Wild soul

Яркое солнце ударяло по глазам, скрытым за тяжелыми веками, и лучи, словно пытаясь проникнуть под кожу, слиться с ней, грея изнутри, заполняли привычную темноту перед взором. По ногам бежит лёгкий морозец, весело перепрыгивая на застывшие пальцы, бывшие без движения околевшие руки. Но отчего-то его присутствие нисколько не смущает Антона. Словно так и надо, словно все это – путь к излечению, путь к счастью. Казалось, словно тело умиротворенно плывёт по течению мощной реки, воды которой холодны и внимательны. Но Антона они почему-то принимают. Казалось, что сейчас было лето, но зимой. Зима, но летом. Насколько странно это звучит? Антон не знает. Но так оно казалось. Так ощущалось. Кричало об этом шепотом, шептало об этом криком. И жара плавилась под собственным градусом, мороз коченел от своего же яростного холода. И все это смешивалось, становилось единым целым. Антон становился частью этого. Становился частью снегов, сливался с мимо бегущими деревьями, растворялся на ветру, отдавался солнцу. И одновременно оставался в воде. Нёсся по ней с наслаждением. В какой-то момент течение стало яростнее, ветер над рекой завыл странным воплем, а солнце, будто пытаясь что-то сказать Антону, запылало жаром. Под спиной резко пропадает вода. Антон летит вниз, чувствует это, но глаза не раскрывает. Кажется, водопад... Летит минуту, две, три... Все это время незнакомый голос проговаривал слова, где-то на подкорке сознания. Разобрать эти слова было практически невозможно – шум воды перекрывает даже собственные мысли. Но по какой-то причине Антон этому не расстраивается. Внутри него сидит непоколебимое убеждение: он обязательно узнает, что твердит ему голос. Конечно, узнает... Просто чуть позже. Сколько ещё лететь? И в этот момент происходит странное: Антон доходит до конечной точки своего падения, но ожидаемого удара нет. Он оказывается на чем-то мягком, приятно липнущем к телу. Через мгновение это ощущение меняется: комфортное нечто приобретает более грубые черты, становясь холодным. Наверное, опять игра зимы и лета... И что-то в этот момент заставляет Антона распахнуть глаза. Влекомый странным чувством, не испытываемым уже очень-очень давно, Антон оглядывается, но видит вокруг лишь ярко-желтое пространство, словно солнце опустилось рядом с ним и засветило территорию в округе. Но через миг свет потихоньку гаснет, Антон прикрывает веки, жмурится до пятнышек перед собой и раскрывает их снова. И тогда все пропадает. Все, что сопутствовало Антона предыдущие... А сколько, кстати, вообще прошло? В общем, все стало обычным. Лишь тепло в теле никуда не делось. Мороз тоже. Дурацкая дуэль зимы и лета. Он очнулся. Антон огляделся вокруг и вдруг понял, что лежит. Сначала он просто смотрел наверх, на заснеженные ветки дерева, под которым лежал, а потом вдруг заметил, что краски, которые были такими обыденными до того как... Как он открыл глаза – иссякли. Все снова стало таким же, каким было в этом... Стоп. Антон резко дернулся, принимая сидячее положение. В мыслях завертелась снежная буря, а когда она осела, вместе со снежинками к Антону вернулись воспоминания вечера. Вечера, когда его тут оставили. Ну руках тут же ощутилась чужая противная хватка, на щеке – холод металла. Воображение полетело играться по новой, но в этот раз Антон чувствовал лишь страх. Странный, липкий страх, не похожий ни на что. Голова загудела, и Антон поднял окаменелую руку, прикрывая ею лицо. Ни на одной, ни на второй руке не было перчаток. Этому Антон не был рад. Оглядевшись вокруг, он не заметил знакомой яркой ткани, и выругался. Неужели они и перчатки с собой забрали? Пытаясь встать, Антон осознал, что сейчас утро. Пахнущее свежестью, светлое, окунающееся в лучи светила, утро. Паника забегала по черепушке. Оля. Мама. Папа. Все они ждали, когда Антон вернётся. Все они волновались, все они паниковали. И так и не дождались его. Целую ночь. И вечер. И даже утром все ещё ждут. Вина, вина, чертова вина... Опираясь на дерево, Антон аккуратно встаёт. И удивляется. Ничего не болит столь сильно, как должно. Грудная клетка не отдается болью, когда он делает вдох или трогает ее, кисти, что вчера были придавлены массивной обувью Семена, лишь легонько тянут, ноги, державшие вчера весь вечер Антона, не приносят дискомфорта. Лишь странный мороз бежит по коже, словно Антон так и лежит в снегу. Но это логично – он пролежал здесь всю ночь. И от этой мысли по коже пронесся табун мурашек. Антон холодеет, но не снаружи – изнутри. Разве он должен сейчас так устойчиво стоять? Разве должен был проснуться, когда засыпать в снегу – практически точное «безвозвратно»? Ему легко... Так не должно быть! Что-то не то. Что-то не так. Почему его не нашли здесь? Его точно искали. Мама искала, папа искал – Антон в этом не сомневался. Почему самое очевидное место никто не проверил? Если мама звонила в милицию, то должна была подключиться и она. Все дошло бы до Полины или, в крайней случае, до Ромы и его банды, и они бы точно указали на это место. Полина точно. Неужели родители не подключили милицию? Как мама могла так спокойно к этому отнестись? Мысли, словно тараканы, паникуя, заметались туда-сюда. Что-то не то. Что-то не так. Рука Антона опускается на рёбра, специально силой давит. Лишь невесомая боль разносится по телу. Совсем-совсем лёгкая. Не обращая внимания на холод, сковавший его вдруг так резко, Антон растягивает куртку быстрыми сбивающимися от тревоги движениями, поднимает рубашку. Почти весь живот в мелких синяках. На груди красуется яркая гематома. Рядом с бедренной костью, только чуть выше, куда ногой ударил Ромка, тоже – большая, фиолетовая. Антон специально надавливает на нее, и резко эта боль отдается в голове. Сначала бежит по венам, окутывая руки, ноги – все тело, потом душит в районе горла. И стреляет в голову. Так сильно, что в моменте становится безумно страшно. Антон жмурится, хватаясь за виски, опускается на корточки и спиной опирается на широкий ствол дерева. Через минуту-вторую все проходит. Антон делает судорожно вдох и снова поднимается на ноги. Застегивает обратно куртку, обещая себе, что обязательно разберется со всеми увечьями на своём теле, но позже. Выяснит, почему его, собственно, пиздили втроём, а боль летит по телу лёгким током и, набирая мощь, ударяет лишь в голову. Отчаянная усмешка вырывается из Антона, пока он взъерошивает мерзлой рукой мокрые волосы. Противно. Неприятно. А где шапка?.. Где всё? Антон с озарением начинает копошиться в карманах куртки, в надежде найти там пропавшие предметы гардероба. Но натыкается лишь на какую-то бумажку. Какого?... Антон выуживает кусок листочка, аккуратно сложенный и чистый. Такого у него не было с собой – Антон это знает точно. Он не клал в карманы куртки никаких бумажек и из школы притащить тоже ничего не мог. Антон не любит лишнего мусора в карманах. Петров быстрым движением трясущихся от паники рук расправляет бумажку, и постепенно его взору открываются слова, кем-то написанные беглым, но красивым почерком. Антон в изумлении раскрывает глаза. Что это? Откуда? Неужели Рома подложил записку? Но в голову пришла более логичная персона – Полина. Она ведь могла что-нибудь такое подложить. Какую-нибудь закадычную записочку, где она дурачиться. Могла ведь?.. Антон вчитывается в слова. И, опираясь спиной о дерево, медленно сползает вниз. Слова. Голос. Эти слова. Это точно не Полина. Антон был уверен, что узнает, что говорил тот голос, во сне. Поэтому сейчас понял сразу – это оно. Что-то внутри ему подсказывало, кричало об этом. «Тебе» «Лишь ты» «Или нет?..» Антон в ужасе смотрит на кусок бумажки. Вчитывается по новой. Но никак не может понять смысл, он ускользает, не хочет, чтобы его раскрыли. Антон не понимает. Ничего не понимает. И сколько б не было тебя, Твоих речей, глазниц, запястий, Твоих ключиц, ступней, волос, Ты никогда не будешь счастлив, «Нет-нет», – скажешь себе, – «Я не отброс!». Больно, больно, больно... В груди колется что-то мерзкое, и по коже летит противное ощущение. Словно он давил на синяки, и в этот раз боль, как и должна, отзывалась ответной песней. Вот ты один – красив и молод, Вот ты второй – спортивен и умен. А сердце! Сердце то, кто ломит? Ни третий ты, четвёртый не силен! Где-то на периферии слуха Антон вылавливает чужие движения, словно крупная птица перескакивает с одной ветки на другую. Рядом, практически под самой птицей, слышны движения. Более человеческие. Более живые. Точно бы шаги. Лёгкие, тихие... «Наверное...», – подумаешь ты с горем, И будешь прав, безумен: «Вот же ж дрянь!», И лишь подхватит твою мысль поле, Где в будущем ты будешь схоронён. Антон не обращает внимания ни на какие звуки, лишь только один в его голове имеет значение – тот самый голос, твердящий пламенно в унисон с ним строчки. Такие незнакомые, но одновременно родные... «Во всех своих сужденьях был ты прав» «Да», – скажет оно, – «Поспи, ложись...» Ведь этой «дрянью», показывающей нрав, Была жестокая, алчная жизнь. Антон перечитывает третий раз. Четвёртый. Пятый. Словно это должно что-то изменить, раскрыть ему тайну, помочь, направить... Как течение. Но ничего подобного не происходит, и Антон опускает обессиленно руки на снег, отчего бумажка, словно и не бумажка вовсе, а нечто потяжелее, ударяется о снег. Антон дернулся от этого звука, но лязг повторился. Металлический. Антон опустил глаза на снег, но листочка со стишком не увидел. Ветром, что-ли, унесло? Но даже если бы он очень хотел узнать, что в ней, или ещё раз прочитать, то необходимости искать по лесу эту «записку» не было. Все слова словно впечатались Антону в голову, въелись в мысли, завладели разумом. Они крутились по кругу, против воли, повторялись снова и снова, снова и снова... Антон нервно вскочил, пытаясь прийти в себя, затряс головой и опять схватился за волосы, резко оттягивая их. Наверное, это помогло, ведь в какой-то момент все снова стихло. Мысли, звуки, природа. Лишь глухой ветерок ласкал замороженную кожу, отчего Антон ежился, ощущая неприятный дискомфорт. Вдруг звук стали опять повторился. Как будто металлическое нечто обо что-то с силой ударялось и, подобно зову, о чем-то предупреждало Антона. Может, звало к себе, а может, и прогоняло. Антон, все еще не понимающий самого себя, своих ощущений, тихо поднялся, чувствуя, как тяжелеют конечности. К горлу подступила боль, когда он в очередной раз опасливо сглотнул. Точно заболеет. Аккуратно ступая по снегу, в обратную от опушки сторону, от дороги, Антон пытался приглядеться, но ничего, кроме снега, деревьев и кое-где сухих кустарников не увидел. Поэтому, желая зайти дальше вглубь, он не обращал внимания ни на что вокруг, только задерживал на секунду дыхание, чтобы было легче прислушаться. Он шёл недолго, но пройденный путь был намного больше, чем представлялся. Ещё раз оглянувшись назад, где должна была быть полянка, Антон увидел лишь череду деревьев перед собой, которые умело заслоняли обзор. Но Антон не переживал, он знал, откуда пришёл, и хорошо помнил изгибы деревьев, мимо которых он проходил. Это показалось ему странным. Но в крайнем случае вернуться можно было по его же следам. Вдруг где-то слева звук повторился, но намного яростнее и сильнее, отчего Антон на месте дернулся, разворачиваясь от тропинки, проложенной им же, обратно. Сначала он ничего не заметил. Деревья, как деревья, снег, как снег... А потом его взгляд зацепился за что-то крупное и темное. Как только его взгляд упал на этот объект, Антон машинально дернулся, и чуть было не убежал, подумав, что это какое-нибудь зверье, готовое растерзать его. Но потом понял, что дикие звери таких неестественных звуков издавать не могут. И шевелиться должны... И быть намного меньше! Чем ближе Антон подходил к объекту, тем больше открывалось его глазам: из-за деревьев все продолжала и продолжала появляться металлическая стена, а как только он наконец вышел на совсем маленькую территорию, на которой не росли, по какой-то причине, деревья, то в ступоре остановился. Странные сомнения залезли в голову, пытаясь убедить Антона, что это может быть опасно, но интерес стоял намного выше. Чувствовался сильнее. И когда Антон обогнул наполовину это нечто, то оторопело встал на месте. Перед ним стоял огромный чёрный гараж. Внутри которого, Антон хоть и не мог этого слышать, но почему-то слышал, сновался без дела ветер. Скрипел, свистел, выл, словно раненый зверь. Подойдя поближе и присмотревшись к массивным ржавым дверям, Антон понял, что издавало тот противный, режущий уши, звук: одна из дверей была едва приоткрыта, но не настолько, чтобы можно было туда просунуться. На больших полукруглых ручках, которые, по идее, при полном закрытии, соединялись и образовывали круг, весела цепь. Толстая, явно тяжёлая цепь, на которой весел такой же огромный замок. В очередной раз ветер вдарил по гаражу, его стенам, – Антон честно не понял, изнутри ли или все таки снаружи, – и громоздкая гаражная дверь, что не была на своём месте, хлопнула так громко, что Антон вздрогнул и закрыл руками уши. Цепь, которая не могла остаться в стороне из-за движений одной из дверей, противно зазвенела, местами словно переходя на воющий бас. Антону стало страшно. Так страшно, что в голове загудело, прошибло резко дрожью и замерзшие руки стали ещё чувствительнее, затряслись. А в голове, против его же воли, плавным скрипом, точно издеваясь, нараспев, прокладывалось строчка за строчкой стихотворение. Ужасная совокупность звуков, которых было вроде не так много, стала настоящей какофонией. Злобной, высасывающей силы... Захотелось закричать, надрывно, громко, так, чтобы весь посёлок услышал, сбежался и помог. Не оставлял его тут одного! Почему его не искали?! Почему не нашли?! Все стихло. Так резко, что Антону на мгновение почудилось, что он правда умер. Антон понял, что слишком долго молчал, не сказал ни слова ещё со вчерашнего вечера. Это осознание странно отдалось в нем, чем-то неприятным, колющим. Появилось резкое желание сказать хоть что-нибудь, хоть одно слово, произнести, убедиться, что он все еще может издавать звуки. Обращаясь не только к себе, он приблизился к гаражу. Аккуратно положив руку на цепь, он провел по ней вокруг, от одного конца до другого. – Эй? Но никто не ответил. Звук ударился о ржавый металл, но обратно не вернулся. Собственный голос показался Антону чужим. – Эй? – он специально повторился и усмехнулся, совершенно безрадостно. Показался... Антон отчаянно выдохнул, не зная, что делать дальше. Какая-то особая слабость накинулась на него. Сожаление. О том, что он ничего не понимает, о том, что не может ничем себе помочь. О том, что... здесь сейчас творится. Все это – словно не его. Он чувствует это, пытается противиться, избавиться от этих ощущений. Но все напрасно: все это уже успело въесться в него, и в какой именно момент это случилось, Антон упустил. Стоя напротив гаража, Антон кожей ощущал напряжение, исходившее от него. И не только оно: что-то было во всем этом, странное, темное, сильное. Оно прогоняло прочь и одновременно звало к себе. Антон не хотел этому поддаваться, но придвинулся ещё ближе и, прислонив ухо к огромной двери, задержал дыхание, прислушиваясь. Ничего. Из небольшой щелки, которая прямо сейчас смотрела на Антона, была видна лишь темнота. Сырая темнота. Стало страшно. Так страшно, что в животе неприятно закрутило. Ноги уже были готовы стартануть и унести Антона как можно дальше отсюда, к людям, в общество, к семье. И Антон даже был не против. Хотел поддаться этому желанию. Верному желанию. Как из-за дверей, где-то глубоко внутри, послышался стук. Настолько глухой и невесомый, что Антону сначала показалось, что это его собственный пульс ухает в голове. Звук повторился. Страх ударил в голову, а конечности, поддаваясь этому гипнотизирующему чувству, заледенели. Антон успел отойти лишь на шаг, поэтому сейчас стоял максимально неподвижно, стараясь прислушаться как можно лучше. Прошло минуты две, но ничего больше не случилось. Никаких звуков, движений – ничего. Даже дверь, словно добившись своего, приманила Антона и перестала подавать признаки жизни. Застыла, как замороженная статуя и больше не двигалась. Антон совершенно случайно глянул вниз, просто из интереса проходясь взглядом по щелке между дверьми. И заметил что-то, похожее... На что? Несмотря на то, что очки были все ещё на нем, целые и невредимые, – чему тоже очень хотелось удивиться, после вчерашнего то, – но взгляд словно замылился, непонятно от чего. Через миг это прошло. Антон смог приглядеться. И, непонятно, что чувствуя, понял, что это кусок ткани. Какой-то... Какой-то аксессуар одежды, вероятно. Присаживаясь на корточки, Антон ощутил, как снизу намного сильнее поддувает, и вгляделся в странный предмет. Он с ужасом распахнул глаза. Предмет. Одежды. Это был шарф. Точно такой же шарф, как на той фотографии, на школьном стенде. Тёмин шарф... Антон потянул было руку к коричнево-бордовому шарфу, как внезапное чувство опасности схватилось за Антона тонкими ледяными руками. Голос в голове перестал читать, словно мантру, стишок, и замолчал, но лишь на мгновение. Антон уловил лишь тихое, окутанное паникой слово. «Беги» И Антон сорвался с места как ошпаренный, так и не дотронувшись до Тёминого шарфика. Внутри все колотилось и что-то словно заставляло его нестись прочь, заботливо толкая в спину. В голове стало непривычно тихо, но сразу же эта тишина заполнилась уже собственными мыслями Антона. Он бежал ровно по той же тропиночке, которую сам протоптал, пока шел все глубже, и, ожидая подвоха, Антон уже был готов к провалу, не обнаруживая знакомую опушку. Но все обошлось: он выбежал туда же, откуда и зашёл, обернувшись, понял, что никто не гонится за ним. Облегчение скользнуло вниз по рукам и ногам, но сразу что-то его оборвало. Тёма. Гараж. Все это. Все это было ужасно странным, неприятным, словно сидело внутри и щекотало органы, издеваясь. Паника, паника, паника... Снова, снова, снова... Нет, стоп, хватит! Нужно выйти, нужно к людям! Они разберутся, разберутся, что за криповый гараж посреди леса! Что там с Тёмой, тоже – разберутся! Но без него! Без Антона! Он не может! Не может! Не может! Не может! Не может! Не может! Антон куклой упал на колени, хватаясь за голову и чувствуя ужасную боль. Щека снова ноет, губа снова щиплет, синяки снова болят. Так плохо, так плохо... Все затихает. Словно по щелчку пальца. Снова. Ничего больше не ноет, не щиплет, не болит. Все стало таким, каким было все время после того, как он проснулся. Все снова испарилось. Что-то не то! Что-то не так! Сидя на коленях, Антон закрывает руками лицо и лбом упирается в снег. Расслабиться. Надо Расслабиться. Все пройдёт. Или правильнее будет сказать вернется? Он не кукла, нет. Он умеет чувствовать, контролировать, мыслить. Он умеет... Просто сейчас что-то идет не так. Сейчас что-то немного не то. Но все пройдёт. Конечно пройдёт. Да, обязательно... Всегда проходило. Всегда...

***

Антон не знал, сколько он вот так просидел на снегу, согнувшись в три гибели, но тело, очевидно, затекло. Страх, не дающий сделать даже спокойного вздоха, утихомирился, и сейчас, спустя некоторое время, Антон словно ничего не чувствовал. Был пуст, изведен. Но одновременно с этим не так напуган, не чувствовал себя сумасшедшим, как некоторое время назад. Кстати о времени... Сколько прошло? По ощущениям Антон не двигался минут тридцать, а то и больше. А с того момента как он проснулся? Антон устало выдохнул. Надо к людям. Поднимаясь на ноги, Антон глянул в небо, на солнце: утро не раннее. Проходясь снова взглядом вокруг себя, Антон понял, что ничего не изменилось: все такое же непривычно яркое, по-доброму светлое, радостное. Это никак не вязалось со вчерашним днем, когда это место, хоть и в какой-то степени обнесенное хорошим настроением, благодаря Полине и Антону, все равно было серым. Серым, белым, где-то чутка чёрным, непросветным. Одним словом – неприветливым. Но лишь для незнакомых людей. Для своих, местных, это было уже как нечто обыденное, родное: вот такая вот зимняя серота, приправленная пушистым снегом. Эти две цветовые гаммы ужасно сильно отличались – вчерашняя и сегодняшняя. Антон видел это слишком отчетливо и поэтому чувствовал заполняющий его дискомфорт. Антон постарался откинуть эти мысли, потихоньку начиная идти вперёд, наконец, к дороге. Но словно не получалось избавиться от этого ощущения чужеродности. Что-то не то, что-то не так. Оглядываясь по сторонам, Антон пытается выцепить хоть что-нибудь, что подскажет ему, что происходит. Хоть что-нибудь. Сейчас Петров, несмотря на все, что происходило и продолжает, наверное, происходить сейчас, просто идет и наслаждается природой вокруг, её видами, красотой. Солнце светит на несколько тонов ярче, чем обычно, купая в своих лучах, снег вокруг блестит, и искорочки, бегающие туда-обратно по идеально белоснежной поверхности, отражаются в глазах Антона. От этого в какой-то степени становиться даже спокойно: вокруг тихо, словно никого, да живописность. Антон вышел на дорогу, не переставая вдыхать свежий воздух, и направился в сторону школы, а там уже и к дому пойдёт. Сейчас учебный день, и, скорее всего, в школе его тоже уже хватились. По крайней мере должны были, хотя бы из-за мамы, которая точно должна была искать его и там. Хотя, тогда, почему так и не нашли? Он же вот, совсем рядом был, даже не среди деревьев... Подходя ближе к школьной территории, Антон видит совсем немного людей. Наверное, все уже внутри, на уроках. А это значит, что тогда утро – точно не раннее. Похоже, все таки что-то с очками у Антона приключилось, потому что, хоть он и раньше плохо видел вдаль, то сейчас лица казались ему совершенно незнакомыми. Да даже нет, не так. Он совсем не видел лиц – они были словно размыты. Усмехнувшись этому, Антон с иронией подумал, как было бы хорошо, если бы он совсем не лишился остатков разума. Дорога была относительно чистой, такой же светлой, как и все вокруг, и Антон, шагая по ней, ощущал неприятный страх. Это было связано с тем, что кроме этого он не чувствовал ничего. Ни волнения перед встречей с мамой, ни вины... Он не думал о том, что все произошедшее – ужасно. Он не просто проснулся и пошёл домой. Он проснулся утром в лесу, лёжа на снегу, после того, как целую ночь пробыл в отключке, после жестокой драки сразу с тремя ребятами. И все это... Не отдавалось в Антоне ничем. По идее, он должен был испытывать ужас, смешанный с десятками эмоций, и Антон понимал это. Но ничего не мог сделать с этим, как и понять – тоже не мог. Было пусто: ни машин, ни людей. Хотя они и так тут редко появлялись, чему удивляться. А как только Антон наконец оказался на знакомой тропинке, все стихло ещё больше. Он словно снова становился частью природы, всего, что здесь есть: растворялся в снегу, на ветру, в лучах солнца. Он как будто был везде, но в то же время абсолютно нигде. Это ощущение пугало его больше всего. Выплывая из-за очередного дерева, Антон услышал где-то сбоку шум, и через мгновение, видя, кто вывалился на дорогу, обреченно усмехнулся. Везде достанут. Рома и Бяша как обычно дурачились, то толкая друг друга, то кидаясь снегом. Но было кое-что, что заставило Антона в ужасе остановиться. Запаниковать. Снова. Двое друзей вышли на дорогу буквально в паре метрах от Антона. И просто прошли мимо, продолжая свой путь. Они не заметили его, просто не заметили. Как? Он у них перед носом! Просто продолжили дальше идти себе. Антон что-то хотел сказать, дабы привлечь внимание. Неясно зачем, просто чтобы. И все. Но он не успел ничего сделать, как споткнулся о внезапно откуда-то взявшуюся ямку, окружённую льдом, и чуть ли не полетел вниз, но успел ухватиться за рядом оказавшуюся ветку, громко ступая по снегу. И вот тогда. Именно тогда Антону стало по настоящему страшно. Сердце ухнуло вниз, а голова стала пустой. Все звуки, как по команде, снова пропали. Рома с Бяшей обернулись. Вгляделись в пространство, где сейчас стоял Антон. Прищурились одинаково по-глупому. И просто развернулись обратно. Здесь Антон уже забыл о том, что этих от людей стоит держаться подальше. И неважно, что вчера они его избивали. Антон рванул с места, подбегая к этим двум со спины, и, даже по своим меркам, очень громко крикнул. – Эй! И когда случилось – а если быть точнее, то не случилось, – то, чего Антон так боялся, то просто встал на месте как вкопанный, не зная, как реагировать. Никто к нему не развернулся. Даже не дернулся от крика. Антон закрыл рукой глаза, поднимая голову вверх, и судорожно задышал, чувствуя, как противная тревога наполняет его изнутри. Становиться одним целым с Антоном. Становиться Антоном. Желая еще раз попытать удачу, Антон срывается с места, уже раскинув руки и желая что-нибудь крикнуть им в спины. Но также резко останавливается, приоткрыв рот. Никого впереди нет. Никого. Антон заозирался по сторонам, а ужас забился внутри загнанной в угол птицей, и его руки, будто бы и уже не были его, сами то вскидывались в воздух, хватаясь за причёску, то снова опускались в неверии, и так по кругу. Пока обе ладони не накрыли его лицо. Антон согнулся пополам, сильнее вдавливая в лицо холодные ладони, будто это могло что-то изменить, и, совсем потеряв самообладание, крикнул так громко, что, будь кто-нибудь на другом конце поселка, все равно бы услышал: – ЭЙ! В этом крике слышалось самое настоящее отчаяние, пожирающее изнутри. Страх, боль... Эмоции вернулись, и в голове, констатируя факт, бежала по кругу одна и та же мысль. Что-то не то. Что-то не так. В один момент появилось все: и ранее потерянная вина, и первобытное желание кричать, бегать, выпускать пар, и приевшийся испуг, волнение... Всего было так много одновременно! Антон медленно опускался на корточки, чувствуя, как внутри черепа колотят мыслями, эмоциями. И он словно физически это чувствует. Абсолютно все, что можно испытать эмоционально, для него прямо сейчас становится физической пыткой. Из него вырывается тихо, жалостливое и хриплое: – Эй... Нет, он не может... Он не может снова лечь на снег и так сидеть, столько, сколько захочется. Нельзя. Что происходит? Чей это голос говорит с ним в унисон? «И сколько б не было тебя, Твоих речей, глазниц, запястий...» Нет! Нет! Нет! «Вот ты один – красив и молод, Вот ты второй – спортивен и умен...» Что ты несёшь?! Тишина. Гробовая тишина. «Не я. Ты» Перед Антоном на секунду появляется чей-то силуэт, такой знакомый, такой... странный. И пропадает так быстро, что Антон сомневается, появлялся ли он вообще. Или это его разыгравшееся воображение? Неважно. Сейчас неважно. Надо срочно домой, сказать родителям, что все с ним в порядке. Ну, относительно. И если надо, – а оно, конечно, надо, – пусть отвезут его в больницу. Да поскорей. Антон не стал задерживаться больше. Не обращая внимания на громкую пустоту внутри, которая только и делала, что заполнялась чем-то и тут же сразу пустела. Путь был недалекий, и, пробежав по неестественно твёрдому снегу до самой калитки, Антон опасливо покосился на дом. А вдруг сделают вид, что нет его? Вдруг не обратят внимания? Пропустят мимо глаз? Антон отмахнулся от назойливых мыслей, твердо уверенный в том, что он сходит с ума. Бред. Они – семья. Но в том, что едет крыша – согласен. Из-за старой крыши выглядывало солнце, и Антон готов был поклясться, что видит и чувствует, словно оно над ним смеется, следит и упивается тем, что происходит. Словно оно одно знает, что происходит. Потому что Антон – точно нет. Имитируя ладонью козырек, дабы укрыться от солнца, Антон аккуратно открывает калитку и слышит характерный скрипучий звук петель. На пороге он останавливается и, протянув руку к двери, замирает. Так тихо, словно... Он резко толкает дверь во внутрь, и она поддается. И тогда его заполняет вокруг звуки, прорываясь сквозь тишину. В гостиной работает телевизор, на кухне что-то скворчит, и аппетитный запах окутывает с ног до головы. На шум из коридора никто не выходит. Ни одного голоса, ни одного движения нет. Словно все всё бросили и убежали. Включили – испарились. Оставили на попечение Антона. Желание пройти на кухню и убедиться, что дом не пуст, что Антон не сошёл с ума, намного сильнее, чем кажется на первый взгляд. Поэтому Петров, даже не снимая обуви, не задумываясь о том, что сейчас ему в куртке стало намного жарче, пролетает ко входу на кухню и замирает посередине. И резко выдыхает. Мама сидит на кухне, держа в руках какую-то книгу. Почему так спокойно? Через миг она поднимает глаза на шум и удивленно смотрит на взъерошенного сына, стоящего напротив. Но самое странное, что замечает Антон – она так и сидит. Не подскакивает в сердцах, расспрашивая о том, что случилось, на ее лице нет переживаний, и даже легкая тень усталости словно сошла с ее глаз. Все было так, словно никто не пропадал. Так, словно все в порядке. Словно никто никого не искал, никто нигде не оставался брошенным. Не оставался нужным. – Антош, ты чего? – Она снимает очки и взволнованно осматривает Антона, – Что-то случилось? – Мам, а... – он запнулся, потому что не знал что говорить. В голове словно яма бездонная – все ухнуло к хуям, когда его реальность совершенно отличалась от того, что происходит сейчас. Да он даже толком не мог понять, что происходит. Антон набрал больше воздуха в лёгкие и совершенно неуверенно, так, словно стесняясь или боясь услышать ответ, проговорил, – А тебе не кажется, что что-то случилось?.. Лишь на секунду Каринино лицо потеряло краски, и улыбка сошла с ее губ. Мелькнувшая печаль в ее глазах сбила с толку Антона окончательно, а когда она, вновь улыбнувшись, подмигнула ему, демонстрируя точно такие же шаловливые искорки, как и у них с Олей, летящие из глаз, он вовсе потерялся в пространстве. Что-то не то. Что-то не так. И этим мысли подтверждаются тут же, как только Антон слышит игривое мамино: – Настолько серьёзное, что ты ушёл от Поли? И сама посмеивается от нелепости и такого, наверное, неуместного дурачества. Но вот Антону сейчас было совершенно не до смеха. Что со всеми творится? Откуда куда он там мог уйти? Он лежал всю ночь в снегу! Мог замёрзнуть и умереть, это ни капли не смешно! – Откуда я должен был уйти? Вы меня совсем не искали? – Антон. – Карина стала серьёзней, видя искреннее непонимание на лице Антона, – С тобой все в порядке? Вы же ушли на ночёвку к Полине, ещё там с вашими ребятами. – Она указала в коридор ладонью, видимо, имея ввиду телефон, который там находится, – Полина мне звонила, сказала, что ты вечером вернёшься, и у вас все хорошо. – И ты так легко меня отпустила? Мама уставилась на него взглядом а-ля сына-родной-что-с-тобой. Ну а что Антон мог ещё сказать? Все нужные слова исчезли, мысли настолько были объемными, что Антон был уверен – у него от головы прямо сейчас валит пар. Он ничего не понимал, что за внеплановая ночёвка, что еще за эти «ваши ребята», почему Оля не спускается к Антону. Все словно было ребусом, который жизнь заставляла разгадывать. Не смотря на явный скепсис, который сейчас сновал по лицу мамы, она не стала вникать в странность Антоновой реакции, а лишь спокойно ответила на вопрос. – Я поговорила с ней, хорошая девочка. Давно надо было нас познакомить. – Она пожала плечами, – И с дедушкой тоже поговорила, Поля мне трубку дала. – Карина посмотрела на Антона, выискивая ответы на свои вопросы, но, не получив никакой положительной реакции, заволновалась, – Антон. С тобой все хорошо? Антон не знал. Все ли с ним хорошо? Относительно, конечно, да, если так посмотреть. Подрался вчера со своими новыми врагами, в лице самых страшных хулиганов школы, отключился там же, в снегу, весь избитый, в крови, проснулся, черт знает когда, чуть не лишился рассудка у странного гаража, пошел сюда, никто ничего не видит, не помнит, не знает! Антон то? Антон в полном порядке! Кстати, насчёт крови! Почему мама никак не реагирует на ужас на его лице? Почему так спокойно стоит и смотрит на него, не бежит к нему и не обхватывает его за щёки, чтобы осмотреть всю степень этого кошмара? Не могло все сойти за одну ночь, не могло! И сама она такой спокойной быть не может! И вообще блять!.. – Где Оля? Он игнорирует все предыдущие слова и вопросы, заданные мамой. Хочется ответов, разъяснить все хочется. В моменте даже как-то обидно стало: всем плевать, никто его даже не хватился! Даже если бы он там умер, то именно в тот момент его никто не искал бы! Но мамино лицо в тот же миг теряет краски. Она вся подбирается и становиться такой серьезной, будто Антон сказал самую безумную и ужасную вещь на свете. Она оставляет вопрос без ответа, лишь подходит медленно к Антону и аккуратно, совсем невесомо, проводит тыльной стороной ладони по его щеке. – Что с тобой? – Мам, где Оля? Ее брови сами ползут к переносице, а взгляд становится все более внимательным. Она отступает на шаг и обхватывает себя, словно от холода, руками. – Антон, это не смешно. – Она сощурила глаза, качая головой из стороны в сторону, – Прекращай шуточки свои. – Я не шучу! Где она?! – Антон тоже отходит назад, необдуманно зеркаля мамины движения, и какая-то стена, сдерживающая все эмоции под замком, постепенно рушится, – Где Оля?! – Хватит я сказала! Ты что, специально это делаешь?! – Карина вскинула отчаянно руки, и бывалая атмосфера тепла вмиг испарилась. Её голос едва заметно дрогнул, – Она пропала, и ты знаешь это! Второй день уже как пропала! – Упав на стул, она прикрыла рукой лицо, а потом снова развернулась к Антону, – Милиция делает все, что может, мы с папой уже не знаю какой раз возвращаемся домой ни с чем, и ты это знаешь! Что происходит? Это не смешно! Но Антон уже ничего перед собой не видит. Не слышит. Ему будто залили бетон в уши и глаза, а по телу дважды пустили электрический заряд. Оля. Пропала. А он, значит, нет?! Да что здесь происходит! Неужели он настолько сильно приложился вчера в драке головой?! Хотя какая к собачьим чертям драка, если по словам мамы, они должны были быть у Полины? Да ещё и с друзьями какими-то?! Господи, что же это все такое?.. «Милиция делает все, что может»... Антон неверяще усмехается и чувствует, как дрожь прошибает руки. Пытаясь сообразить, сопоставить все в одно, привести к общему знаменателю все услышанное и увиденное, Антон не замечает, как собственные ноги начинают нести его в коридор, он случайно влетает в косяк, но тут же выкидывает это из головы, продолжая направляться к двери. Сзади слышны шаги и мамин крик. – Ты куда, Антоша? Что происходит, Антон? Вернись! Хотел бы сам знать, что происходит. Да вот не знает. Совсем не знает. Как только дверь открывается, Антон вылетает навстречу отцу, чуть не сбивая его с ног, но сразу же ориентируется и, не сказав ни слова, обегает рядом. – Антон, ты куда? Что случилось? Петров даже не оборачивается, просто бежит, поскорее отсюда. Ему надо встретиться с Полиной, убедиться, что никакой ночевки не было, что он не сходит с ума и все это – глупый розыгрыш. Нет, Оля не пропала, конечно нет. Вчера ее как обычно забрал папа из школы, и они просто... А что они просто? Антон ведь... Он ведь даже не видел, как Оля садилась в машину к папе. Садилась ли вообще? Нет, нет... Все потом. Он обязательно разберется с этим потом. Не сможет не разобраться. А сейчас надо к Полине... И Антон резко останавливается. Он не знает, где она живёт! Паника снова накрыла Антона и он, не зная куда себя деть, завертелся из стороны в сторону, загнанно дыша. Что ему остаётся делать? Возвращаться домой не хочется, по крайней мере пока, идти некуда, где живёт Полина – непонятно. Просто гулять по посёлку?! Антон снова замотал головой, протестуя своим мыслям, но, поняв, что выбора особо нет, поплелся в сторону школы, а там пройдет чуть дальше, к другой части поселка. Может, ему даже повезёт, и Антон сможет найти нужный дом. Мало ли, на улице кто будет, или ещё что... Дорога была довольно долгой, Антон не торопился никуда, да и понимал, что особо то и некуда. Деревья сменяли друг друга, вот уже и школа на горизонте замаячила своим серым существованием, и Антон, приближаясь все ближе, мог разглядеть маленьких детей, бегающих и резвящихся. Смотря на них, Антон ощутил укол печали, ведь на ум сразу же пришла Оля: она могла бы сейчас точно также донимать Антона, пока они спокойно, – ну или не совсем, – выходили бы за территорию школы. Или в крайнем случае она могла бы просто играть со своими ровесниками. А теперь, по словам мамы, Оля пропала. И ничего хуже в своей жизни Антон услышать не мог. Все случилось так быстро, спонтанно, жизнь не предупредила невнимательного Антона о том, что за один день может произойти столько ужасных вещей. Как в подтверждение этим мыслям, бедро противно заныло, и Антон был уверен, прислушайся – обязательно услышишь скрип костей. Поморщившись от такого неприятного убеждения, Петров ускорил шаг, в надежде убедить себя, что все не так плохо. Очень странно: но даже в близи, проходя мимо толп ребят и их родителей, Антон не мог выловить их лиц, даже мельком. Кто-то закрывался умело шапкой, натягивая по самый нос, кто-то отворачивался именно в тот момент, когда взгляд Антона падал на них. И ни одного знакомого лица, ни одного лица. В глубине души Антон надеялся, что сейчас маленькая Оля вылетит из школы наперевес с портфелем и помчится к Антону с громким криком, в котором скрыто негодование, мол, почему ты меня не подождал, и Антон с радостью раскроет ей свои руки, ловя сестру в объятия... Но ничего подобного не случилось. Оля не выплыла даже с общим потоком детей, ниоткуда не выпрыгнула, извиняясь, что задержалась на площадке вместе со своими друзьями. И от этого стало ещё горестней. Пройдя до конца забора и еще несколько метров после, Антон вышел к дороге, на которой еще никогда не был, и за ней, чуть дальше, виднелись заснеженные шапки в ряд стоящих домов. Один из них точно был Полинин, осталось понять, какой именно. У первого дома было пусто, тихо, табличка с номером «7» перекосилась и готова была упасть в нетронутый возле деревянного забора снег. Пытаясь вспомнить, не говорила ли Полина номер своего дома где-нибудь мельком в диалоге, Антон ничего подобного вспомнить не смог, а потом с горечью осадил себя, понимая, что если бы что-то такое она и говорила, то первым делом он вспомнил бы именно это. Чувствуя лёгкое разочарование, он шагал дальше, проходя один старенький домик за другим. Интересно, но местные жители явно ничего и никого не боялись: некоторые калитки были приоткрыты, а те, что закрыты, привязывались лишь тонкой верёвочкой. Проходя мимо очередного дома, под номером двенадцать, Антон зацепился слухом за какой-то громкий звук, исходящий с участка, а секундой позже увидел чужой силуэт, выплывающий из-за дома. Это был какой-то старичок, несущий несколько дровишек, видимо, для топки печки. Он заметил Антона, который, не заметив, встал рядом с заборчиком и пытался вглядеться, и, чуть постояв и посмотрев в ответ, сделал пару шагов навстречу. – Тебе чего, пацан? Антон, сначала не додумавшись, что обращаются к нему, резко встрепенулся, а следом выдавил улыбку, надеясь, что она скрыла хоть некоторую часть его негативных эмоций. – Вы случайно не знаете, где Полина Морозова живёт? Старичок призадумался, а потом заговорил снова, и Антон вдруг удивился тому, как бодро, для его то лет, звучал голос. – Случайно знаю. А чего тебе, подсказать что-ль? Надеясь, что никакого подвоха тут нет, Антон осторожно кивнул, а потом, видя, как этот старик растянул губы в странной жуткой улыбке, резко выдохнул. Но как только тот заговорил, его выражение лица стало нормальным. Антон тряхнул головой, убеждая себя, что ему это показалось. – Дык как по прямой пойдёшь, так и окольцованный домишко найдешь!.. И Антон был поклясться своей жизнью, что то, что он увидел, пока этот человек говорил, было не его воображением, а самой настоящей реальностью: растянув губы в противной усмешке, старик, все так же продолжая говорить и даже не меняя тона, что совершенно не вязалось с тем, что Антон видел, оголял свои зубы. Длинные, чёрные зубы, с которых капала на дрова в его руках какая-то чёрная жидкость. Его глаза словно метнули молнии в Антона, а зрачки, хоть Антон и не мог с такого расстояния этого увидеть, но чувствовал нутром, стали тонкими, как у зверя. В ужасе Антон зажмурился, встряхивая головой, тот старик что-то ещё ему сказал, типа «дык смотри, смотри, найдешь», а когда Антон открыл глаза, его уже не было. Лишь следы на худой тропинке говорили о том, что там кто-то ходил. Думая о том, какой же этот дед сумасшедший, и страшась того, что он увидел всего на какие-то несчастные пару секунд назад, Антон быстрым шагом стал отдаляться от его забора, направляясь дальше по дороге. И что вообще за бред он ему сказал? Окольцованный дом... Как ему это поможет? Проходя мимо одиноких домов, Антон вглядывался в окна, двери, калитки – пытался выявить хоть что-нибудь «окольцованное», но все, как на зло, было совершенно обычным, неприметным. И от этого факта по коже бежал морозец: все дома казались пустыми, нежилыми, словно их покинули несколько месяцев назад и не возвращались. Было непривычно пусто и тихо. И это... нервировало Антона. Уже совсем отчаявшись, Антон был готов развернуться и пойти в обратную сторону, к себе домой, даже если и не хотелось, но вдруг его взгляд зацепился за интересный забор, опоясывающий один из домов. И, немного поразмыслив, Антон понял, что это подходит под его критерий, «окольцованный». Этот забор шел не как все, в одну линию, продолжая друг друга – спереди он был закругленным. И, пройдя ещё чуть-чуть вперёд, Антон увидел, что забор не имел углов. Он был круглым. То ли это, что он ищет? Но решаться, чтобы зайти, Антону не пришлось. Словно ответом на его вопрос из дома вывалились полураздетые... Рома и Бяша! Которые что-то весело кричали в открытую нараспашку дверь. Сначала Антон побоялся, что эти двое его увидят, а потом... Потом вспомнил, что как раз таки утром они его и не видели в лоб. И этого бояться стало намного хуже. Петров вскинул руку, медленно подходя к забору, и что-то внутри него скрутилось в неприятном ожидании. Вдруг снова не увидят? Словно его и нет? – Эй! – голос, на удивление, не дрогнул. Но все его опасения растворились тут же, как только на его крик развернулся сначала Бяша, громко кидая Антону его любимое «опача-на», а за ним и Рома. Уставившись на Антона, они сначала с непониманием смотрели на него, и Антон уже готов был к очередной схватке, боясь, что они помешают ему поговорить с Полиной. Но через секунду они оба полетели к Антону с странными улыбками на лицах, отчего Антон отшатнулся на месте, чувствуя, как его непонимание подпитывается ещё и страхом. Но на огромное удивление Антона, как только эти двое оказались у забора, они открыли калитку и приняли совсем несерьёзные позы: Рома повис на заборе, а Бяша упер руки в бока. – Пришел наконец-на! Антон нахмурил брови, пытаясь выловить в его интонации хоть немного намека на неискренность, но те так и смотрели на него в ожидании. Ожидании чего? Пока он... зайдет на участок? – Извиняюсь? Но прощупывание почвы вышло из под контроля, как только Рома, не медля, отреагировал: – Вот-вот, извиняйся. Свинтил вчера, не сказал ниче, а щас, на тебе – вернулся, – он активно закивал, словно верил в то, что говорил, и как бы Антон не пытался выловить хоть каплю лжи в его позе, интонации, лице, ничего не получалось. – Перед Полей тем более извиняйся! – Дело говорит-на! Антон стоял на месте, боясь дальнейших действий Ромы и Бяши, но те лишь с выжиданием смотрели на него и, не заметив хоть какой либо эмоции, ступили к навстречу. – Ну и че ты стоишь как вкопанный? Заходить будешь или опять съебешь из под носа? Петров, ничего не понимая, выставил руку вперед. Он все ещё был убежден, что это – ловушка либо просто глупый спектакль. Злость закипела в нем и заполыхала огнём. Они избили его вчера и оставили в лесу! А сейчас обвиняют в чем-то?! Он отступил на шаг, уверенный в том, что от него сейчас излучалась нервозность, смешанная с раздражением. Что за бред они несут? Хотят сделать вид, что ничего не было, чтобы Антон никому не жаловался? Или что за шутки такие? – Вы издеваетесь? – фраза вышла намного агрессивнее, чем планировалось, но Антон думал об этом лишь секунду, потому что потом убедил себя – они заслужили. Бяша и Рома же с непониманием уставились на него. – Вы вчера меня как псину забить хотели, втроём на одного! Рома, который до этого протянул руку и видимо хотел положить её на плечо Антона, удивленно засунул руки в карманы штанов. – Чего? – Не слыша больше от Антона ничего, Рома выгнул бровь и зашёл обратно на участок, махая Антону в пригласительном жесте, – Пошли, хватит дурака валять. Наверстаем вчерашнее. – Ага, че стоишь как истукан-на? Полинка обрадуется! Они оба развернулись и пошли к дому, не говоря больше ни слова. А Антон так и стоял, оторопевший и ничего не понимающий. Что. За. Хуйня. Вчера вечером! Они были готовы сорвать с Антона шкуру, крича о своей ненависти, доказывая ему, что он – ебаная посредственность! «Ты – моя проблема» Вот, что сказал Рома. И было это в лесу, а не у Полины дома. И говорил он именно эти слова, а никакие не другие! Да еще с таким ядом говорил, нож направив на Антона! Господи, да что же это такое?! Те двое крикнули Антону что-то вроде «давай, шевели задом», и занырнули в дом, прикрывая за собой дверь. А Антон никак не мог понять, куда себя деть. Вот, он нашёл дом Полины, но вместе с тем в придачу ещё с Ромой и Бяшей, которые, словно им мозги отшибло, делали вид, что ничего не было... Не желая больше все это сносить вот так, он уверенно направился к дому, обещая себе, что за всем внимательно будет наблюдать и заметит, если они себя как-то раскроют. Свои глупые игры. Они не друзья и явно ими не будут. Как минимум потому, что Антон никогда не примет от Ромы или Бяши жест добра. Если они вообще на него способны. Потому что как это было подло! Антон ведь извинился, искренне, он корил себя за свои слова и жалел, что тогда позволил себе так сказать. А на извинения Рома только бить его начал, да еще дружков своих подключил. Это им всем извиняться надо перед Антоном! Но не успел Антон развернуться и удрать, полный разочарования и злости, как внутри что-то ожило. В буквальном смысле, совершенно внезапно, словно зашевелилось на подкорке сознания и принялось пробуждать в Антоне странные чувства. Антон начал осознавать, что происходит, но в то же время, будто это осознание было не его – сам Антон противился этому, страшился, лишь хотел, чтобы все было так, каким он запомнил. Но приказной тон в голосе, который Антон уже много раз слышал, не дал возможности ослушаться. Он практически подчинил Антона. Приказал ему. И почему-то Антон поддался. «Насладись» И все тут же стихло, как по щелчку пальцев. Эти идиотские качели, на которые кто-то посадил Антона, безумно его бесили: постоянно шум сменяла тишина, потом резко спокойствие становилось пожирающей тревогой, и так по кругу, снова и снова, пока Антон не схватится за собственную голову, насильно выгоняя оттуда все чужеродное, ненастоящее. Не его. Но подчиниться – Антон подчинился. И понял, что делает это по собственной воле, не может противиться лишь потому, что хочет этого. С того самого момента, когда Антон проснулся, ощутил тепло непривычно приветливого солнца, увидел блеск белоснежных снегов, из которых пропала половина скучающей сероты, с того момента, как он услышал песни деревьев, которые приветственно кланялись могучему небу, именно с того момента Антон начал ощущать нечто, похожее на искомое умиротворение. Странно, спонтанно, но горячо и привлекающе опасно. С того момента все запело в Антоне. Даже если это пение и прервалось яркими вспышками боли, ужаса, тревоги и неестественных вещей, даже тогда что-то кричало изнутри. «Дают – бери» «Даже если что-то не то. Даже если что-то не так» Антон наконец расслабился. Дал волю тому течению, которое плескалось внутри него мощным естеством, и оно, такое свирепое по своей натуре, дало волю Антону. Он горько усмехнулся, убежденный в том, что сошел с ума, и лишь повторил вслух то, о чем думал: – Дают – бери, – он шагнул в сторону дома, хищно сверкнув глазами, – бьют – беги.

***

Первым делом, как только Антон зашёл в дом, он почувствовал манящий запах еды, который с самого порога убеждал в том, что, даже за неимением аппетита, любой человек, вкусивший один лишь аромат, будет чувствовать, как слюна бежит отчаянно по подбородку. Снимая обувь и по-хозяйски вешая на крючок куртку, он направился в коридор, но вдруг остановился. Из комнаты, находившейся за поворотом, доносились радостные голоса. Бяша что-то сказал, видимо, смешное, и Полина подхватила его фразу веселым смехом, а потом, спохватившись, что-то зашептала. Антон стоял в проходе, осматривая все вокруг. Стены были пусты, никаких картин, рисунков, даже тумбочки никакой нет. Неестественно пусто. В окно, в конце коридорчика, посмотришь – словно картинка нарисованная, как-то не правильно. И голос, но только уже его собственный, зашептал ему, словно дразнил. Снова. Что-то не то. Что-то не так. Вдруг из-за угла выплыл Рома. Антон бы даже сказал, выскочил, и резко остановился, раскидывая руки в стороны. – О, а вот и он! Рома хлопнул в ладоши и растянул губы в оскале. Что был странно... Так это то, что оскал этот Антон узнал. Он не был добрым, хорошим, приветливым, он был точно таким же, как тогда вечером. Это был знак, предупреждение, но никак не доброе приветствие, нет. Но. То, что совершенно не вязалось с его выражением лица, так это его интонация, голос. Закрыть глаза – и Антон точно бы подумал, что Рома правда рад, что это искренне. Так он и сделал, хоть перед взором все ещё стояло знакомое выражение лица. А когда открыл глаза... Лицо, как лицо. Радостное, даже слишком по-детски наивное. Как с тем дедом. – Ты че шел так долго, олух? Но не смотря на оскорбление и то, что Рома говорит будто «с предъявой», Антон ничего, кроме искренности не почувствовал. Никакой злобы в его словах, никакого отторжения, ненависти. И это удивило Петрова больше всего. Захотелось даже кинуться ему на шею и вцепиться в это назойливое лицо, делая ему также больно, как и Рома – Антону. Вот так легко? Словно и не было ничего? Но Антон не стал показывать своей недоброжелательности. Если так надо, он поиграет в дурацкий театр, соревнуясь со всеми подряд в том, кто из них лучший актёр. Антон ничего не ответил, снисходительно глянул на Рому, пожал плечами и двинулся туда, откуда вышел Пятифан. Игнорируя его недоуменные выкрики, он даже не обернулся. Даже если это все и не взаправду, даже если Антон вдруг умер, лёжа в этом чертовом снегу, и попал снова на Землю, но с некоторыми поправками, то такой исход событий Антону не нравился. После всего случившегося делать их друзьями непозволительно. Унизительно. Неправильно. Потому что Антон против Ромки. Против Бяши, Семена и всех, кто с ними заодно. Лучше бы они остались такими же, какими и были, только без этой больной и необоснованной тяги к Антону. Так было бы легче – никаких тебе обязанностей «быть другом», от которых тебя тошнит, по отношению к людям, от которых тебя тошнит. Как только Антон оказывается в просторной гостиной, с большим столом, стоящим посередине, Полина вскакивает и с радостным воплем несется к Антону, сразу же заключая того в объятия, и Антон от такого неприятно морщится. К чему это все? Бяша поднимается со своего места, удовлетворенно и довольно комично поглаживая свой живот, и, приближаясь к Антону, хлопает того по плечу. Антону от такого контакта хочется уйти, и он, ни в чем себе не отказывая, танцующим движением ведёт плечом и делает шаг ближе к Полине. Бяша на такое только хмурится, но не придаёт этому значения. Проходя обратно к столу, он залпом выпивает целую кружку, судя по запаху, с свежим чаем. – Антоха, ты где был-на? Антон приближается к другой стороне стола и внимательно его осматривает, пытаясь найти виновника такого вкусного запаха. И, просканировав стол взглядом, делает вывод, что он является смесью многих других, которые уже идут от всяких притягательных вкусностей. Слюнка и правда наполняет рот. Он примет правила игры, играя свою. – В лесу, – все трое подозрительно уставились на Антона. А тот лишь пожал плечами и, засунув в рот какую-то печеньку, прошелестел, тыкая в Рому и Бяшу нагло пальцем, – Фы ше сами... – Он громко проглотил и начал сначала, – Вы же сами меня живьём сожрать хотели. Там же, в лесу. Невинно ведя плечом, он взял ещё печенья. На его слова первой отреагировала Полина. – Чего? Где? – Она прищурилась, – Ты же сбеж... Антон резко перебил ее, вскидывая руку: – А вот и нет. – Многозначительно поиграв бровями, Антон со смешком проговорил, – Меня избили и оставили там. Я, вероятно, умер. И даже не смотря на то, что он сейчас вел себя так, чувствовал он совершенно другое. Страх чертыхался в нем так же сильно, как и волнение. Как и желание вцепиться в них, начать орать, чтобы они кончали это спектакль. Как и ужасное ощущение провала. Он не знает, кто он. Потому что что-то не так. Что-то не то. – Чего нахуй? Совсем чердак летит уже? – Рома подошел ближе, и напряжение скользнуло в его голосе, – Кто избил? Антон, пытаясь умело скрыть свои настоящие эмоции, максимально наигранно удивился, закрывая рот рукой, а потом, сделав вид что задумывается, щелкнул в воздухе пальцами, расставляя руки в стороны. – Вы с Бяшей! – радость была только в голосе. Никак не в голове и уже точно не в душе. Хотелось расплакаться, как обычно этим грешила маленькая Оля. Мысль о сестре кольнула ещё сильней. – Антох, ты че? С головой все в по... Полина подлетела, словно бабочка, и тронула его за предплечье, перебивая Бяшу, сказала: – Антош, мы не понимаем, – её брови опустились вниз. – Скажи нормально, пожалуйста. Что случилось? Тот лишь неопределенно дернул плечом, внаглую поднимая чью-то чашку со стола и делая несколько жадных глотков ароматного и такого вкусного чая. – Господи, если я умер, пусть это будет рай... Шепот вышел громким. Все теперь потихоньку начали беситься. – Так, хватит этого бреда. – Рома отошел в сторону еще одного прохода, с правой стороны, и на всех многозначительно посмотрел, – Я пойду чайник поставлю. Заварим чаю, и нормально все поговорим. Идет? Услышав неуверенные «да» от Бяши и Полины, Рома перевёл взгляд на Антона, который стоял молча. Но Петров лишь пожал плечами, типа, делай что хочешь. Когда Рома вернулся, сказав, что чайник на плите, Бяша осторожно предложил всем сесть за стол, а так как больше ничего и не оставалось, все так и поступили. По деревянному полу заскрипели стулья, и Антон поморщился от такого звука. Несколько минут они просто сидели молча, смотря либо перед собой, либо куда-нибудь в сторону, и, если честно, этой тишины Антон не понимал. С чего бы всем молчать? Полина, словно услышав мысли Антона, тихо проговорила, смотря на каждого по очереди. – А обязательно с чаем начинать? – Она скованно пожала плечами, – А то как-то... неловко. Что-ли. Рома серьезно кивнул. Ну и бредятина. Такие перемены в настроении его «друзей» насторожили Антона, ведь даже Полина, которая до этого так сильно волновалась, просто сидела и молчала. Та же история и с Бяшей, и Ромой. Очень странно. Спустя время Антон прислушался и уловил свист чайника, чему в душе немного обрадовался: ещё чуть-чуть, и они не будут сидеть как мертвецы, не произнося ни слова. Наверное. Так как никто не обратил на свист внимание, Антон подсказал, не обращаясь ни к кому конкретно. Он смотрел в пустую чашку, и поднимать глаза, смотреть на остальных, почему-то совсем не хотелось. Какое-то отторжение он чувствовал, сидя на кухне, на которой никогда не был, но делал вид, что он – часть всего этого. – У вас чирикает. – Не услышав, чтобы кто-то отодвинул стул и послушно направился на кухню, Антон все же, печально выдохнув, поднял взгляд и заметил, как все на него непонятливо уставились. Пока Антон пояснял, у него, отчего-то, дрогнул голос, – Чайник. На кухне. Все протянули смешливое «а-а», но вопросов по поводу фигуры речи Антона не стали задавать. Странно, обычно всем интересно. А они словно просто пропустили это мимо ушей. Когда Рома залил всем кипятка в чашки, по комнате сразу же разнесся вкуснейший запах смородины, мяты, ещё каких-то ягод, и, так как Полина притащила банку с медом – ещё и сладкой вкуснятины. Сначала все просто смотрели каждый в свой чай, потихоньку подъедая что-нибудь со стола, а когда эта тишина уже совсем стала давить на Антона, и никто не предпринимал попытки её нарушить, даже донимая Петрова своими глупыми вопросами или убеждениями, Антон поинтересовался, производя в голове воспоминания в лице мутного старика. Его зубы... Фу, нет. – А что за дед странный живёт в двенадцатом доме? Все сначала призадумались, и Полина ответила самая первая: – Деда Витя-то? – Видя, как Антон а ответ кивнул, она склонила голову набок, – А почему странный? И на секунду. Всего на секунду ее губы растянулись в страшной улыбке, словно кукольной, глаза стеклянно сверкнули, отчего у Антона печенье встало в горле. Он тут же закашлялся, опуская голову и попивая чай, а когда все прошло, снова посмотрел на Полину. Но та уже смотрела совершенно по обычному. Как всегда, в ее глазах мелькнуло волнение, и она поинтересовалась, все ли в порядке. Вглядываясь внимательно в ее лицо, Антон так ничего и не смог заметить. Но заметил другое. В воздухе, где-то среди прочих запахов разных вкусностей, пробивался один новый, противный... Какой-то даже металлический. Антон словно ржавчину полизал. – Антон-на! – Бяша пощелкал перед его глазами пальцами. – Ты че, друг, совсем уже кукухой полетел? Антон усмехнулся, не чувствуя и грамма веселья. Друг. Внимательно еще раз вглядевшись в Полину, чем вызвал ее непонимающий взгляд, Антон опустил глаза обратно в чашку. – Антош, ты чего? Антош. Антон готов был поклясться, если еще хоть раз она его так назовёт, его, на зло всем, вырвет прямо на стол. И извиняться в этот раз не будет, если захотят избить – пусть. И все вдруг словно по чьей-то указке ожили. Комната снова наполнилась разными голосами и Антон, совсем не желающий здесь находиться, просто сидел и пил чай. На его вопрос никто так и не ответил. Но они, что-то обсудив, – Антон особо не вслушивался, – закончили препирания, шуточки, и Полина все таки, будто по новой вспомнив тему данного сбора за столом, обратилась к Антону. – Ну что, Антон, может, обсудим уже вчерашнее? Она посмотрела на него так добро, по-дружески, что Антону захотелось на секунду поддаться всему этому и начать играть по их правилам, принимая реальность такой, какая она тут есть, даже если это совсем не вяжется с его представлениями. Бяша с Ромой согласно закивали на Полинины слова. – Да что тут рассказывать? – Казалось, что ложь была сейчас необходима, что Антон безумно в ней нуждался, словно она была единственной, кто сможет хоть немного снизить напал как его, так и остальных. Поэтому он, собравшись с мыслями, попытался как можно невиннее проговорить самую глупую в своей жизни отмазку, совершенно не обращая внимания на то, что его голос снова предательски дрогнул, – Я не помню ничего. – Ощущая удивлённые взгляды на себе, Антону стало некомфортно. Он не планировал такое говорить, и сам не понимал, для чего вообще в итоге сказал, почему. Но, снова чувствуя противный металлический запах, вдруг спросил, – Вы чувствуете, пахнет чем-то? Полина подняла в изумлении брови, Рома открыл рот, желая что-то сказать, а Бяша, попивая спокойно чай, поперхнулся. Все заговорили одновременно, задавая кучу вопросов, и Антон только успевал вылавливать их из общего потока, даже не пытаясь на них отвечать. – Как это не помнишь? – Совсем ничего что-ли? – Это как так-на? – Что, прям совсем ничего-ничего? – Что случилось с тобой, что ты память потерял, Антон? Полину сразу осадил Бяша: – Дак как он скажет тебе, если ниче не помнит-на? – Блин точно... – Анто-он! Алё? Рома защелкал пальцами у него перед глазами, и Антон поморщился. Что за привычка у них такая – щёлкать? Запах все больше усиливался, но Антон насколько мог, игнорировал его. – Давайте по порядку, ладно? Но тут свет замигал и потух, и Антон, только сейчас заметив, что он вообще работал, удивился, зачем днем нужен свет. – Ой, что это? – Полина посмотрела вверх, на лампочку, которая еле заметно переливалась электричеством и раз в две-три секунды слабо моргала. – Электричество отключили, что ли? – Щас я радио включу, узнаем-на. Но как только Бяша встал со стула, снова противно им скрипя по полу, старая лампочка загорелась, отливая, как и до этого, слабым жёлтым светом. Полина на это лишь пожала плечами – Перебои, может, какие. – Она задумчиво вздохнула, – Иногда тут бывает такое. Что-то странное Антон уловил в ее интонации, но, пытаясь понять, что именно, не смог. И это насторожило его. Рома, видимо, сразу же забыв про эту скучающую электрическую вещицу, в лице лампы, снова обратился к Антону, все с тем же вопросом. – Так ты совсем-совсем ничего не помнишь? Антон отрицательно помотал головой. – Даже как убежал-на? Антон почему-то вскипел: – Совсем-совсем ничего – это значит совсем-совсем ничего, Бяша! Тот поднял руки вверх, будто сдавался в плен и виновато проговорил: – Понял-на. Сорян, не кипятись. А Антон, пользуясь положением, словно прощупывая почву, начал свой допрос: – Расскажете, что было? Все активно закивали. И что-то начали снова в разнобой говорить. – Так, ребят, стоп! Я не услышал ни слова, давайте кто-нибудь один? – Логично-на. Кто расскажет? Полина, как единственная смышленая и более подборчивая в словах, предложила свою кандидатуру, с чем все дружно согласились. Прежде чем начать, она отпила чай. – Ну если в общем, то рассказывать особо то и нечего. Мы сидели после школы у меня дома, вчетвером, – она обвела всех смешливым взглядом, – и всем стало лень идти домой, а так как сегодня наш класс должен был куда-то ехать, но все отметилось, в школу разрешили не идти, и мы решили, что расходиться не станем. Повеселимся, чай попьем, поиграем. В общем, время вместе проведем. – А потом бац-на! И ты уже как сам не свой! Бяша снова хлопнул в ладоши, но Полина его сразу же осадила взглядом. – Не перебивай, Бяш. – Видя виноватый кивок, она продолжила, – Мы тогда на улицу выйти решили, – она посмеялась, – снеговика нам слепить захотелось. Уже вечер совсем поздний был. Ну и когда мы вышли, ты, как сказал Бяша, вдруг сам не свой стал. Стал твердил что-то, что холодно тебе или что-то в этом роде, а потом совсем с места сорвался да побежал так быстро, что мы не поспели за тобой. – Полина печально посмотрела на Антона, – Всю ночь тебя ждали, даже не знали, что и думать. А утром ты, вот, пришёл и уже не помнишь ничего... Антон внимательно вслушивался в рассказ, пытаясь все воспроизвести в воображении. Конечно, он такого не помнил. Как можно помнить то, что ты не проживал? Но может, все есть так, как он и говорит, пытаясь лгать? Вдруг на самом деле все было так, он потерял память, и ему отшибло голову? Мысли смешались, и Антон потонул в догадках. – А почему вы, ну, родителям не звонили? Тут вклинился Ромка: – Так мы это, боялись, что трубку мама твоя возьмет. А если ты к ней рванул – то чтобы не беспокоить напрасно. – Заметив, как скепсис и непонимание смешались на лице Антона, Рома пояснил, – Ну мы ж знаем, че-как у тёти Карины со здоровьем, что нельзя ей повода на нервяк давать. А тут ещё какой повод! – Рома сделал большой глоток чая и заметно погрустнел, – Да и то, что с сестрой твоей случилось... Антон резко отодвинул стул. Как он смеет? Откуда знает про маму, про Олю, почему говорит так, будто ему не все равно?! Этот спектакль сидит у Антона в печенках, и их несуразное поведение, которое еще больше сбивает с толку, только действует на нервы! Антон вскинул в сердцах руки, стаскивая с себя маску понимания и спокойствия. Все странно на него покосились, но Антон, влекомый желанием всех их остановить, заставить говорить правду, не обращал на эти взволнованные взгляды никакого внимания. – Хватит! Мне надоела эта тупая игра! – Антон, мы не поним... Но он не дал ей договорить, мотнул в её сторону головой, агрессивно пиная стул, а потом, расставив руки в стороны, ладонями указал на Рому и Бяшу: – Вы бросили меня вчера вечером на снегу, побитого! – Его голос скакнул и дрожал каждый раз, когда он пытался внятно проговаривать слова, не проглатывая их от поступивших слез, – Не было никакой ночевки, вас не было! – Он умолк, выжидая секунду, – Никаких нас не было! В комнате повисла сжирающая тишина. А когда Антон поднял взгляд на ребят, то отступил на шаг назад, упираясь в диван, ощущая, как волосы на руках и ногах встают дыбом, под накрывшей волной мурашек. Все трое уставились на Антона. Но не так, как это случалось до этого: с волнением, непониманием, интересом... Антон, чувствуя смоляной кошмар, растекающийся по телу, готов был закричать, но ни одного звука не вырвалось из его рта. Антон чувствовал, что они смотрят на него. Лишь интуитивно. У них не было лиц. Словно замыленные, их физиономии зияли пустотой. Они были неподвижны. Тихи. Опасны. Антон рванул с места так резко, насколько ему позволяли его вдруг резко окоченевшие ноги. Мороз охватил его, окутал ступни, ухватился за голени. Нет, хватит. Хватит с него этих игр! Это невыносимо! Антон почувствовал, как этот едкий и противный запах ржавчины ударил в голову, а по коже, словно специально, начал носиться противный дубак. Волосы будто сами по себе шевелились в тревожном танце, и покрывшаяся мурашками кожа, словно ежовые иголки, пыталась защитить Антона. Что-то держало его здесь, и Антон нутром это чувствовал, понимал и подчинялся, но в какой-то момент сносить все это стало сродни пытке, да так резко случилось это, что ему казалось, что он по-правде сейчас лишиться рассудка. Антон вылетел в коридор, кроме своего пульса, бьющего везде, не слыша ничего. За ним никто не бежал, первое время. Но как только он распахнул дверь на улицу, услышал топот за спиной, и взволнованные крики, кинутые ему вдогонку. Каким образом они кричат ему? Зачем? Но он ни о чем не думал, просто летел вперёд так быстро, как мог, не закрыл за собой дверь, ни разу не оглянулся. Но, что самое главное, и чему он должен был ужаснуться, но не придал никакого значения – он выбежал из дома, не обуваясь, в одних носках летя по снегу, который вдруг стал до страшного холодным. На улице стало темно, и это единственное, чему Антон сейчас удивился. Он провел ведь не так много времени в доме Полины, если считать относительно того времени как он проснулся. Все это не могло длиться так долго! Хотя... Предзимняя пора. Сейчас темнота охватывает окрестности всегда очень рано, не отпуская аж до позднего утра. Может, все просто затянулось чуть дольше, чем казалось Антону, и среди прочей суеты, которая наседала на него всем своим весом, он не заметил, как пролетело время. Оно поддалось каким-то своим законам и, как это обычно бывает, запудрило Антону голову, заставляя его думать, что он вне зоны его досягаемости. Но как можно скрыться от времени? Как можно заставить его перестать строить козни? Никак. И именно поэтому Антон давит свое удивление, понимая, что сам виной тому, что потерял бдительность, прекратил обращать внимание на идущие минуты. Хитрые минуты. Что-то, завладевая его телом и разумом, проникало под кожу, сливаясь с мышцами, становилось частью его сознания, окутывало кости и держало в своих ледяных руках. На зло всему этому идиотский контраст совершенно не хотел пропадать: даже в темноте Антон чувствовал, как сильно все отличается от того, каким он привык это «все» видеть. Даже не видя ярких цветов и белоснежных оттенков, Антон ощущал, как странная энергия, манящая, сильная и упрямая, настаивала на своём. Что она невинна. Неестественно красива. Широка, могущественна. И каким то образом это могущество перетекает в руки Антона, по ее же воле. Но вместе с тем, эта энергия кричит о чем-то более важном, пытается быть полезной, и отчего то Антону кажется, что она не должна принимать его, а наоборот – должна пытаться избавиться. Но нет, она помогает, она призывает к себе, о чем-то шепчет, пытается что-то донести. Антон не знает, что именно, не понимает. И, если честно, уже совсем не хочет понимать. Потому слишком много чего нужно тогда понять. А он не хочет. Это все не то, что ему надо. «А что тебе надо?» Опять. Опять! Опять! Не знаю, отстань! «Что тебе надо?» Я не знаю, я хочу домой, туда домой, где я буду собой! «Собой?» «А здесь ты – не ты?» Нет, не я! Не я! Нет! «Ну как же? Ты – это я. А если я – это ты, то здесь и ты – ты» «Смекаешь?» Я тебя ненавижу! Я хочу домой! «Я знаю... Я знаю» Антон словно теряет над собой контроль после этого и несется вперёд, не чувствуя ног. Что-то охватило его, закутало, что-то знакомое, словно родное, но в то же время совершенно чужое, неизведанное. Он словно сливается с этим «что-то», может читать его как открытую книгу, и в какой-то момент, чувствуя блаженство, растекающееся вместе с ужасным холодом где-то под кожей, отдает полностью контроль. Он сливается с этим нечто и перестаёт быть собой, ощущая его намерения и мысли, следует тому, как будет лучше не по его собственному мнению. Но уже его. Дорога, дорога, дорога... Она всегда была такой длинной? Словно бесконечная, все не заканчивается. Будто держит здесь Антона. Проходит минут пятнадцать яростного бега, и Антон наконец вырывается из этой странной петли, оказываясь на развилке. Слева он ещё не был, но туда ему и не надо. Ему надо прямо. Прямо. К месту, где он проснулся. Надо. Надо. Надо. Обязательно, да. «Хочешь домой?» Хочу! Да, хочу! «Значит, мне тоже положено» И он снова срывается с места, не чувствуя собственных ног, словно на их месте лишь две заледенелые статуи. Деревья, снова деревьях... На горизонте маячит школа. Пробежали, нет? «Точняк!» Резкий разворот, и Антон смотрит себе под ноги, не переставая бежать: носки насквозь мокрые, школьные штаны, в которых он так и был все время, тоже снизу не выглядели сухо и чисто. Вот он сбежал уже с дороги на тропинку, по которой вчера с Полиной они бежали, закидывая друг друга снежками. Минута – опушка перед ним, голая, тихая, но источающая по-своему опасность. На эти мысли откликается все тот же голос в разуме Антона, слившийся с ним воедино: «В чёрном омуте...» Домой. «Знаю, знаю» Антон проваливается по колени в снег и успевает только удивляться, как много его здесь намело. Когда успело? «Когда не было тебя» Ты прекратишь на мои мысли отвечать? «Твои мысли – мои мысли. Мои мысли – твои мысли». О боги! Сколько можно? «Сколько прикажешь» Домой. Хочу домой. «Я знаю. Знаю» Антон подбегает к тому месту, где вчера вечером состоялась драка, и даже в моменте успевает пожалеть о том, что они так и не успели с Полиной доделать снеговика. Подбираясь ближе к тому дереву, под которыми его оставили, Антон вдруг обратил внимание на странные звуки, доносившиеся из-за дальних стволов. Сердце сжалось в ужасающем страхе, когда он понял, что в том направлении находился гараж. Чьи-то шаги, чьи-то тихие, аккуратные шаги... Но Антон тут же успокаивается. Без повода, просто потому что так чувствует. Так надо. Домой надо. Все смолкает. Даже собственные мысли оседают лишь неприятной пылью в голове, и Антон пытается их смахнуть, но отчего-то не получается. Под деревом, словно для Антона, словно так и надо, и он должен был вернуться, остался след от его тела, прислоненного наполовину к стволу. Антон осторожно подходит ближе, ощущая странный восторг, бегущий по заледенелой плоти, и, влекомый всеми своими ощущениями, наконец расслабляется, по какой-то причине полностью уверенный, что он там, где надо и делает то, что нужно. Антон осторожно, не чувствуя рук и ног, опускается на снег, ровно туда же, где и проснулся, и чувствует при этом бывалое удовлетворение. Домой... «Знаю. Знаю» Антон блаженно закрывает глаза, и все чувства смешиваются в нем, создавая настоящий ураган. Он крутится, все сильнее охватывая Антона и пространство вокруг, словно поднимает его в воздух, заставляет чувствовать себя парящей птицей. «Эй. Я рядом» Не надо. «Ближе, чем ты думаешь» Хочу домой. «Я знаю» «Лучше, чем ты думаешь» Антон проваливается в темноту. Но лишь на секунду. Почти сразу его подхватывает ветер и, словно танцуя, несет куда-то вдаль. Антон летит, чувствует на себе снег, летящий навстречу, и понимает, что веки привычно наливаются тяжестью. Где-то вдалеке он слышит журчание воды, приветственно плещущейся и спешащей к Антону. Через пару минут ветер отпускает его, и Антон несколько минут просто летит, в ожидании родной реки. Она принимает его тело, мягко ловит и не даёт удариться с полёта, лишь окутывает своими холодными водами и несёт куда-то далеко-далеко вперёд. Домой... Но никто не отвечает, а в голове, словно по команде, зазвучал по новой тот же стих, что и провожал его в самом начале. Строчки больше не казались чужими, и Антон, смакуя каждое слово, упивался желанным смыслом. Даже если все ещё до конца не понимал. «Что-то», что было одним целым с Антоном, делало это за него. Сквозь закрытые веки Антон снова ощутил говор деревьев и желанное тепло светила. Все то. Все так. Течение все дальше несло Антона, плавно погружая в себя. Зима и лето опять заплясали в необыкновенной схватке.

Ты помнишь, что было до