Wild soul

Сон не шел: беспокойство накрывало с головой. Мысли, не желающие отпускать Антона, приелись к нему привычной трелью. Визит Кати и Полины, которые, в свою очередь, с восторгом реагировали на его работы, пробудил внутри Антона совершенно странные чувства. Хоть он и был с ними знаком. Первое было приятным, очень... давним, почти забытым: их реакция на каждый рисунок Антона была до того искренней, что Антон даже не мог поверить в ее правдивость. То, с каким восхищением в глазах они вглядывались и замечали мелкие детали, напоминало Антону его самого. Когда он так сильно горел этим. И оттого сладостная отрада растекалась по телу, смешиваясь с теплой ностальгией. Но второе чувство заставляло дыхание замедляться: эта самая ностальгия, которая изначально была абсолютно безобидной и притягательной, с каждой минутой все больше становилась похожа на нечто суровое, тяжелое, похожее на темные грозовые тучи среди ясного неба. Именно эти чувства заставляли воспоминания Антона проявляться, даже если он сам этому противился. Именно эти чувства заставляли вспоминать все, напрямую связанное с мамой. С тем периодом, когда ему казалось, что выбраться – самая сложная задача. Закрывая глаза под гнетом всего того, что он чувствовал, он не переставал видеть. Черный бесконечный фон сменялся на белый, белый фон становился противно-светлыми тесными стенами больницы, а дальше пространство, расширяясь, становилось палатой, в которой когда-то лежала Карина. Стены все больше, больше... и в один момент картинка так и замирает. Пространство, которое предстало перед взором Антона, начало приобретать более четкие очертания. Знакомые очертания. Окно, разделяющее свежесть воздуха и духоту палаты, было запрещено открывать. Риск того, что возможный образовавшийся сквозняк лишь усугубил бы Каринино положение, был велик. Раковина, стоящая рядом с выходом, создавала ещё большее впечатление скованности: ее неестественно белый цвет, в котором читалась болезненность, отливала в глазах издевательским огнём. Начиная с углов комнаты, фокус Антона смещался все больше и больше к центру. И через несколько томительных секунд все застыло. Вокруг единственного значимого объекта. В центре стоит такая же белая, не выбивающаяся из интерьера, больничная койка. В ней неподвижно лежит мама Антона, погруженная в глубокий, крепкий сон. Антон пытается вглядеться получше и рядом с койкой видит белые, как майский пух, волосы на юной голове. Через мгновение приходит осознание, кто именно это сидит. Сам Антон. Одна его рука в аккуратной хватке находится на мамином запястье, а вторая – нервно теребит ткань свободных штанов. Сквозь это видение, лёжа на кровати, Антон горько усмехается. В груди отдает пульсирующей болью. Это был конец первой недели нахождения Карины в больнице. За это время она просыпалась всего несколько раз, большее время находясь в тяжёлом состоянии. Антон не помнил, сколько часов в день, из отведенных и разрешенных на посещение, он проводил с мамой в палате, но точно знал, что цифра превышает норму. Антон не видит лица своей младшей версии, но прекрасно знает, что сейчас там происходит – он очень хорошо помнит тот день, и каждая мелочь, бросавшаяся Антону в глаза, вбивалась в его память и выжигалась там, словно паяльником. Боль, которая оставалась от каждого слова или действия врачей, прочно засела под кожей, въелась в мышцы и напитала кости. Антон продолжает смотреть невольное воспроизведение воспоминания. Плечи мальчика, что так долго и хорошо держался, вдруг содрогаются. Голова опускается ниже, и та рука, что была свободная, оказывается для неё опорой. Несколько глубоких вдохов, многочисленное количество длинных выдохов... Но почему-то успокоиться не получается, это не работает. Антон все так же не видит своего же лица. Но видит, как что-то падает тихо на штанину, оставляя мокрый след. Слеза. Его вторая рука, что до этого так долго держала мамино запястье и словно бы пыталась передать через него хоть частичку своих сил, отстраняется. Обе его ладони закрывают лицо. Еще больше сгибаясь в корпусе, юноша беззвучно плачет. Его плечи мелко трясутся, а некоторые, более непослушные прядки на голове, танцуют печальный танец, в такт покачивающейся от эмоций голове. Слишком много, долго, сложно. Слишком тяжко, сильно, больно. Слишком горько, тихо, громко. Много «слишком», крайне колко. Слеза, оставляя щекочущий след, бежит по щеке. Воспоминания уже в который раз объявляют Антону войну. Или это жизнь?

***

Утро у Петрова не задалось тоже. Вследствие его ночных размышлений, заснул он слишком поздно, и утром, словно с похмелья, голова шла кругом. За окном погода словно считывала состояние Антона и передразнивала его: тучи полностью затянули небо тяжелой грозной пеленой, а ветер ходил такой, что, казалось, сам дом сотрясался в ужасе. Поглядывая на часы на кухне, Антон без особого энтузиазма засовывает в рот очередную ложку холодной гречки. Сил нет, словно за ночь кто-то высосал их. Вчерашняя ночная встряска воспоминаниями тошнотой наваливается поверх расточительной усталости. Глаза противно ноют. В висках давит. На лестнице слышатся лёгкие шаги, но Антону до этого нет дела. Он, подобно мертвецу, неподвижно сидит, пережевывая свой завтрак и чувствуя непреодолимое желание выплюнуть его обратно. Из-за угла выплывает сонная Оля. Поначалу она непонимающе смотрит на брата, но через секунду-вторую ее лицо скрашивает широкая улыбка, дополняемая по-доброму озадаченным взглядом. Она стоит первое время, так и застыв в одном положении, но тотчас опоминается и, еще шире улыбаясь, срывается с места и подбегает к Антону. – Антоша! – ее радостный голос, так сильно не вписывающийся в атмосферу вокруг, прорубает дыру в личном вакууме Антона. Оля, не решаясь вот так вот лезть к сидящему и завтракающему брату, останавливается в метре от стола, и выжидающе смотрит на него, закусив губу. Слегка растерянная, она не решается дальше молчать, – Доброе утро! Ее звонкий голосок ударяет по ушам, и Антон невольно морщится, ощущая, как мертвая тишина теряет свою силу в окружающем пространстве. Он устало улыбается, надеясь, что это выглядит так, словно он просто хочет спать, и, собираясь с мыслями, отвечает спокойно: – Доброе утро, Оль. Та смотрит сначала с нотками веселья, а потом словно считывает настрой Антона. Её глаза опускаются в пол, и она, спрятав руки за спину, произносит осторожно: – Мы с тобой не виделись целых два дня... – она кидает взгляд исподлобья, преисполненный сожалением. – Совсем-совсем!.. Антон смотрит на нее тепло, и что-то в его взгляде меняется. Колкая вина встает непроглядной пеленой перед взором: целых два дня, – а для Оли это, между прочим, очень много, – он избавил свою сестру от своей компании. Против ее желания – это точно. Антон понимает, что это было более, чем эгоистично – вот так оставить Олю с вопросами. Он был уверен, что как вчера, так и еще одним днем раньше, Оля не могла просто так это оставить и принять. Конечно, ей было ужасно интересно, из-за чего Антон исчез с радаров и на какой срок. Почему он прячется в своей комнате и не хочет выйти к ней, хотя бы на минуту? Родителям она не особо то и верила. Их слова о том, что Антон просто «очень занят уроками» или «гуляет с друзьями», хотя точно известно, что сам он – дома, казались слишком подозрительными. Но, что поделать? Значит, что-то важное. Может, ей еще этого знать и не нужно – так думала Оля, всячески пытаясь подавить рвущийся наружу интерес. Антон тотчас подбирается, чувствуя, как по телу пробегается ток, указывая на проступок перед Олей. Он понимает, что это было неправильно – вот так брать, и пропадать. Только сейчас понимает. Потому что знает, как много это значит для юной, преданной Оли. Он не знает, что на это нужно ответить, просто не понимает, как сформировать свою мысль так, чтобы и со стороны, особенно с Олиной, это выглядело как хорошее оправдание. Антон на секунду совсем теряется, и выражение его лица меняется, выдавая его смятение. Он не может ничего придумать лучше, поэтому, надеясь, что этого будет достаточно, лишь извиняется, виновато поджимая губы и понижая голос до негромкого, провинившегося шепота: – Прости пожалуйста. – Он пытается словить ее взгляд своим, – Такого больше не повторится. – И, видя, как в ее глаза плещется сомнение и читаемое «точно?», он закрепляет свои слова тем, что точно должно подействовать на сестру, – Я обещаю. Этой фразы становится достаточно, чтобы Оля поверила собственному брату, и на ее лице снова появляется улыбка. Не думая о том, что Антон сейчас за столом, она тянется к нему и заключает в некрепкие, но теплые объятия. Где-то в районе своего плеча Антон слышит тихий довольный бубнеж: – Хорошо... С одной стороны Антону становится стыдно, за то, что, хоть он так и поступил с Олей неправильно, она все равно так быстро его понимает. Ну, или пытается понять. Но с другой стороны, у него просто нет сил объясняться. Посему чувство вины, хоть немного, но сглаживается: он чувствует, что просто физически не осилит глупых оправданий по отношению к своей сестре. Но та, довольная тем, что она наконец-то увидела Антона, начинает все сильнее сиять и, кажется, забывать, что он провел эти два дня без неё. – Как спалось? – ее непринужденная улыбка забавляет Антона, и он тепло усмехается, на что Оля реагирует тут же, – Эй, что смешного? – она довольно комично пытается поднять одну бровь, как это всегда делал Антон, – Как на вопросы отвечать, так не хочет, а посмеяться – очень даже! – она обиженно складывает руки на груди, но искорки, летящие из ее светло-серых, таких же как и у Антона, только чуть светлее, глаз, явно говорят о том, что это лишь нелепая игра. Антон этому только ещё больше усмехается. Кстати, одну деталь Антон подметил давно – Оля, пока что непонятно, специально или больше на подсознательном уровне, в некоторых вещах копирует привычки Антона. Даже сейчас, пытаясь выразить недовольство, хоть и не настоящее, она, точно также как и Антон обычно, поднимала бровь. Или пыталась поднять. Таким незначительным вещам Антон всегда умилялся, и какая-то братская гордость вздымалась в нем каждый раз, когда происходили такие моменты. В Оле он видел свою версию, только более молодую, но самостоятельную как личность – не его копию, а лишь человечка, который, даже сам того не зная, берет пример с Антона. Как и в очевидных аспектах, как, например, поведение, так и в более мелких деталях: незначительные привычки, словечки, проявление того или иного поведения... Оля все еще делает вид, что больше совершенно не заинтересована в существовании своего брата, но что-то в ее глазах осознанием мелькает, и она, восторженно вскинув указательный палец, разворачивается и на бегу скрывается с места, по звуку направляясь на лестницу. Через пару томительных минут, на протяжении которых Антон сидел неподвижно, ведь точно был уверен в том, что продолжение последует, он услышал, наконец, Олины шаги. Та заходит с хитрой улыбкой на кухню, приближаясь все ближе, как довольная кошечка, и ее глаза загораются еще сильнее, отдавая веселыми огоньками. Подозрение закрадывается в голову Антона, и он уже желает озвучить свою мысль, как Оля действует на опережение: спрятанные за спиной руки оказываются спереди, а в них устроившийся фотоаппарат издает громкое, Олино любимое «чик!», прямо перед носом Антона. Оля тотчас заходится в смехе, с осторожностью продолжая держать мамин фотик. Точнее, раньше он принадлежал маме. Этот фотоаппарат старше самой Оли, и раньше, когда мама была еще полна сил и много путешествовала, он всегда был с ней. Чего он только не повидал: и горы, и водопады, и звёздное небо, на котором только и делать, что искать созвездия да любоваться. Сейчас, прожив столько времени в одних руках – Карининых – фотоаппарат перекочевал во владение Оли. Маленькая Оля, как только заприметила эту чудо-вещь, сразу в нее влюбилась. У нее, неизвестно откуда, совершенно внезапно, появилась нескончаемая любовь фотографировать все подряд: сидящий Антон, лежащий Антон, смешно корчащий рожи Антон... Тот же список с мамой, абсолютно та же ситуация с папой. В общем все, что правильно и нет, красиво и интересно лежало, стояло, летало, существовало... Абсолютно все попадало в Олин объектив. Антон не разделял такого интереса к обычным фотографиям и не испытывал даже похожего восторга от подобного рода занятий, но безумно был рад за Олю, ведь она имела увлечение, – хоть и немножко интересное, снимать Антона во всех состояниях, – которое доставляло ей не то, что удовольствие, а самое настоящее восхищение. Вот и сейчас, она, совершенно радостная, смеясь, смотрела на фотографию, сделанную моментом ранее. Детское счастье заполняло комнату, и Антон, влекомый этим забвенным чувством, и сам наполнялся позитивной энергией, чувствуя внутри себя зажигающееся тепло. – Посмотри, какой ты тут растяпа! – она снова смеётся, тыча пальцем в маленькое окошечко, в котором открылась сделанная ею фотка. – Дурашка!.. И веселая убегает. Скорее всего, показать маме с папой ее очередной шедевральный снимок. Антон хоть тихонько, но смеется, не сдерживаясь. На втором этаже слышны Олины летающие шаги, и он понимает – родители уже попали под обстрел Олиной утренней резвой энергией.

***

Несмотря на кучу многочисленных размышлений, про маньяка Антон забыть не смог. Да и как тут забыть? Поэтому первым делом, как только отец, проснувшись, спустился, Антон попросил их с Олей отвезти в школу на машине. Да, немного безрассудно было умолчать о том факте, что по их лесу вчерашней ночью шнырялся убийца, но Антон решил все таки сначала разузнать все в школе. Ведь почему тогда милиция их не предупредила о таком? Потому что он, якобы, нашел себе другое место? Антон не был уверен ни в чем, и именно поэтому впускать в свой дом панику и страх пока не торопился. К тому же, здесь дело было не только в его покое, – также риску могла подвергаться мама. И Оля. Так что лучше было убедиться в чем то одном конкретном и, уже следуя достоверным фактам, действовать дальше. Машина подъехала к воротам, и Антон, выглядывая в окно, снова ощутил, как серость этого места пропитывает его, в который раз отталкивая своими тёмными окнами-глазами, из которых выглядывают, следя за всеми проходящими учениками, тени пустых коридоров. После того, как Антон открывает дверь и оказывается снова на свежем воздухе, контраст температуры заставляет невольно поежиться, а только-только начинающийся снег плавно оседает на грязном, от чужих следов, покрове. Приближаясь ко входу в школу, Антон замечает, что что-то не так. Небольшие компании, собравшиеся у входа, и как обычно рядом со школой, что-то возбуждено обсуждали. Плохое предчувствие настигло Антона, когда он, подходя все ближе, на лицах незнакомых людей видел смятение. Даже Оля, которая обычно, отталкиваясь только от своего настроения, лишь оценивая чужое, сейчас обратила внимание на шушукание вокруг: – Антош, а что происходит? – она легонько потянула его за рукав, с искренним интересом выискивая ответ на лице Антона. Антон лишь пожал плечами, одаривая ее таким же непонятливым взглядом, и вновь отвернулся, вслушиваясь в чужие обрывки слов, вглядываясь в выражения лиц учеников, будто мог там что-то прочитать. Где-то слева Антон вырвал из диалога несколько фраз: – Неужели снова? Почему именно его? Справа слова сами бросились во внимание: – Я видел его вчера вечером, поздно, когда домой шёл. Он как будто галлюнов нахватал, бежал да оглядывался только! Интерес, смешанный со странным, непонятным предчувствием засел в Антоне. Чем ближе они подходили ко входу, тем больше обеспокоенных лиц было вокруг. Кто-то нервно обсуждал произошедшее, кто-то с тяжелым подозрением начинал вглядываться в темноту, окружающую территорию, от которой отделяет лишь школьный забор. На входе людей было еще больше, и когда Оля с Антоном преодолели широкие двери, по ушам ударил гомон, исходящий практически отовсюду. Переобуваясь, Антон чувствовал, как интерес внутри него растет, но и ожидание чего-то нехорошего тоже не исчезало. Уже когда куртки были повышены, а Олины ботинки, по ее же просьбе, убраны Антоном в мешок, по коридору раздался громкий, четкий голос. Антон сначала даже удивился такой серьезности. Но когда вышел в коридор, под руку с Олей, понял, почему этот говор был не похож на обычный. Среди прочей толпы, возле стенда, на котором обычно висят школьные газеты и свежие новости, стоял высокий мужчина в форме. Милиционер. Его поставленный голос долетал до всех без исключения: – Школа, без паники! – сотрудник прочистил горло, – Сейчас все, – он сделал упор на следующее слово, – абсолютно все расходятся по своим кабинетам! Это дела не детские, это – моя работа, поэтому свои любопытные носы попрошу не совать туда, куда не надо! Всем успокоиться! Мы сделаем все возможное, чтобы исправить данную ситуацию! И, видимо, кому-то эта речь совершенно не зашла. Недовольный голос, уже знакомый Антону, пробивался через шум десятков других, выражая свое полное несогласие: – Все возможное? – обладатель голоса, кажется, издевательски усмехнулся, – Как и тогда? Да? Укор. Вот, что сочилось в чужой интонации. Он словно кричал о том, что все это, может быть, лишь пустые слова. Из коридора с разных сторон послышались различные по громкости звуки согласия: кто-то мычал, явно кивая головой в активном темпе, кто-то не ограничивал себя и выкрикивал недовольное «да!»... Сотрудник милиции сурово глянул в сторону самого первого возгласа. Его взгляд, как понял Антон, столкнулся с ним. И странные искры метнули, без единого выражения эмоций на лице. – Извиняюсь? – его голос стал на тон ниже, – Вы что-то сказали? – а потом, секундой позже, добавил с презрением, заканчивая вопрос, – Пятифан? Антон даже не удивился. Кто еще станет возражать сотруднику милиции, если не он? – А вы, звиняюсь, глухой? В его «извинении» не было и капли сожаления. Лишь непонятное Антону отторжение. – Для тебя, мальчик, я Лейтенант Константин Владимирович Тихонов. – Он окинул взглядом толпу. – Свои мысли держите при себе. В диалог внезапно вступил Бяша: – А это не мысли – факты-на. Вы-ж любитель много всего наобещать, также как и все работнички ваши немногочисленные – такие же. – Игнорируя тяжёлый взгляд взрослого человека с должностью, он продолжил, – Вы че-на, думаете все просто так щас поддакивают нам? – окинув коридор рукой, Бяша нагло не обращал внимание на Тихонова, – Да все помнят ваше соплежуйство тогда! Репутация, то, у вас, так себе-на! – и без единого намека на веселье, усмехнулся. – Молодые люди, что вы здесь устроили?! – С другого конца коридора, навстречу скопившейся толпе, торопилась директор школы. Она, явно недовольная тем, что школа приняла случившееся настолько серьезно и устроила прямо на входе столпотворение, грозно надвигалась все ближе. – Пятифанов, Будаев, вы что себе позволяете? Как разговариваете с уважаемым сотрудником?! Рома усмехается, а к нему присоединяется и Бяша. – Да за что он уважаемый-то? – Вот-вот! За то, что в носу сидел ковырялся-на, лет эдак пять назад? София Анатольевна устало, но все также недобро вздыхая, еще больше повышает голос, либо игнорируя то, что было сказано моментом ранее, либо, как показалось Антону, явно не показывая часть своего согласия: – Всем живо по своим кабинетам! Это не обсуждается! – пролетев взглядом по всем, кто попадал в ее поле зрения, она добавила, – Сейчас не лучшее время для конфликтов, тем более, с милиционером! Бегом на уроки, бегом! Ее слова услышали без исключения все, и постепенно толпа, повинуясь, начала рассасываться. Проходя мимо стенда, Антон, сначала шустро пытаясь найти информацию, которая смогла так сильно всех взбудоражить, даже не понимает, что не так, а когда натыкается на, видимо, нужный ему лист, так и замирает. С листа А4, поначалу совершенно не выбивающегося из других, на Антона смотрит лицо юного мальчика. И ниже, черным, жирным шрифтом напечатана фраза о пропаже, с подробным описанием личности самого пропавшего. Даже не смотря на расстояние, на котором Антон находится от листа, и плохое зрение, он замечает на мальчике красивый полосатый шарф, шапку с одним помпоном, яркую улыбку... И почему-то вдруг становится больно. Слова, сказанные вчера Полиной встали перед глазами. «Они говорили, что были близки к его поимке, обещали людям с поселка, что найдут всех пропавших и вернут их домой» «Их нашли» «Мёртвыми. И то не всех» Крепче сжимая Олину руку и чувствуя, как внутри с огромной скоростью разрастается паника, Антон пытается как можно скорее дойти до лестницы. Игнорируя Олин взгляд, прожигавший его насквозь, он отвел ее к классу и, нежно щелкнув по носу, слыша в ответ непонятливое и даже расстроенное «эй!..», быстро направился в сторону кабинета биологии. Чувства смешались. Страх, зарождавшийся на подкорке сознания, пускал по телу странный, очень жуткий ток.

***

Заходя в класс, Антон слышит точно такой же запуганный и непонимающий шепот, как и на входе. Смотря по сторонам, понимает, что еще не все вернулись, но вдруг цепляется глазами за одну из парт. Сталкивается с чужим взглядом. И в нем, словно в океане, бушует самый настоящий шторм. Самый настоящий страх. Полина неподвижно сидит, закусив нервно губу. Ее брови непривычно, как показалось Антону, хоть он ее и слишком мало знает, нахмурены. Она почти не моргает. Следующее, что бросается в глаза, так это отсутствие Смирновой. Антон сам не знает почему, но не удивляется этому, невольно вспоминая то, что случилось вчера. Он, проходя к своей парте, на мгновение останавливается возле Морозовой и с искренним волнением спрашивает: – Ты в порядке? Та в ответ лишь неоднозначно кивает головой, видимо, сама еще не до конца понимая, в порядке ли она. Пожимая плечами, она задумчиво опускает глаза, снова погружаясь а свои мысли, и Антон понимает, что сейчас – не лучшее время для расспросов. Урок протекает достаточно плавно, если это можно так сказать, – все таки, робкие шепотки раз за разом пролетались по классу, и всех интересовало практически одно и то же – «почему». Никто не знает. Остается лишь надеяться, что в скором времени будет известно больше подробностей. С последней парты через ряд от Антона, Петров выхватывает голос одноклассника: – Ромка с Бяшей правы так-то... Иногда кажется, что они одни сделали больше, чем милиция за все время. – Ответ собеседника Антон разобрать не смог, но говоривший до этого продолжил, – Жаль Темку-то... Хороший паренек был, молодой еще совсем... От этой фразы словно все вокруг Антона замирает. От того, с каким пренебрежением ученики говорили о милиции и их работе, как они уже скорбят по Теме, что-то внутри творилось. Что-то плохое, нехорошее. Совсем. За всем этим звонок прозвенел довольно скоро. Почему-то Антону казалось, что сегодняшний день пройдет быстро и туманно, оттого что по школе гуляет такая атмосфера. Выходя из кабинета, Антон вглядывался в чужие макушки. С какой-то стороны ему было даже забавно ввиду того, что он был выше многих своих одноклассников, и поэтому хоть в чем-то он чувствовал себя, в буквальном смысле, выше. Полина стояла неподалеку, ожидая Петрова, и, как только увидела, что тот выходит из класса, махнула ему рукой. Подходя ближе, Антон замечает, как Полина переживает. Ее выдает бегающий взгляд и руки, которые она не понимает, куда деть. Как только он подходит ближе, сразу интересуется, не скрывая внимательного взгляда: – Все нормально? Полина мягко ведет головой и отвечает на удивление, не увиливая: – Волнуюсь сильно. Когда придя в школу, увидела... ну, сам понимаешь. Сразу вчерашнее вспомнилось. – Она вздохнула тяжело, – Не знаю, Антон. – Обернувшись в поисках лишних ушей и убедившись, что все чисто, Полина вдруг добавила, – Ведь на его месте могли оказаться мы... В ее глазах сверкнули подступающие слезы, но она, сморгнув, быстро от них избавилась. – Мне жаль, Полин, правда... – та помотала головой, давай понять, что это ни к чему, и Антон осторожно кивнул в ответ. – Кстати, где Смирнова? Надеюсь, все хорошо? Сначала Полина внимательно посмотрела на Антона, довольно долгое время пытаясь подобрать слова. Но потом снова заговорила: – Не переживай. Она просто... – путаница в ее голове, как показалось Антону, начала все сильнее пробиваться наружу. Но Полина быстро взяла себя в руки. – Ей не стоит так много переживать. Больше она ничего не сказала, но Антон почувствовал, что есть здесь что-то более глубокое, что кроется в их общем прошлом, но пока не разглашается. Выпытывать подобное он не желал: если уж он и удостоится чести узнать подробности, то точно не сейчас. Всему свое время. Вместо этого он, желая перевести тему, поинтересовался: – Какой сейчас урок? Но Полина ответить на вопрос не успела, поскольку практически через мгновение за спиной послышалась недружелюбная, но уже знакомая Антону интонация: – Расписаньице-то че, не выучил ещё? Обернувшись на голос, Антон столкнулся взглядами сразу с тремя людьми, – прелюбимая компания была снова в сборе. И где они пропадают все уроки? – Видимо, вы тоже, раз на уроках совсем не появляетесь? Почему-то Антону захотелось съязвить. За что нибудь зацепиться и не дать почувствовать Роме гордость за свою невоспитанность. Но Пятифанов принял эту эстафету даже слишком быстро, и хоть голос его звучал весело, в глазах же было какой-то неясное, такое рьяно отторжение. – Таблеточками для памяти поделиться? – Скажи Антошка-на, чего резвый то такой? – Бяша смерил Антона взглядом, скрещивая руки на груди. Мысли оказались слишком громкими и объемными в собственной голове, и Антон не стал сдерживать порыв. Да и что они сейчас ему сделают? На глаза у всех, и у учителей в том числе, изобьют? Бред сивой кобылы. – Я хотя бы не выебываюсь на незнакомых людей. Беспричинно. – Это кто тут незнакомый-т? Ты что ли? – Будаев склонил голову набок, словно по новому смотря на Антона, и насмешливо продолжил, – знакомиться тогда давай-на. – Ну-ка, как тя звать? Антон смерил Рому снисходительным взглядом. Но почему-то ответил. Почему-то внутри заиграл интерес, насколько далеко они могут со всем этим зайти. И существуют ли для них хоть какие-то границы. – Антон. – Я Рома. – На его лице расплылась самодовольная улыбка. – Вот и познакомились. – Пройдясь одним кулаком по другому, Рома, изображая искренний интерес, поинтересовался, – Теперь выебываться можно? Поразмыслив секунду-вторую, Антон все таки забил на то, что сейчас рядом была Полина и все слышала, и решил припомнить, хоть и косвенно, тот вечер. – Сначала спрашивать надо было, а потом уже выебываться. Рома понял, о чем ему говорил Антон. Бяша тоже. И в их взгляде кое-что переменилось. Но Антон не обратил на это внимание. Точнее, обратил, но совсем мельком, и зацикливаться не стал на этом. Он только сейчас вспомнил о том, что сзади них так и стоит смиренно Квадратный, и сам он ещё и слова не вставил. Это показалось Антону довольно уморительным, и он, переводя взгляд именно на него, игнорируя Рому и Бяшу, которые вдруг стали недовольными, обратился к Семену: – А ты чего уши греешь? Пополняешь свой быдланский словарный запас, внимательно впитывая все словечки своих, – Антон комично закатил глаза, как бы невзначай показывая в воздухе кавычки, – друзей? Не поняв, как и зачем он позволяет себе генерировать такие предъявы, Антон сам себе успел удивиться. Для чего он это делает? Но сбоку послышался тихий смешок Бяши, который, развернувшись к Семену, увидел на его лице ненависть, смешанную с удивлением. И слова ему вставить не дал. – Во те-на, как! – Бяша посмотрел на Антона с усмешкой, но не одобрительной, а так, словно ему нельзя подначивать Антону. И, как показалось Антону, именно по этой причине, он, все с тем же выражением лица, на котором выбивался подозрительный прищур, обратился к Петрову, – А ты че это смелый такой, а? В себя что-ли поверил-на? Антон посмотрел пустым взглядом на Бяшу, и уже развернулся к Полине, не замечая незначительного жеста, – он протянул свою ладонь и коснулся еле ощущаемо её локтя, дабы показать, что им лучше уже идти, – и первые пару секунд были спокойными. Полина глянула сначала на Антона, потом на ту компанию, и все таки начала разворачиваться. Но Рома, сделав резкий шаг вперёд, недружелюбно умостил свою руку на плече Антона. И, внимательно и совершенно холодно обойдя лицо своего оппонента взглядом, тихо сказал: –Руки... Антон непонимающе посмотрел на него, а потом перевел взгляд на свои руки, внимательно их разглядывая, скорее, лишь на зло Роме. Но он все еще не понял, что тот имел ввиду. Поэтому когда он снова посмотрел на Рому взглядом что-случилось-с-моими-руками-все-же-чудесно, услышал, как одно слово вылетело из Роминого рта. Но сколько отвержения в нем было... Это Антон словил сразу. – Убрал. И вдруг к Антону пришло осознание. Пятифанов обратил внимание на жест, который, ровным счетом, не значил ничего. И непонимание свалилось ему на голову. Это он так Полину защищает? Неужели он расценил сразу после этого Антона как угрозу? Петров глупо сморгнул. – Что прости? – ему не хотелось думать, что все это значит, но такое грубое отношение заставило шевелить мозгами чуть шустрее, чем обычно. – Что слышал. – Хватка на плече только сжалась, и Ромин взгляд точно так же впивался в Антона. – Кого возомнил из себя? У Антона в голове все смешалось: почему Рома так отреагировал на обычное прикосновение, неужели он ревнует Полину? И вдруг его словно шибануло током. А если между ними что-то есть? И почему он раньше об этом не думал!.. Но Рома и не думал ждать от Антона каких-либо слов или действий. Он заговорил снова, но снизил тон, и Антон понял – чтобы Полина не слышала. Хоть руку с плеча и убрал, но его нахмуренные брови делали взгляд болотных глаз еще суровее: – Если ты не понял в прошлый раз, – непонятно зачем, но он решил уточнить, – в лесу, то я с легкостью повторю тебе ещё. Только в этот раз рыпаться меньше будешь. И тогда все точно смешалось. Если сейчас все дело в Полине, то почему тогда, вечером, он так разозлился, хотя о ней речи и не шло? Антон задумчиво посмотрел на Рому. – Тогда, как мне показалось, причина заключалась в другом? – Не дав вставить слово Роме, он уточнил, – Не в Полине? Морозова, услышав свое имя, нахмурила брови. Она и так не понимала, что сейчас происходит, а то, что Рома вдруг решился угрожать Антону, совсем выбило ее из колеи. И что ещё за «прошлый раз», о котором они так живо говорят? Почему она не в курсе! Она приблизилась на пару шагов к ним, вставая рядом, и грозно посмотрела на них. – Что происходит? О чем вы вообще говорите? Но ей никто не ответил. Воспоминания того вечера накинулись на всех, кто там присутствовал. Но вот только если Рома и Бяша знали, что не так, так сам Антон вообще не понимал, как это все связано между собой. И связано ли вообще. – Он знает. – Рома лишь мельком глянул на Полину, почти сразу возвращая внимание обратно. – Все знает. Антону захотелось было возмутиться и с негодованием опровергнуть эту мысль, сказать, что ничего он не знает, и вся та потасовка была абсолютно необоснованна, а если даже и обоснованна, то никто ему не объяснил, в чем дело, но Полина не дала ему и рта открыть, заговорила совсем по другому: лишь сплошная серьёзность, смешанная с напряжением, просачивалась в ее голосе. – Что произошло? – она, явно понимая, что что-то между ними случилось, начинала злиться, и оттого, что никто не торопился с объяснениями, эта злость еще больше напитывалась. Но, получая в ответ лишь неопределенные взгляды, которые были зациклены совершенно на другом, она так и осталась без ответа. Рома резко дернул Антона на себя, схватив его за рукав, и процедил, не моргая, смотря в глаза: – Нам перетереть надо, Полин. И не сказав больше ни слова, развернулся, направляясь в другую сторону, все также не отпуская одежду Антона. Он вдруг развернулся к Полине, виновато на неё смотря, и извинился. Антон перевел взгляд с Полина на Рому, но в его глазах не увидел ничего положительного. Хоть его интонация и говорила о противоположном. – Прости. – Но прежде, чем она успела поинтересоваться, за что именно тот извиняется, Рома обратился к Семену, – Присмотри. Одно слово. Сказанное, хоть и с пренебрежением именно по отношению к Квадратному, – ни в коем случае не к Полине, – и тот послушался. Встал напротив Морозовой, засунул руки в карманы, и противно оскалился. Антона аж передернуло от этой картины. – Стойте! Ну и куда вы?! – Полина раздражённо глянула на отдаляющиеся спины Антона и Ромы и увидела, как к ним же присоединяется Бяша. – Вы что, издеваетесь что ли?! Ей никто не ответил, лишь Бяша развернулся к ней на ходу, виновато пожимая плечами и разворачиваясь обратно. Идти за ними Полина не стала, сама не понимая, почему. Что-то её останавливало, какая-то беспомощность навалилась на неё, и она, сжимая злостно лямку рюкзака, осталась стоять на месте, слыша, как по школе разбегается трель звонка. Антон резко выдергивает руку из Роминой хватки, как только они скрываются от Полининого взора за углом, и в эмоциях вскидывает руки: – Совсем уже что-ли спятили?! – Спакуха-на. Че орать-то сразу? Пятифанов, не церемонясь, толкнул Антона в плечо, отчего тот другим боком влетел в стенку. На секунду Петров пожалел, что в коридорах сейчас никого нет, и все сидят на уроках, но потом понял, что тогда и ему можно будет разгуляться чуть побольше. – Ты чего завелся как психованный? Рома приближается на скорости и выставляет кулак вперёд, на уровне чужой груди. – Это кто тут психованный еще. – Он надавил кулаком на ребро, заставляя Антона столкнуться сзади со стеной, и Петров ощутил, как рана, ещё не зажившая с той драки, оказалась аккурат под Роминым кулаком. Даже не видя, найдет куда ткнуть. Но виду не подает. А Рома продолжает, – Думаешь, приехал тут весь такой из себя, так все и поверят в твой сопливый образ? Его голос, больше похожий на очеловеченное шипение, которое несёт в себе смертельную угрозу, почему-то заставлял внутри все сжиматься от страха. Что-то, похожее на опасность было в самом Роме, и оно каким-то волшебным образом действовало на Антона, хоть он сам и пытался этому сопротивляться. – Какой, к черту, сопливый образ?! – Антон начинал беситься. Он считал, что сейчас-то на него точно наезжают без повода, и все слова, брошенные ему с претензией, казались стопроцентно беспочвенными. – С чего вы вообще так взъелись на меня? Я вам и слова плохого не сказал! В Роминых глазах пролетела странная искра, перемешанная с саркастическим удивлением, а Бяша на это весело хмыкнул. – А если получше следить за речью-на? Ромин голос стал недалек от шепота, но угроза из него не ушла, а наоборот – приумножилась в разы: – Значит таблеточки от памяти все таки нужны? Это был больше сарказм, нежели по-правде вопрос, но Антон не понял этого бессмысленного юмора и лишь больше начал раздражаться. Он процедил, смотря тому в глаза: – Ты как псина накинулся на меня, без повода. Рома надавил ещё сильнее все на то же место, словно знал, что там остался болючий синяк, хоть и не мог. Но Антон на это лишь продолжил: – Если я такой слепой, как вы считаете, и не понимаю «очевидных» вещей, то объясните мне, блять, что я тогда сказал не так?! Рома коленом несильно, но увесисто ударил Антона в бедро, но даже так некая боль, которая держалась больше на зарождавшемся отвращении к данному человеку, растеклась по ноге. – Если получил – значит было за что. Показавшийся рядом в этот же момент Бяша сказал: – Тебя это ебать не должно-на. Антон хотел дернуться, чтобы как то ответить Роме или Бяше также, как любят они – силой, но Рома еще сильнее впечатал его в стену, тем самым зажимая одну руку между самой стеной и спиной Антона, а вторую за предплечье сжимая цепкой хваткой. – Руки хоть свяжи себе. Но распускать не смей. Эта фраза, может, хоть и относилась к ситуации в которой они сейчас оказались, но почему-то... Почему-то Антон уловил истинный ее смысл. Полина. То, как Рома сразу среагировал на незначительный жест Антона, было слишком ярким моментом среди прочего конфликта. И слова, сказанные Ромой сейчас... словно несли в себе предупреждение, в первую очередь, именно по отношению к Морозовой. И только потом – к их личным разборкам. Какой-то рычажок со скрипом опустился вниз в голове Антона, и понимание накатило волной. – Так вот из-за чего весь сыр-бор... Антон понимающе посмотрел сначала на Бяшу, потом на Рому, и дернулся вперед, обманывая Рому: подумав, что Антон сейчас будет действовать корпусом, он сам автоматом выставил плечо вперед, чуть сгибаясь, дабы перекрыть Антону возможность вырваться, но тот вместо этого с силой выбросил вперед колено. С точностью попадая Роме прямо в живот. Хватка на его руках ослабла и он, выдергивая их, отступил на пару шагов. – Полина, да? Рома с Бяшей переглянулись, и Пятифанов, распрямившись, прошелся глазами по Антону. В его зрачках Антон заметил, какое пренебрежение сочилось по отношению к нему, и через мгновение услышал лишь грозное, но слишком вбивающееся в голову, не подтверждающее, но и не опровергающее слова Антона: – Ты, фонарь. Слова были брошены тихо, но одновременно очень громко. Или громкие – это были мысли? Которые раз за разом повторяли эти два коротких слова, несущие в себе странный комок тёмной энергии, атаковавший не в лоб, а словно натренированный, обманом подлетавший и туманивший разум... Рома с Бяшей развернулись в противоположную сторону и зашагали к лестнице, оставляя Антона наедине с эхом их диалога, поселившемся в его голове. Антон, все еще погруженный в мысли, перестал смотреть им вслед и отвернулся, уходя. Через пару шагов он услышал, как к нему снова обращаются, но уже не так заинтересованно. Петров обернулся, видя удаляющиеся спины, а эхо, отталкиваясь от стен, донесло до него суровый Ромин голос: – Ходи оглядывайся. По телу пробежались мурашки, а место, где Ромина хватка сковывала кожу Антона, обожгло огнем. «Полина, да?» «Ты, фонарь»

***

На урок уже идти не хотелось, его тревожило сейчас нечто другое, более близкое к реальности, то, что засело прочно в голове и отказывалось уходить оттуда. Антон раз за разом прогонял каждое Ромино слово, каждый взгляд и жест. И совершенно не мог понять, отчего именно сочится вся эта грязь, которой пока было не так много. Но она была тяжелой, липкой... Странной. Словно как только они оказывались рядом, воздух тяжелел, а здравый смысл покидал враждебное пространство. Пройдя на этаж выше, надеясь лишь на то, что его новым знакомым не пришла в голову та же идея, он направился в сторону уборной. В тесном помещении было душно: особенно после эмоциональной встряски это ощущалось более сильно. Поэтому Антон, пройдя к окну, резким движением распахнул его, думая, что не доживет до момента, когда свежий воздух коснется его кожи и просочится в сухие легкие. Если б Антон курил, то сейчас бы точно умастил сигарету между пальцами и с удовольствием затянулся, ощущая неправильное чувство свободы в теле. Эта мысль пришла так резко и без повода, что Антон сам себе удивился. Он никогда не курил и не хотел начинать, потому что понимал, что с его здоровьем играть не стоит. Да и в принципе привычка эта – очень плохая штука. Поэтому выжигая эти мысли из подсознания, Антон заполнил освободившееся пространство другими: тем, что только что с ним случилось. Неужели он медленно, но верно наживает себе новых врагов? Если это так – то захотелось все повернуть вспять. Сделать что-нибудь другое, что-то, что не привлекло бы их внимания. Но что есть – то есть. Раз уж они выбрали этот путь, то либо надо решать проблему исходя из имеющихся данных, либо валить друг друга до последнего. И не один, и не другой вариант не привлекал Антона, что еще раз дало понять – будет тяжко. Почему-то об этом кричали все существующие и несуществующие инстинкты. Предчувствия. Антон понял, что с ними просто так не помиришься. Не подойдешь, делая вид, что ничего не было. Слишком поздно. И это «слишком поздно» наступило ровно в тот момент, когда Антон решил съязвить Квадратному. Сам навлек на себя... это. Сам того не зная. Ветер поддувал из распахнутого окна и дышать становилось все легче и легче. Вдруг стало боязно за Полину, и в тот же момент – стыдно. Хоть и под напором Ромы, но он ушёл. Оставил её там, ещё и с этим... Семёном. На уроке ли она сейчас? А как долго она ждала их? Антон не заметил, как пролетел урок. Может быть, конечно, дело было в том, что сначала ему было немного не до литературы, – или что у них там по расписанию, – но факт оставался фактом – надо было идти к Морозовой. И обязательно извиниться. В какой то момент Антон даже застыл от своих же мыслей. Они общаются меньше недели, но он уже навязывает себе какие-то обязанности перед человеком, которого он толком не знает... Хочет провести с ней время в школе, боится, что ей надоест его компания, и она так и забьет на него. Да и с чего бы ей вообще принимать от него извинения, или что угодно? Один, два, три... Всего лишь три дня они знают друг друга, а он начинает вести себя так, словно дружба идет уже далеко из прошлого. Или, может быть, дело в том, что... Все нормально? Может, это нормально? Или он так цепляется хоть за какого-нибудь человека, лишь бы не остаться одному, когда вокруг почти нет поддержки, опоры, дружеского плеча? От всех этих мыслей у Антона разболелась голова. И он, хоть совсем не отказался от идеи идти к Полине, снизил свой напал и замедлился в темпе, – слишком много на себя берет. На этом же этаже, выходя из уборной, Антон почти сразу увидел темную копну волос и, не раздумывая слишком долго, направился к ней. Полина стояла возле класса, закрывая свой портфель, который она держала в руках. Антон подошёл сзади и осторожно положил руку на плечо, вдруг вспоминая, как Рома отреагировал на малейшее к ней прикосновение. Кожу словно обожгло, и он быстро убрал руку, чувствуя внутри странный образовывающийся комок. Но внимание Полины уже было и так привлечено, поэтому когда она развернулась, внимательно вглядываясь в Антона, тот лишь виновато поджал губы, опуская глаза. Опять эта дурацкая вина. Он вроде бы ничего такого и не сделал, чтобы переживать настолько сильно: они не были хорошими знакомыми, и поэтому комфорт Антона все ещё стоял чуть выше, чем Полинин. Но все равно что-то неприятное кольнуло в висках, проникая дальше в кровь. Потому что в голове всплыло воспоминание ее взгляда, в котором плескалось волнение. – Прости, – вылетело неожиданно и случайно. Конечно, он планировал извиниться, да... Но вот так сразу – как-то не планировал. Но раз уж начал говорить, продолжил, – Надеюсь, ты не сильно расстроилась? Полина немного печально усмехнулась, но это сразу скрылось за более тёплым выражением лица. – Все хорошо, не переживай... – она вдруг опомнилась, и, словно поняв, что Антона не было целый урок, перевела на него тревожный взгляд, – Ты сам в порядке? Что вы делали? Несмотря на то, что ничего ему особо и не сделали, почему-то Полина выглядела по-правде обеспокоенной. Неужели она знала лучше, на что способна та компания? Антона эта мысль невесело улыбнула. Конечно, она знала. Он неопределенно повел плечом, сразу давая знать, что ничего серьёзного не было, и только потом сказал: – Мы просто поговорили. Полинины брови неверяще поднялись. – Поговорили? Она прошлась по нему глазами, словно могла, нет, была уверена в том, что обнаружит что-то, явно оставленное Ромой или Бяшей, но, увидев, как Антон безразлично пожимает плечами, кивая, чтобы «да» не произносить вслух, задумчиво отвела взгляд, якобы принимая правду Антона. Хоть и выглядело это так, словно она не особо то ему и верила. Но буквально через минуту она смягчилась, и с ее лица пропало это выражение полного непонимания, чему Антон внутри очень обрадовался. Она перевела тему. – Пошли, у нас урок этажом ниже. Первое время они шли молча, каждый был погружен в свои мысли, и тишина, образовавшаяся между ними, была немного некомфортной. Но почему-то на это никто не обращал внимания, все так же продолжая идти. И думать. Вдруг Полина заговорила. Интонация её была... осторожной. Она словно боялась спугнуть Антона, или сказать что-нибудь не то. Морозова не смотрела на него, ее взгляд был устремлен то-ли в пол, то-ли куда-то в сторону. Она будто боялась, но очень хотела услышать правдивый ответ, который сможет удовлетворить ее обеспокоенное любопытство. – Антон, а.... Между вами уже что-то случилось? – она наконец перевела взгляд на Антона, но не смогла словить ответного, поэтому обратно отвела. Сначала Антон шел, обдумывая и не зная, что сказать. Потом думал как сказать. Полина же терпеливо молчала, сдерживая интерес. – Можно и так сказать. Полина печально выдохнула, словно внутри нее теплилась надежда, что это не так. Что ей почудилось. Но она сама все слышала, слышала Ромины слова, слышала слова Антона и замечала то, что он не отрицал при Роме, что «что-то было». Полину обожгло. «В лесу». «Прошлый раз» «Тогда дело было в другом». Антон ничего не добавил, никаких подробностей, а сам мысленно усмехнулся нелепости своей фразы. Тогда, там, явно было больше, чем просто «можно и так сказать». Но, видимо, услышав ответ на свой вопрос, тем более такой, Полина нуждалась в большей информации. Даже не из интереса. Теперь это было некое волнение. И за Антона, и за то, что Рома, Бяша и Семен могли сделать. – Что случилось? Когда вы успели поссориться? – внешне она, казалось, было достаточно спокойна: контролируя тон, с которым она обращалась к Антону, Полина не хотела давить своими эмоциями. Поэтому все, что рвалось наружу в виде вопросов, она сдерживала и откладывала на попозже. Антон призадумался, что стоит ей говорить, и вообще стоит ли. Но потом решил, что врать, даже частично, Полине ему не хочется. Поэтому решил рассказать. – Позавчера. – Антон проигнорировал удивлённый взгляд Полины, – Днём, после школы... – нахмурив брови, он постарался детально вспомнить тот день, – я сам подошел к ним. – Сколько их было? Зачем ты подошел? Теперь уже Антон изумленно глянул на Морозову. Сколько их было? Это что еще за вопросы такие? Отводя взгляд он еще раз смешливо качнул головой, поднимая брови, но все-таки ответил. – Их было четверо. Полина резко остановилась, выпучивая глаза, и уже открыла рот, ошарашенно, чтобы что-то на эмоциях сказать, а может даже выкрикнуть, но Антон опередил её. Он на мгновение усмехнулся, выставляя указательный палец прямо перед ней и качая им из стороны в сторону. Сдерживая порыв посмеяться, он протараторил: – Было четверо. Подрались мы только с Ромкой. – он, видя, как на лице Полины сменяются эмоции, добавил тихо, – Ну и с Бяшей немного совсем... Полина, услышав это, сначала было уже расслабилась, но потом до нее дошел весь смысл сказанного. Что они «подрались», что с Ромой... Она обреченно вскинула руки, возводя глаза к потолку, а потом замотала головой, прикрывая лицо ладонью. – Что вы не поделили? – ее голос стал твёрже, а из движений пропала наигранность. Она, нахмурив брови, посмотрела изучающе, но грозно на Антона, и повторила вопрос, уже более настойчиво, – Что вы не поделили, Антон? Антон удивился такой резкой перемене в ее поведении и поначалу даже растерялся. Его глаза забегали по лицу Полины, словно там он мог прочитать ответ на этот вопрос, и растерял бывалый настрой. А если правда, что они не поделили? Антон много размышлял по этому поводу, и прокручивал в голове раз за разом их диалог, пытаясь выявить что-нибудь необычное. Но не получалось – он тупо не понимал, что сказал или сделал не так. И, если честно, когда сегодня, используя как аргумент то, что ему так ничего не объяснили, – зачем, почему, – надеялся, что ему все таки скажут истинную причину. Истинную причину, по которой Рома так взбесился. Антон виновато пожал плечами, отводя взгляд от прямого и настойчивого взгляда Полины. – Я не знаю. Полина взяла его за локоть и сделала пару шагов в сторону, освобождая другим ученикам проход, – они остановились прямо на лестнице, и пока не думали, чтобы продолжать движение, – и, легко сжимая, заставила обратить на себя внимание. – Антон. – Полина едва сощурилась, и ее голос по прежнему оставался серьёзным. – Что значит – ты не знаешь? – То и значит. – Антон немного повысил голос, но Полина тут же его обрубила: – Что вы наговорили друг другу? – а потом, видя все тот же неясный взгляд, спросила с еще большим подозрением, – Что ты ему наговорил? – Полин, я не знаю! – не обращая внимания на настойчивый взгляд напротив, Антон запустил ладонь в волосы, взъерошивая причёску, но она, как обычно, словно была уложена, все равно осталась как и была. – Не знаю и все тут, – он снова раскинул руки в стороны, но почти сразу унял свой порыв и засунул их в карманы выглаженных штанов. – Сначала я думал, что они будут бить, или что, такие как они, там обычно делают, показывая свою крутость, одного парня. Как оказалось они знакомы, но они решили, что мало будет вот так дать мне уйти – начали говорить со мной. – Антон уточнил, – Не в самом хорошем тоне, конечно. Полина внимательно слушала, но в один момент не сдержалась и решила то-ли уточнить, то-ли просто поторопить Антона. Она решила пропустить мимо ушей «такие как они» в Антоновой речи, видимо, не желая еще больше распалять недопонимания. – О чем именно вы говорили? Антон удивлялся ее такому ярому интересу. Словно он мог сказать что-то настолько плохое, что давало зеленый свет и точное «можно» на серьёзный конфликт. Что за детский сад? – Почему ты считаешь, что им нужен повод? – Антон вдруг охладел. Эмоции ушли из его голоса, из взгляда, он лишь нахмурил брови в искрящем непонимании, склонив голову набок, – Конкретные слова? Сначала Полина непонимающе посмотрела на него, будто пыталась переварить и вникнуть в то, что ей было сказано. Но потом, почему-то, все таки не захотела менять свои убеждения и, прикрыв глаза, почти полностью снизив громкость голоса, проговорила: – Пожалуйста. Скажи мне. Не хотелось больше терять на эти разговоры еще больше времени, поэтому Антон сдался. И начал вспоминать. – Сначала ничего конкретного. Я сказал, что думал, что тому парню нужна помощь. Сразу сказал, что ошибся. – Он прикрыл глаза, продолжая говорить. – Они спросили про Олю, я им ответил. Потом сказал чтоб отстали, или что-то в этом роде. Они выебнуться решили, начали всю эту чушь проделывать с отдачей чести, как тогда, в классе. – Полина сосредоточенно слушала, смотря в пол, и Антон, пытаясь вспомнить, что было дальше, длинно выдохнул, продолжая, – Я сказал им, что к пустой голове – не дело, как бы. Разозлился, наехал на них, что типо предки их не учили, как правильно... Полина его перебила. – Что? Антон обратил на нее внимание и столкнулся с ее сосредоточенным взглядом. – Что? – Ты говорил им что-то про родителей? – Полина, казалось, нахмурилась ещё больше. – Про отцов, в основном. Вроде. – Антон усмехнулся своей формулировке. Морозова закрыла лицо рукой, беззвучно ругаясь, и отвернулась на сто восемьдесят градусов, через пару мгновений разворачиваясь обратно. Она нервно скрестила руки на груди. – Что именно ты сказал Роме? – она пыталась словить глазами глаза Антона, – Антон, что? Антон, вспомнив формулировку, проговорил: – Назвал его... отца, – взгляд Полины впился в Антона, – неучью. Бестолковой. Что-то в этом роде. Сначала Полина смотрела на него без всяких эмоций на лице, но потом что-то пролетело в ее глазах, похожее на осуждение, и ее рот в шоке открылся. Она словно захотела начать метаться из стороны в сторону. Её глаза забегали по лицу Антона, пока сам Антон не понимал, почему реакция была такой. – Дурак. Какой же ты дурак! Антон еще сильнее потерялся в догадках. – Ты хочешь сказать, что он на это обозлился? – увидев, как Полина уверенно и активно кивает, он сам в шоке открыл рот. Вот только не в таком шоке, как Полина. Он был удивлён, что Рома позволяет себе так реагировать на подобное. – Да с чего бы!? Полина тихо вздохнула, начиная ходить по лестничному пролету то вправо, то влево. До конца перемены оставалось совсем немного. – Антон... – она пыталась доходчиво сформулировать мысль, но будто сама не знала, что ей надо говорить. – Для Ромы эта такая тема, что... – Морозова посмотрела на Антона, снова прикрывая глаза, – Он не может нормально реагировать на такое. Ему словно крышу срывает. Сначала Антон принял эту информацию. Потом начала обдумывать. И только позже понял смысл сказанного. И непонимание, перемешанное с чувством несправедливости, нахлынули на него тяжелым потоком. Он не хотел показаться Полине нетактичным, но все же, не пытаясь сдержать свою мысль, озвучил, с презрением к Роме: – А я здесь при чем? Но все таки, спустя мгновение молчания, вина подкралась в нему. Как-никак... в тот день он сам это начал. Сам сказал ему про семью, сам огрызался, сам подошел... В нем сцепилось два чувства: одно было непониманием Роминых действий. Ведь даже если Антон что-то и сказал такое, о чем не должен был, зачем лезть с кулаками? Неужели так у них принято? Но с другой стороны... С другой стороны дело было именно в том, что Антон сказал то, на что в принципе не имел права. Не зная, полез туда, куда лезть нельзя. И сам же надавил. Распалил. Антону вдруг стало стыдно. Стыдно за то, что так себя повел. И неважно, что они себе позволяют намного больше: драки, провокации, угрозы, травли. Антон не такой. Никогда таким не был. Не позволял себе против чужой воли, без разрешения залезать туда, где ему не рады. Он не хотел никогда никого ранить. А в этот раз сделал это и даже не заметил. Не подумал. И неважно, что, возможно, в какой-то мере они это даже заслужили. Внутри поднялась такая же, как за окном, метель. Резкое желание срочно найти Рому и извиниться перед ним завертелось вокруг ураганом. Он не знал. Он следует другим принципам. И не важно, что они – нет. Он не имел права позволить себе такую нетактичность. Даже если ситуация позволяла. Сам Антон себе не должен был. Он не такой. И если бы ему сказали что-нибудь про его маму, он непременно бы заставил говорившего заткнуться. Не важно какими способами. Страх за родителей – самое плохое, что может чувствовать человек, и Антон это прекрасно знает. Поэтому также знает, что тыкать этим в лицо, даже нехорошему человеку, нельзя. Это неправильно. – Блять... – рука потянулась к прическе, чтобы снова взъерошить её, но Антон тут же себя одернул, ругая себя за дурацкую привычку, и накрыл другой ладонью глаза, – Полин, прости!.. Но Полина прервала его: – Антон, ты не передо мной извиняться должен. Сама она уже остановилась и больше не расхаживала туда-сюда. Антон посмотрел на неё, и что-то внутри укололо. Она защищает Рому. Может она и упускает тот факт, что Антон в этой ситуации отхватил тоже, но явно убеждена в том, что Антон не прав. И за это, всего на секунду, Антону стало обидно. Он ведь тоже не вышел сухим из воды. Он тоже пострадал и физически, и морально. Возможно, даже больше, чем сам Рома. И свою маму напугал тоже. Антон не знал, что сказать, он стоял и смотрел на Полину, которая нервно теребила свой браслет на левой руке. Никто из них не заговорил ни через минуту, ни через две. Звонок. Опять над их головами разносится звонок. Каждый раз им не хватает перемены: они длятся словно по минуте! Только они начнут что-то выяснять – так перемена пролетает за считанные секунды. Полина сначала дернулась, вываливаясь из своих мыслей, а потом махнула Антону, и сказала совсем-совсем тихо, разворачиваясь в сторону ступенек: – Снова опоздаем. Пошли. И снова все стихло. Будто все ученики вдруг стали прилежными и никто, кроме них, не слонялся, пропуская уроки, по коридорам. Они ускорили шаг.

***

«Прости, что так отреагировала, просто не ожидала. Поговорим на перемене» Такую записку ему передал одноклассник, уточнив, что она от Полины. Антон лишь кивнул, забирая маленькую бумажку из чужих рук. Урок сейчас был не то чтобы важный – «ОБЖ», на котором немолодой учитель вступил в нелепые дебаты с одним из одноклассников, на тему какой-то там проблемы человечества. Антон не особо чтобы и вслушивался. Его мысли заполнены были совершенно другим, и кочевали они в радиусе десятков подобных. Он переводил взгляд с Полины, переписывавшей что-то, кажется, в тетрадь по математике, на свою парту, на которой лежала лишь пустующая тетрадка, потом на шумные лампы на потолке, от которых исходил неприятный яркий свет, потом на свои руки... Хотелось, чтобы урок поскорее закончился, и можно было уже идти домой. – Неужели вы считаете, что каждый человек настолько плох? – Учитель сложил руки на груди, с интересом смотря на парня, сидящего на третьем ряду, – Разве вы не думаете, что есть люди достойные? Тот лишь покачал головой и нелепо цокнул, после чего ответил: – Большая редкость. Выхватив эти слова из общего потока, Антон усмехнулся. И что они там такое обсуждают? Но зацикливаться не стал. Отвернулся к окну и вновь погрузился в свои мысли, наблюдая, как слипшиеся снежинки, кружась, опускались с неба. Словно танцуя.

***

Выходя из душного класса, Антон выискивает среди толпы глазами темную макушку Полины, которая вышла одной из первых. Но Полина нашла его первым, и, махнув ему рукой и не увидя ответной реакции крикнула, отходя к окну: – Я здесь, Антон! Петров быстро пробился через галдящих учеников и приблизился к Полине. Какое то время они молчали, и Антон все гадал: будет ли развита тема с Ромой или нет, но через пару минут Полина все таки заговорила. Но не о том, о чем ждал Антон. – Вся школа на ушах стоит, – она выдохнула длинно. – Всех так пугает эта ситуация с Тёмой, что... – пытаясь подобрать слова, Полина обрубила предыдущую мысль, – Паника школу накрывает. Плохо это. Антон ничего не сказал, но кивнул в знак согласия. Он просто не знал, что говорить. Это все казалось слишком ненастоящим, далёким, и это внушало еще больший страх. Что ждет всех дальше? Что приготовил для жителей поселка этот безумный тип, ворующий и... убивающий людей? От мыслей передернуло. Они медленно начали идти в сторону лестницы, и Антон вдруг поинтересовался: – А что за Тёма-то этот? Я так понял, его все здесь знают, да еще и в хорошем ключе. Полина медлить с ответом не стала. – Да, хороший парень. Учится... – она вдруг осеклась печально, чуть снизив голос, – учился в седьмом классе. Резвый такой, со всеми общий язык найдет. – Она замолчала на время. – У него старший брат есть. Лёшка... – почему-то Антон уловил печальные нотки в ее голосе. Она словно погрузилась в воспоминания, сама того не желая, но вынырнула из них также быстро и продолжила, – Он уехал в прошлом году, с нами в одном классе... Учился. Вдаваться в подробности Полина не стала. А Антон уловил. Уловил что-то такое, что она проворно пыталась скрыть. Словно они знали друг друга, были друзьями и жизнь разделила их... – Во всяком случае, – Полина пожала плечами, возвращаясь обратно к Тёме, – этот мальчишка был прям ярким лучиком. Все с ним в хороших отношениях были. Она грустно выдохнула и Антону стало даже грустно, что такой хороший пацан по предрешению судьбы стал... Жертвой. Жив ли он еще?.. Антону захотелось сменить тему. Спонтанная идея возникла у него в голове и пару раз мигнула словно лампочка, и он озвучил ее, аккуратно подгибая под сложившуюся атмосферу интонацию: – Может проводить тебя сегодня? – Полина повернула к нему голову и насмешливо сощурилась, а Антон улыбнулся, неловко пожимая плечами, – Ну, до дома. Полина засмеялась, а Антон удивился такой резкой смене эмоций. – Ну а до куда ж ещё! –Антон на это лишь фыркнул, понимая, как нелепо это прозвучало. А Полина, спрыгивая с последней ступеньки, развернулась к Антону лицом и расслабленно повела плечом, – Да ладно, давай конечно. Антон хлопнул в ладоши: – Вот и славно. С мирной радостью на душе Антон вспоминает, что за Олей должен был приехать отец, и еще больше расслабляется оттого, что её не надо будет забирать ему самому. А сейчас можно и прогуляться. Что странно, мысли о маньяке испарились из головы Антона. Их просто не было. И ничего подозрительного в отсутствии этих мыслей он не заметил – сейчас весь фокус внимания полностью с этого сместился, и Полина, которая тоже, – Антон был уверен в этом, – боялась маньяка, словно забыла о его существовании. Может, они не чувствовали угрозы днем, когда светло? – Скольких коров ты в жизни съел? Задавая этот вопрос, Полина казалась полностью серьёзной, и на секунду Антон даже подумал, что это он совсем не соображает. Вообще не ожидая такого, он, придерживая ей дверь на улицу, тихо рассмеялся: – Что? А Морозова, как ни в чем не бывало, начала пояснять: – Ну если суммарно взять все мясо, которое ты ел, – она уточнила, – именно говядину, сколько коров ты съел? Антон даже не стал вдумываться в абсурдность сказанного, поэтому просто принял правила игры. – Так я полностью корову и собрать не смогу: я не ел ни ее ног, ни головы, ни чего бы там ещё не было... После этого они оба громко рассмеялись. Снег словно не хотел прекращаться: мягкие хлопья так и падали с неба, добавляя сером пейзажу особый шарм. Антон и Полина шли по тропинке, слева от нормальной дороги и громко разговаривали. – Я не понимаю, чем тебя не устроила дорога?! – Антон указал на неширокую поверхность, засыпанную снегом, под которым прятался старый асфальт, – Там хотя бы идти лучше! – А если машина? – Полина же стояла на своем, насмешливо тыча пальцем, спрятанным в перчатку, прямо в лицо Антона. – Так мы услышим и в сторону отойдём! – Пока ты будешь ржать, ничего не услышишь и загремишь под колеса! – она наклонилась и слепила небольшой снежок, – Еще и меня за собой потащишь! – Она запустила в Антона снежной «пулей», смеясь. Конечно, Полина не думала что это правда когда-нибудь случилось бы, ей просто нравилось выводить Антона из себя. Да и что плохого в том, чтобы поиграться? – Так тебе и надо! – А когда Антон развернулся к ней лицом, получая снегом куда-то в грудь, выкрикнул, – Эй?! Но Полина уже успела сделать два новых снежка, и они тотчас полетели в Антона. – А вот машина бы так не сделала! – он ловким движением увернулся от третьего снаряда и, удивляясь тому, как Полина быстро их делала, живо сел на корточки, сгребая как можно больше снега. Больше снега – больше снарядов. – Она бы тебя сразу задавила, дурень! Антон ответным огнем кинул сразу три снежка в Полину. Один, на её счастье, пролетел мимо. – Дамы вперед! Замахнувшись для новой атаки, Антон так и не успел ничего сделать: Полина, не заморачиваясь, просто набрала кучу снега в руки и вывалила прямо сверху на Антона, а когда тот начал что-то выкрикивать, ещё и добавила ко всему этому пару снежков. – Я не понял! Это было все, что успел выкрикнуть Антон, перед новой битвой, в буквальном смысле, холодным оружием. Атака за атакой они обрушали друг на друга снежные снаряды: то Полина, сделав новую партию, закидывала Антона, уже наугад, то Антон, пытаясь увернуться от снега, вступал с новым набором снаряжения и обстреливал Полину, не уступая ей в скорости. Все это время они бежали все дальше, друг за другом. И в какой-то момент Полина оказалась сзади Антона, и тот, не успев среагировать, упустил её из виду. А Полина, пользуясь его замешательством, снова пошла в атаку – да, со спины, но кто запрещает... – и все ее снежки полетели в Антона. Попадая под шарф... Закатываясь под куртку... – Э-Э-Э! – Он резво развернулся к Полине и тут же запульнул в нее снежок, попадая в лоб, но больше – в шапку. – С ума сошла, окаянная?! Чувствуя неприятный холодок на лопатках, Антон раззадорился ещё больше, и в его голове созрел чудесный план. Больше снега – больше снаряд... К очкам уже все прилипло и угол обзора намного сократился, но его это не останавливает. Он начинает сгребать снег с тропинки, с ее боков, подбирая к себе, и быстрыми движениями делает из этого огромный разваливающийся ком, неуклюже поднимая его. Ему куда то в руку прилетает ещё снег, и Антон начинает наступать на Полину, а та, почуяв неладное, продолжая смеяться, заголосила: – Нет-нет-нет! Не-ет, Анто-он, нет! Убегая от него она запинается и чуть ли не падает, и это даёт Антону шанс нагнать ее и... На ее голову обрушивается целая куча снега. – Н-е-е-ет! – ее смех, вместе с протестами, тонет в снегу, и она сама, чувствуя, что устала, грохается в снег. Антон, довольно растянувшись в улыбке, отряхивает промокшие насквозь перчатки, которые мама заботливо ему положила в куртку ещё утром, и сам опускается рядом, быстро дыша от долгой беготни. – Выкусила? Полина поднимает руку, с указательным пальцем, смотрящим вверх, тихо проговаривая: – О не-ет, тебя ждёт реванш!.. Антон тихо на это смеется, наконец имея возможность протереть очки и вернуть себе зрение. А потом проговаривает устало, но насмешливо: – Точно не сегодня... Долго сидеть в любом случае не получилось бы, – слишком холодно, – поэтому Антон поднялся, поправляя съехавшую набок куртку, и протянул Полине руку. Та за неё ухватилась с радостью и сама встала на ноги, начиная отряхиваться. Они оказались на какой-то полянке, которая вокруг была окружена с одной стороны лесом, с другой – небольшим пролеском, через который виднелась дорога. – Это ещё что за опушка? – Антон огляделся вокруг. – О, мы здесь. – Полина стянула перчатки и начала бить их друг об друга. – Хорошее место, спокойное. – Секундой позже она предложила, – Давай снеговика слепим? Антон удивленно посмотрел на Полину, а та лишь пожала плечами, мол, почему бы и нет? – Давай. Теперь Антон удивился сам себе. Вот так легко – и согласился? Но Полина не дала лишним размышлениям заполнить его мысли, и легко толкнула его, уже без цели окунуть целиком в снег. А так, для галочки. Антон улыбнулся. А на душе отчего-то стало хорошо. – Вот и славно, – она развернулась и пошла к центру полянки. Снега было навалом, и если бы они захотели сделать снеговика-гиганта, у них хватило бы на снеговика еще больше. Но уставшие Полина с Антоном решили, что сделают небольшого другана, чтобы сил им точно хватило. – Я тогда буду катать шар для нижнего пуза, ты катай для среднего. Полина непонятливо посмотрела на Антона. – Для среднего чего, тоже – пуза? Антон уже опустился на колени и собрал маленький снежок, который должен был стать снеговику «нижним пузом». Он перевёл взгляд на Полину. – Э-э... Ну да? – Полина на это рассмеялась, а Антон не понял, что её так развеселило, – А что не так? – А голова у снеговика тоже не голова, а пузо? Только верхнее! Антон вдруг понял, про что она, и сам начал смеяться с абсурдности этого диалога, а потом пояснил. – Я все шары у снеговика называю пузом... – Он снова рассмеялся, – Даже не знаю, почему, правда. Всю жизнь так... Даже голову – пузом! Нижнее, среднее, верхнее. – Ну ты даёшь! Полина тоже начала катать снежный шар для будущего снеговика. Тишина хоть и не была неловкой, – она скорее действовала как успокоительное, – но почему-то хотелось заговорить. Просто завести диалог, даже самый банальный. Первым тишину нарушил Антон. – Ты здесь всегда жила? – Вытерев с подбородка снег, он уточнил, – Ну, в смысле, родилась здесь, не переезжая откуда-нибудь? Расслабившаяся Полина ответила сразу. Тихо, но так, чтобы ее можно было услышать. С странным мечтанием. – Всегда. С дедушкой. – Снова повисло молчание. Полина размышляла: стоит ли еще что нибудь говорить? Но в итоге перевела тему, – А ты? Почему переехал? Антон грустно усмехнулся, чувствуя подбирающийся холодок к кончикам пальцев. Промокли насквозь, похоже. Он думал, как ответить, а Полина не торопила. Даже когда тишина затянулась, она не стала повторять вопрос, а словно чувствовала, что Антону нужно время. Словно могла понять его эмоции, которые никогда не были очевидными. – Будь моя воля, я бы остался там. – Антон тихо ругнулся, когда снег залетел ему под рукава, но не остановился. Его взгляд был прикован к будущему пузу снеговика, а сам он все больше погружался в прошлое. – С моей мамой кое-что случилось. Всё протекало очень тяжело, и когда она стабилизировалась, приехать сюда – было единственным выходом. Белые стены, халаты врачей, мельтешившие перед глазами... Антон остановился, не отнимая рук от снега. Вспоминать об этом было обжигающе больно, тьма, скрюченная в неплотный клубок в его душе, медленно просыпалась и, двигая шипастыми конечностями, ранила изнутри. Низкая скамейка перед кабинетом, душный коридор, тяжесть в ногах и руках... Антон зажмурился, отгоняя болезненное наваждение, и сжал руки в кулаки, ощущая прохладу мокрых перчаток. Слеза, стекающая на бледную мамину руку, закрытое окно, солнце, дразнящее через старое стекло... – Антон... На плечо легла рука. Антон огляделся вокруг и столкнулся с Полининым взглядом, которая стояла рядом. – Прости... Антону захотелось извиниться, что нибудь сказать, чтобы атмосфера сменилась и его уязвимость поскорее скрылась, но Полина не дала ему продолжить. – Все хорошо, Антон. – Она с теплой улыбкой на лице дернула его за шапку и продолжила, – Это ты меня прости. Наверное, еще слишком рано такое обсуждать. Антон лишь кивнул, растягивая губы в благодарной улыбке. Но не успел он и слова вставить, как хотел, сказать что нибудь ободряющее, что все нормально и это не вина Полины, как за спиной послышался громкий свист, а затем сразу несколько голосов оборвали мысли Антона. Среди них выбивался один. Антон устало закатил глаза, проклиная его обладателя. Везде найдут. Везде изведут. – Что, голубки, милуетесь? Переводя взгляд на говорившего, Полина сразу напряглась, что Антон смог понять по ее сразу потвердевшей хватке, но почти сразу она отпустила руку с плеча Антона и сделала шаг в сторону. – Вы что здесь забыли? – Полина была удивлена не меньше Антона, но напряжение в ее голосе перекрывали всякие другие эмоции. Антон рывком поднялся на ноги и развернулся, вставая рядом с Морозовой. Неизменная тройка. Ну конечно. Бяша быстрым движением нагнулся к снегу и слепил снежок, но не запустил его ни в Антона, ни в своих. Подкинул вверх невысоко, но и не низко, и, выставив кулак ему навстречу, разбил в воздухе. – А вы-на? После него сразу спокойно заговорил Рома. И Антон готов был подорвать каждый сантиметр, на который ступала нога Пятифанова. И самого его тоже. Потому что как он говорил... Стоя в этой своей позе, словно он тут главный, словно он правил ситуацией и это – его территория. – На маньяка охотитесь? И враз весь предыдущий напал спал. Антон похолодел, буквально кожей чувствуя укор. Резонный укор. Твою мать! Как они могли забыть?! Он растерянно посмотрел на Полину. И увидел в ее глазах отражение своих чувств: она только сейчас поняла, в какую ситуацию себя поставили. В какую ситуацию могли себя загнать. То, что случилось вчера, должно было быть примером. Предупреждением. А они просто забыли. Безрассудно. Глупо. Самонадеянно. – О-о-о... Они даже и не думали-на! Антон сглотнул. Не сейчас. Хоть чувство вины и начинало постепенно заполнять его, заставляя ощущать все в тысячу раз острее, он пытался взять себя в руки. Сложно. Сложно. Сложно. Он облажался. Перед Полиной. Даже если ничего на их счастье не случилось. Он подверг их опасности. Вчера ведь они с Катей... А потом Тёма... Антон мотнул головой. Не сейчас. – Что вам надо? Антон сделал два шага вперёд, чуть загораживая собой Полину. Отзеркаливая его движения Квадратный также выступил вперёд из-за спин «друзей», и Антон на секунду даже удивился, потому что слишком давно не видел его в действии. Лучше бы так и продолжалось... Где то сбоку послышался ещё один голос. Незнакомый. Сначала звуки съедали деревья, а потом со стороны Антона вывалился ещё один парнишка. Этого Антон не знал. Он был... Обычным. Антон смотрел на него, пытаясь выцепить хоть что-то, но так и не смог. Рост – примерно такой же, как и у него самого, волос не видно под тонкой шапкой, которая сидела на его голове слишком неаккуратно, движения обычного дворового простачка. – Я что-то пропустил, Ромка? – он поставил руки в бока и, пытаясь отдышаться не снимал озорной улыбки с лица. Рома посмотрел на него, усмехнулся, и лишь сказал небрежно, не сводя с него взгляда: – Порядок. – А следом добавил чуть тише, кивая в противоположную сторону, отчего у Антона воздух в горле встал поперек, – Уведи Полинку. Полина сразу же выступила вперед, ошарашенно открывая и закрывая рот, не зная что сказать, случайно задела Антона и сразу захотела извиниться, но сбилась, снова переводя в недоумении взгляд на Рому. Тот парень лишь кивнул, все с той же неприятной улыбочкой, хлопнул в ладоши и направился в сторону Полины. Антон хотел как-то его остановить, пнуть или толкнуть в плечо, но он не успел ничего сделать: тот либо это предвидел, либо заранее планировал убрать препятствие в лице Антона. Он толкнул его в плечо, да так неожиданно и сильно, что Антона откинуло назад и он, еле держась чтобы не упасть, ощутил странное давление на горло. Его тянули за капюшон сзади. И вероятнее всего, судя по загнанному дыханию, это был Семен. Он потянул еще сильнее, и Антон в ужасе понял, что не услышал, как то к нему сзади подошёл. Все происходило слишком быстро. Неизвестный тип взял Полину за локоть и, не смотря на её препирания, начал уводить в ту сторону, откуда они с Антоном пришли. – Отпусти, урод! Но хватка на ее руке лишь сжалась сильнее, и она, обернувшись во всем этом сопротивлении, ядовито посмотрела на Рому. Антон сжался от этого взгляда. На секунду он обрадовался, что он был предназначен не ему, но почти сразу это ушло: ситуация куда хуже, и сейчас не место для ха-ха. – Рома, блять! Это было последнее, что выкрикнула Полина, прежде чем скрыться за дальним деревом. Антон опешил. Столько злости было в этих двух словах... а ещё он понял – Полина впервые за все это время сматерилась. Да так смачно это было выкрикнуто, что, казалось, она такими словами грешит часто. Но Антону не дали больше размышлять. Прервали мысли, наблюдение. Он слишком поздно вспомнил про свой капюшон в чужой массивной руке – его с силой откинуло назад, но не как он ожидал – на снег. Нет. Его никто не словил, никто не подхватил. Он отрикошетил от чужой руки, согнутой специально в предплечье и выставленной перед собой, как пружина, обратно к Семену. Все пошло кругом. – Я тебе что сказал? – крикнул Рома, когда Антона в очередной раз толкнули и он упал на снег, потому что никто его больше не поджидал с другой стороны. – От Полинки подальше держаться-на, говнюк! Бяшино поддакивание отозвалось в Антоне волной ненависти. Он постарался подняться, но чужой ботинок впечатался ему в грудь, и Семен, склонившись сверху, противно оскалился. – А ты его цитатчик типо? Не смотря на весь ужас происходящего Антон нуждался в том, чтобы съязвить. Но его юмор не оценили, и Квадратный, занеся ногу для удара в живот, проскрипел: – Ебало завали свое. – И ты не говорил такого! – опровергая слова Бяши и Ромы крикнул Антон. Но в ответ получил лишь смачный снежок в щеку. – Значит говорю сейчас! Когда Семён в очередной раз замахнулся рукой, сгибаясь в корпусе, Антона воспользовался этим и резко ударил тому в живот двумя ногами, пытаясь почти сразу вскочить. Квадратный зашипел: – Вот блядь, я тебя!.. Он снова кинулся на Антона, но тот увернулся, чуть не попав под тяжёлую тушу, а сам Семен, так как не рассчитывал на такое, повалился вперёд в снег, под собственным весом. Пользуясь этим Антон быстрым шагом отдалился в ту сторону, откуда пришёл четвёртый парень, ближе к лесу, и выставил руку вперед, чувствуя, как место, куда пришлась чужая подошва, жалостливо ноет. – Стойте! Дайте я вам кое-что скажу! – левая рука легла на грудь, а болезненное ощущение расползлось ещё сильнее. Его никто не хотел слушать, но Антон нуждался. Нуждался в том, чтобы его выслушали. Он должен был извиниться. – Рома, выслушай! Поднявшийся Семен уже несся на Антона, желая свалить его с ног, но Рома поднял указательный палец и прикрикнул на него, отчего тот остановился. На Ромином лице заиграл интерес. Он, сделав два шага вперед, сложил деловито руки на груди, наклоняя голову набок. – И зачем же? По его интонации можно было понять, что он издевается. Может, тянет время, может делает это из каких-то своих соображений. Но от него сочилась игра. Самая настоящая игра. Не актерская, когда ты прячешься за маской и подключаешь ненастоящие эмоции. Эта игра была дикой, личной. Она была настоящей. Он пугал Антона и понимал это, хотел зашугать еще сильнее, ему было интересно, что будет говорить Антон, он упивался... – Я хочу извиниться! – Антон раскинул руки в стороны, эмоции плескали штормом. Его подпитывало отторжение, но извиниться – было делом совести. Без этого он не мог. В стороне присвистнул Бяша, медленно подходя к Роме и равняясь с ним: – Опача-на. Рома промолчал, но на его лице растянулась хитрая, такая отталкивающая улыбка. Он словно питался эмоциями Антона. Непонимающе выгнув бровь, Пятифанов начал медленно приближаться к Антону, не произнося ни слова. И как только оказался почти вплотную, поскрежетал сквозь зубы: – Попробуй. И снова ухмыльнулся. Антон готов был вырезать эту тупую ухмылку с его лица. Стереть, врезать, не стоять столбом. Рома бесил Антона. И прямо сейчас, смотря на лицо, находящееся в сантиметрах от его, он чувствовал, как внутри закипает кровь. Как к горлу подходит брань, и кулаки наливаются металлом. Мозг туманится. Но Антон живо давит все это, пытается выкинуть из головы, отвлечься. Видит глаза напротив. Зелёные, тёмные. Агрессивные... Петров берет себя в руки, резко выдыхает, и где-то на подкорке сознания радуется, что сейчас Бяша и Семен не смогут его услышать. Это будет относиться только к Пятифану. И откуда у него в голове эта дурацкая сокращённая форма фамилии? Антон начинает тяжело, тихо: – Я хочу извиниться. – Хрипотца в его голосе чуть подрывается, но он, остановившись только на секунду, продолжает снова, все тем же суровым шепотом, – За то, что сказал тогда. Я не должен был. – Не обращая внимание на насмешливый, но заинтересованный взгляд напротив, Антон цитирует свою мысль, которую так долго ютил у себя в голове, – Не имел права. Рома скалиться, словно издеваясь, словно все слова Антона – майский пух, подожженный и испарившийся так быстро и без следов, словно его и не было. – А если точнее, фонарь? Бяша сзади выглядывает из-за плеча Ромы, но все также остаётся в нескольких метрах от них двоих, на его лице плещется непонимание. И интерес. Но подходить, почему-то, не подходит. Антон набирает побольше воздуха в лёгкие, и, не отводя взгляда от чужих глаз, которые внимательно, с презрением его сейчас изучали, медленно, с расстановкой, искренне проговорил: – Прости, что сказал тебе в тот вечер про отца. Ромино в лицо в мгновение ока меняется. Насмешка пропадает с его лица. Презрение тоже. Все пропадает. Говорят лишь его глаза... Наполненные тёмной ненавистью. Он делает шаг вперёд и, Антон не видит – чувствует, его кулаки сжимаются в опасном предупреждении. Пятифан не говорит ни слова, делает еще шаг вперёд, – хотя казалось бы, куда еще? – и Антон видит, как по его лицу начинают ходить желваки. – Я не знал. – Антон пытается держаться, держать лицо и уверенно стоять, мысли разлетаются в пух и прах и слова утекают из-под носа прямо в тот момент, когда Антон пытается за них схватиться, – Это не оправдание, я знаю. За это тоже прости. – Он делает глубокий вдох, отступая буквально на полметра, что, кажется, совершенно ничего не меняет. – Я не хотел давить на что-то подобное, это мой проеб, я не имел права, – голос едва дрогнул. – За все, что я сказал тебе тогда, прости. На лице Ромы не дрогнул ни один мускул. Антон даже засомневался: слушал ли он его? Но потом Пятифанов распрямился, хоть и не отступил. Его взгляд ни капли не изменился, наоборот – Антону казалось, что он ещё больше потемнел. Нехорошее предчувствие навалилось на него. Что-то тяжелое. Странное. Шептало ему на ухо. Било внутри черепушки. «Он не поймет» «Либо поймет, но не так» Нахмурив брови, Антон всем свои телом ощущал напряжение, в том числе Ромино. От него исходила такая... яростная энергия, такое яростное отторжение и отвращение, что Антон чувствовал это своей собственной кожей. Он мотнул еле заметно головой в сторону, будто о чем то спрашивая Рому, и проговорил: – Я не хочу чтобы это вылилось в еще большие недопонимания. Рома молчал всего мгновение. – Уже вылилось. И из Антона вышибло весь воздух. Он осознал это, только когда уже летел спиной в твёрдый слой снега. Все случилось так резко, что, совсем не соображая, Антон ожидал удар холодным снегом в спину. Но через мгновение Рома хватанул его за ворот и, совершенно не церемонясь, не говоря больше ни слова, врезал Антону кулаком в скулу. Щека тут же отдалась болью, и Антон машинально за неё схватился, но не успел ничего больше сделать, потому что ровно туда же пришелся ещё один удар. Более жёсткий. Более ненавистный, желающий свободы удар. Антон готов был заскулить от боли. Только недавно они колотили друг друга в лесу и оставляли на телах синяки, только недавно Антон надеялся, что это больше не повторится. И в противовес своим мыслям получает коленом под дых. Воздух застревает в глотке, смешанный с криком, и Антон пытается согнуться пополам, дотронуться до места удара. Но ему не дают. Рома не даёт. Он силой распрямляет Антона, смотрит тому в глаза, ищет чужой фокус на себе, а как только находит, отступает на шаг. Не для того, чтобы уйти. Взять себе разгон. Рома поднимает ногу и всю мощь вкладывает в этот удар, целясь куда-то в живот, но слегка промахивается и попадает в таз. Антон отлетает и ударяется спиной о твердый заледеневший снег. Почему именно сейчас он стал таким? Или просто всегда был? Надрывный кашель вырывается из груди, и единственное, о чем Антон может благодарить – очки ещё на нем. Антон пытается подняться, видит, как наступает Рома, и страх заполняет его грудную клетку. Как далеко они могут зайти? Хочется домой, хочется в тепло, к сестре, маме. Хочется сказать им, что все хорошо, что с ним все в порядке. Но вместо этого ему приходится навалиться на бок, кое как становясь на одно колено, в попытках подняться. Рома подходит слишком близко и, не церемонясь, все также ногой бьёт Антона в плечо. Но Антон успевает обхватить другой рукой его голень, и заваливается в сторону, закручивая Роме ногу, пытаясь не обращать внимания на ужасную боль в теле. Тот, не ожидая такого, теряет равновесие и падает, ругаясь, но Антон уже не слушает. Он заламывает Ромину ногу и своей стопой ударяет ему по бедру, отчего Пятифанов тоже оказывается полностью на снегу. Пытаясь встать, Рома натыкается на вторую ногу Антона, которая тут же прилетает ему в челюсть, и они оба от этого удара отталкиваются друг от друга. Рому заносит в сторону и он едва успевает потереть подбородок, Антон в этот момент, даже не пытаясь уже встать, перекатывается ближе к Роме и, оказавшись напротив, в таком же положении, ещё раз перекатывается вокруг себя, выставив локоть вперед и замахиваясь. Удар приходится Роме точно в рёбра, но не успевает Антон напасть ещё раз, как кто-то его хватает за капюшон и отшвыривает в сторону. Квадратный скалится и замахивается, но оказавшись в удобном положении, уже игнорируя тупую боль по всему телу, Антон вскакивает. Семён, как будто ни капли не огорченный этим фактом бросается в его сторону, но пролетает мимо и успевает ухватить лишь воздух, а потом, ощущая странный перевес вперед, летит мордой в снег – Антон умело увернулся и, пользуясь положением, подставил Семену подножку. К Роме в этот момент подошёл Бяша и протянул ему руку, за которую Пятифанов крепко ухватился, поднимаясь на ноги. Он бросает опасный взгляд на Антона, и лезет в карман легких, совсем не зимних штанов, что-то от туда доставая. Антон не увидел что именно, в этот момент на него снова накинулись со спины. Тяжёлая туша Семена обещала новую встречу Антона и снега, чему он был совершенно не рад. Делая все возможное, что вывернуться из его противных объятий, Антон резко делает движение головой назад, попадая точно в цель. Семен отступает, хватаясь за нос, и что-то гневно себе тихо бормочет. Разъярившись ещё больше, Квадратный уже не различает ничего – просто несется вперёд. На Антона. И в этот раз, против такой силы, против такого зверья, Антон не может ничего сделать, просто не силах. Он летит лицом прямо в снег, и радуется хотя бы тому, что ствол дерева оказался не на месте, где он грохнулся, а буквально в сантиметрах. Голову прошибает болью, Семен садится сверху и без разбора наносит удары. Раз – промахнулся, два – попал. Куда в бок. Раз – в лицо, два – промахнулся, попал в дерево, ещё больше разозлился. И так по новой. Потом ещё. И ещё. Антон сбился со счета, голова шла кругом, в ушах сиреной гудело. Сзади подходят Рома с Бяшей, и Бяша, не дожидаясь, пока Антона превратят в лепешку, оттаскивает Семена. Потом сам подходит ближе, садится на корточки. Надавливает на ребро, и что-то проговаривает, но не вслух. Губами. Но обращается к Антону. Петров не разобрал, что тот прошептал, что-то явно язвительное. Он ощущал, как по лицу скатываются капли крови. Откуда это, лоб или висок?.. Губы ужасно щиплет, и Антону страшно представить, что там вообще творится. Лицо горит. Кровь ощущается буквально везде. С губ она стекает в рот, подбородок тоже подбит, тоже течет. Антон пытается подняться, но появляется снова Семен. Уже ожидая очередных ударов, Антон готов сопротивляться. Готов биться до последнего. Ему плевать, насколько жалко это выглядит, он не позволит таким, как они, делать с собой что угодно. Но никто не бьёт. Он ощущает, как Семен тащит его к стволу дерева, кое-как прислоняет и наступает на руки. Не жалея силы вдавливает в морозный снег. Чтобы не сопротивлялся. Но Антону все равно, он пытается вырываться, хоть это и сказывается на придавленных ладонях. Антон видит лишь как приближается Рома. И картинка перед глазами вдруг расплывается. Антон теряет силы. Смысл. Квадратный снял с него очки. Резко, неаккуратно, задев кровоточащую скулу. Пятифанов приближается к Антону, садится рядом на корточки. Антон видит лишь расплывчатый образ. Перед глазами у него оказывается какой-то предмет, который Рома держит в руке, и только приглядевшись, Антон прокладывает логическую цепь. Срисовывает в воображении более детально. Нож. У Ромы в руке бабочка. Которую он одним движением умело расправляет. Оголенное лезвие оказывается у лица Антона, и ему кажется, что еще чуть-чуть, и все наберет другие обороты. Все станет сном. Тем сном, что он видел пару дней назад. Нож будет в его руке, его смерть – от его руки. Перед взором встало мамино лицо. Но все это пропало, когда Рома приставил острие к щеке Антона. Он дернулся в другую от ножа сторону, но Семен сзади рукой ухватил его шею. Антон не видел, что сейчас красуется на Ромином лице. Все слилось: все силуэты стали пятнами. Четких контуров не было. Блять, да их вообще не было! За всем этим пиздецом Антон и не заметил, как на улице стемнело... Антон дернул голову назад, несмотря на то, что его держал Семен, и попытался лягнуть рядом сидящего на корточках Рому, но тот ловко увернулся. Пятифанов жестом показал Семену на очки и сказал, чтобы он надел их обратно на Антона, и как только те коснулись его переносицы, он повторил свое действие, затылком дергая назад. И в этот раз Антон попал. Семен, снова гнусно ругаясь, схватил Антона за волосы, и тот, пользуясь уязвимостью Семена, вырвал одну руку из под его обуви. Усмехнувшись Рома практически выплюнул: – Ты, фонарь, я смотрю, не теряешь надежды. Антон еще раз дернулся, но Семен снова завладел его руками. – Смотри в оба, потому что так и есть. Заплясал опасный огонь в глазах Антона. Он был уверен – оттуда летели искры. Жалящие, говорящие сами за себя, преисполненные ненавистью. И лишь на секунду. Всего на секунду-вторую это подействовало на Рому. Что-то в его взгляде сменилось. Словно по новой сканировало Антона. Что-то, что не предназначалось для чужих лиц. Что-то, что он пытался скрыть. И через мгновение это пропало. Его глаза вновь заплыли бывалым льдом. Бабочка Ромы снова оказалась на щеке Антона. Но в этот раз ждать не стала. Прошлась по подбитой щеке от скулы на пару сантиметров вниз. И отстранилась, оставляя после себя глубокий, – или нет? – след. Кровь тут же закапала на куртку. На снег. На все, что было рядом. Антон сплюнул остатки старой крови на снег и прохрипел Роме в лицо: – В чем твоя проблема? И Пятифан, морщась, сказал так, словно это была самая очевидная вещь в мире. Не сказал – выплюнул. Метнул, как факт. – Я тебе уже сказал сегодня. – Рома посмотрел Антону в глаза, – Ты. – Он поднял в воздухе нож, указывая им на Петрова, – Ты моя проблема. Большего ничего делать или говорить он не стал. Поднялся с корточек и развернулся. Просто развернулся, начиная уходить. Антон почувствовал, как вдруг рукам стало относительно легко, а потом увидел, как ещё два силуэта отдаляются от него. Силы покидали его. Быстро, беспощадно, не хотели больше в нем задерживаться. Антон хотел что-нибудь крикнуть или просто сказать, но, открывая рот, понял, что не может издать ни звука. Веки начали наливаться свинцом, и как бы Антон не сопротивлялся, сделать ничего не мог. Он был пуст. И почему-то. Почему-то сейчас ему было на все плевать. Мысли впервые за долгое время покинули его разум, и даже белый шум отступил. Стало тихо. Так тихо, что страшно. Но страх этот быстро сменился чем-то другим, неопределенным. Может, это была усталость. Может, это была злость. Может, желание. Желание поспать, желание догнать их и заставить отвечать за свои действия. А может, ему просто стало в моменте плевать. На все плевать. Ищет ли его мама? Волнуется ли Оля? Сколько сейчас времени? Где Полина? «Не знаю», – лепечет чей-то голос. Его ли собственный? – «Плевать» Руки, ноги... все стало словно желейным. Антон не ощущал себя хозяином своего тела. Глаза сами по себе закрылись. Плевать.

Так нетерпелива