короткий поцелуй на небритой щеке. — Все будет хорошо, Вова. Все будет хорошо, — по застывшей девичье щеке стекает слеза, и Альбина быстро ее смахивает, лишь бы Суворов не заметил. — Она так смотрела на меня, Альбин, я только в Афгане такой взгляд видел, у девочки маленькой, которую наши застрелили, — он впервые об этом говорит. Внутри все переворачивается от воспоминаний. Вова Суворов пытался навсегда вычеркнуть это из своей жизни, но не смог. Ему кадрами из кинопленки во снах и товарищ снится, и хладный труп ребенка. Он в поту просыпается и до самого рассвета не спит, пытаясь выйти из оцепенения, которым сковал ужас сновидения. Альбина не спрашивает, не задает вопросов мучительных. Знает, что лучше нос свой не совать, подождать, пока Володя сам откроется. Он уже и так рассказал больше чем нужно. Альбина встает с места, поправляет подол дубленки и выдохнув, решается: — Пошли, мне нужно тебе показать кое-что, — она выдвигается в сторону знакомого места, даже не обернувшись назад. Слышит тихое шуршание шагов за собой, скрежет спички о красный фосфор коробка и выдыхание сигаретного дыма. Все это — оточенные до механизма мужские движения, чтобы успокоить натянувшиеся неустойчивым канатным переходом нервы. Ахмадулина тоже нервничает, переживает до дрожжи в коленях, до обкусанных заусенцев, до кровавых губ. Она впервые перед кем-то открывает эту страшную тайну, что скрывалась в ее сердце. Разум стоически сопротивляется, но душа требует рассказать, обнажить полностью себя перед Владимиром Суворовым. — Знаешь, наверное, я когда-то любила его. Боготворила до первой пощечины. — Альбина сглатывает шумно и подходит к могиле, что снегом припорошена. Смахивает остатки зимы с креста и проводит кончиком пальца по фамилии «Ахмадулин». — Он ведь, как и ты, служил в Афганистане. Представляешь, старший лейтенант первой разведроты, — девушка закрывает глаза в истощении и сквозь гул слышит скрип ботинок по негу. К ней подходит Суворов и тяжело укладывает широкую ладонь на трясущееся плечо. Он молчит, слушает внимательно, что дальше скажет Альбина. Не перебивает. — Господи, не может судьба вновь со мной так поступить. Это какое-то наказание. Вот только за что? — резко поворачивается к мужчине и впивается зеленью в серьезный взгляд. Улыбается сквозь слезы, проводит ладонью по впалой скуле. — Ты не такой, как он, Вова. Но, пожалуйста, не стань им. Оставь все там, — кивает на могилу, — оставь вместе с ним. Суворов совсем не понимает о чем она говорит. Хмурится, так что складка появляется между бровей. Он ладонь девичью хватает, целует горячими губами холодную кожу. — Альбин, — шепчет в мягкость рук, обдавая горячим потоком дыхания. У Ахмадулиной мурашки по коже от такого табуном скачут. — Он бил меня, а ты целуешь, — девушка улыбается горькой улыбкой сквозь слезы. — На самом деле мы хорошо жили до поры до времени. Нам подарили квартиру на свадьбу, я стала работать в школе, а он заканчивал институт. Но в один момент он перешагнул черту, — девушка вырывает руку из мужских ладоней, трясет головой и отворачивается от парня. Воспоминания бурным потоком проносятся в голове — как синяки замазывала, как он ее целовал сильно, как на свадьбе впервые руку поднял, с работы постоянно встречал, как провожала на вокзале молча, даже не обняв на прощание, и как письма писала дрожащей рукой. Вся семейная жизнь была с привкусом травяного сиропа от кашля — противно, но нужно. А кому они должны были? Обществу, родителям, государству. Так и жили с тяжелым грузом необходимости быть ячейкой общества. Вова обхватывает за девичьи плечи, разворачивает к себе и шепчет: — Не надо, не говори о нем, — ему больно видеть надломленность того, кто дорог больному сердцу. Видеть слезы на длинных ресницах, трясущиеся пухлые губы и опущенный к ногам взгляд. — Надо, Володенька, я хочу, чтобы ты знал, — целует его в сухие губы, совсем не заботясь, что рядом могила мужа. — Его привезли ко мне. В цинковом гробу грузом 200. Даже не открыли крышку. Сказали — там не на что смотреть. Я не всплакнула в тот день, не проронила не слезинки. Лишь, когда опустили гроб в землю, дала волю чувствам. Но жалела я себя, не его. Я не знала, как мне жить, что делать. Он-то закончил свой путь, а мне нужно было его продолжить, понимаешь? Все закончилось для меня в тот момент, когда тебя увидела. Все тяготы, кажется, ушли. Вова, прекрати эту войну внутри себя, пожалуйста, не закончи, как он. Оставь все здесь. Просто будь со мной. Он смотрит на нее внимательно, пытаясь понять серьезно она говорит или нет. И видит мольбу во взгляде. Сердце пропускает очередной удар, и Суворов тяжело выдыхает. Он сделает, как она скажет, если только ради нее. Они возвращаются в город в тишине, на заднем сидении болтается пьяное тело Марата, а рядом сидит до ужаса серьезный Суворов. Ахмадулина будит мальчика, легонько тряхнув того за плечо: — Марат, вставай, приехали. Тот разлепляет глаза и непонимающе смотрит на девушку. — Шуруй туда, ближе не могу. Хрен знает, может там ждут меня, — кивает на выход Вова и похлопывает по плечу юношу. Тот кивает в ответ и вновь закрывает глаза. — Марат, брат! — Адидас-старший трясет за плечо, и парень все-таки просыпается, вываливается из автомобиля и неуверенным шагом топает в сторону дома. Суворов решается сказать, что может сломать до конца родного человека. Он думал об этом весь день, все это было сделано лишь для того, чтобы прокричать несмело: — Айгуль эта твоя, — мотор автомобиля шумит, не переставая, а у Альбины сердце замирает, стоит услышать знакомое имя. — С-спрыгнула она, — слова врезаются в спину Марата и отпрыгивают безответной реакцией. Ахмадулина точно не ожидала услышать это. Вова же защитил ее, вытащил от туда. Тогда почему все так закончилось? Осознание того, что кто-то так завершил свою юную, еще не прожитую в полной мере жизнь впивается лезвием ножа по самую рукоять в сердце Альбины и все сильнее и сильнее проворачивается, принося невыносимую боль, стоит лишь взглянуть на Адидаса. — Почему ты не сказал мне об этом? — шепчет девушка, уткнув свой взгляд прямо в мужской профиль. Выглядит Вова все-таки паршиво. — Альбин, давай не сейчас. Это дела Универсама, не твои, — выдыхает тяжело, прерывая какие-либо попытки обсудить случившееся. — Точно, не мои, — грустно повторяет за Адидасом. — Альбиночка, — Суворов хватает за ледяные руки и притягивает к себе еще ближе, шепчет прямо в губы, — давай уедем. Втягивает в сладостный поцелуй, ведет ладонью хаотично по мягким волосам, распуская растрепавшийся пучок. И Ахмадулина сдается, отвечает на горестные попытки завладеть вниманием. Девушка ласково гладит по шее, неспешно передвигая руки к русым колючим волосам. Впивается еще сильнее, отчаянно пытаясь вспомнить то тепло и жар их первого поцелуя. Ей становиться душно, стоит почувствовать шершавые ладони между ног. Адидас ведет все дальше и дальше, глубже и глубже, почти касаясь хлопковых трусов кончиками пальцев. У девушки внизу живота завязывается тугой узел из желания, нервов и болезнетворной любви. Сердце начинает стучать еще сильнее, и чтобы прекратить это вожделение Ахмадулина отрывается с громких чмоком от влажных губ. — Стой, погоди, — шепчет тяжело, а грудь ходит ходуном. Она резво садится на колени, смотрит внимательно, улыбаясь, на растерянного Вову, — Мы уедем, сегодня, — целует смачно в шею, переходя на сумасшедшее бормотание, — завтра или через месяц. Главное подальше отсюда, — переходит влажными поцелуями от шеи к скулам. Адидас обхватывает девушку за талию, сильнее вдавливаясь в дрожащее девичье тело. — Я не смогу без тебя, — шепчет Альбина безумно прямо в губы. И Суворов целует, хватается за последние здравые остатки разума. Только Ахмадулина и держит его наплаву, только она цепляет его якорем в этом безумном водовороте. Их выдергивает из пучины звонкий стук палкой по капоту автомобиля. Мимо проходящая бабулька не стала терпеть увиденный разврат и начала громко возмущаться: — Вы чего здесь встали! Уу, молодежь поганая, устроили здесь! — бабка махала руками, пинала колеса и невыносимо кричала, как сирена. Альбина уткнулась разгоряченным лицом прямо в ткань куртки Суворова, чтобы скрыть полыхающие от стыда щеки. Она тряслась от нервного смеха и слушала ругань старой женщины. Суворов, не став терпеть беспочвенное обвинение, открыл окно и прямо ответил куда идти этой женщине. Громко усмехнувшись на услышанное, Ахмадулина оторвалась от мягкости ткани и засмеялась, пряча вновь лицо, но уже в ладонях. Вова поддержал настроение Альбины и засмеялся вместе с ней. Не выдержав всей серьезности атмосферы, которая была до этого, их нервы сдали, и истерический хохот не заканчивался на протяжении пяти минут. У девушки уже скопилась влага в уголках глаз от смеха, а живот нещадно тянуло. — Это было неожиданно, — пробормотала девушка и слезла с колен обратно на пассажирское сиденье. Запахнув дубленку, Альбина прошлась ладонью по лицу, смахнув слезы, и уже серьезно взглянула на мужчину. — Отвези меня домой. Суворов зажег сигарету и, выдохнув белесый дым, мрачно прошептал: — Альбин, я серьёзно, — он смотрел внимательно на выражение лица девушки и старался понять, согласна она на его предложение или нет. — Дай мне пару дней, и мы уедем. Билеты я куплю, ты только приди. — Хорошо, — Альбина кивает, соглашается, лишь бы не оставил. Она на все согласна ради него. Удивительно, как одна мимолётная встреча смогла полностью изменить жизнь девушки. Ахмадулина отчаянно пытается не потерять себя в нем, быть самодостаточной и сильной, но не выходит — любовь захлестнула волнами, да так сильно, что Альбина захлебывается от чувств и эмоций. …Ахмадулина верит, что все изменится стоит им покинуть границы Татарской АССР. Надежда теплится в груди, грея изнутри продрогшее тело от кончиков пальцев до волос на макушке, сердце стучит бешено. Альбина ждет Владимира, стоя на перроне с тяжелыми сумками. Ручки баулов впиваются в мягкость ладоней, принося дискомфорт и боль. Но девушка всего этого не замечает. Она разрывает последние нити, что когда-то связывали ее и мужа, оставляя угнетающие воспоминания здесь, шагнув вперед в светлое будущее. Часы вокзала мерно отбивают минуты, и Альбина выжидает. Ждет, что скоро все закончится. Здесь и сейчас.