amor et mors, unum sunt

он был глубоко убеждён, что состояние пьянящей эйфории и экстаза послужит ему якорем спасения в многоликих мириадах тревог и сокрытых страхов. ваш безмолвный протест — взгляд, овеянный нарочито холодным осуждением новой дозы психотоника, погребён в леденящих кровь безднах подсознания; он признался, что уже разрезал капсулу с сернистым крошевом — как вы знали, с почти хирургической точностью — и обернул измельчённые кристаллы в папиросную бумагу. крик отчаяния паучьими лапками набивался в воспалённом горле; вам хотелось прижаться к нему, как к последнему оплоту надежды, чтобы он ощутил каскад холодных игл, что вонзаются в плоть, порождая лихорадочный тремор, но сердце, пульсирующее па́точной дурью, оставалось глухим к вашей тихой агонии. пелена тревоги призрачным мороком растворилась в болезненном умиротворении — акт саморазрушения и молчаливого трагизма, от коего ваши глаза стекленеют от предательских слёз. его касания хранили нежность, даже когда в багровых жилах набатом стучал амфетаминовый яд — следствие вашего покорства, едва не ангельской терпимости, готовности выслушать, понять и даже смириться с нездоровым пристрастием. порой любовь к человеку, чья сердечная тактичность способна в одночасье обратиться ледяным монолитом отчуждения, представлялось утомительным бременем. горькая чаша одиночества — не его сценарий. в кровавой мгле гнетущей изоляции его неизбежно истязала бы жестокая зависимость, вонзила оскаленный клык в горячее нутро, как хищная тварь — в глотку непорочной обрече́ницы. жёлчь огорчения не изъедала плоть; вместо ядовитых плевков сожаления он обрёл нечто иное — идилличную обитель. вы бережно убрали розовые пряди с истомлённых глаз, нежные пальцы обвили истощённое запястье, когда вы осторожно подвели его к дивану, кропотливо расстёгивая пуговицы на алеющей каплями багровой эссенции рубашке и освобождая талию от ремня. вам известно, что путь к исцелению — кровавая арена, исступлённое сражение с роем исчадий ехидны, сокрытыми меж каждого ребра. вишнёвые локоны, что ниспадали на вашу хрупкую шею, мягко касались бледной кожи лица, расслабляя напряжённые мышцы челюсти, больно пульсируя в акте сжатия и разжатия на вашем плече. из сдавленного горла вырывался хриплый скулёж; рыдая подстреленным псом, его била лихорадочная дрожь; сплетённые узлами агонии, кости трещали под гнётом белого яда. прискорбное зрелище — постнаркотическая пытка, следствие месячной аддикции от ксанакса. в редкие моменты трезвости он вырывал из себя каждую унцию усилий, отгонял дурманящий морок, что безжалостно вторгался в изнурённое сознание, вытягивая хрупкие остатки концентрации. побочные явления отвлекали внимание: боль, что раскалывает череп; сводящая с ума тошнота, слуховые иллюзии, сплетённые с призрачным эффектом разнокалиберных сердец; сон, терзаемый хаосом ночных пробуждений. бензодиазепины затягивали в болезненное марево сладкого экстаза, уничтожая границы между блаженными грёзами и иллюзорными образами яви. он знал две вещи: в цепких пальцах молли леденящая душу пустота отступала, растворялась в наркотическом забытье, а его состояние, пронизанное раскалённой нитью из эфемерного рая и адской агонии, пулемётной очередью рикошетило в ваше сердце. и, вероятно, третья: ежели бы любили его меньше хоть на одну бесконечно малую единицу, свинцовая пуля его скорострельного глока давно нашла бы своё место в стыке ваших хрупких рёбер, оставляя чёрный ихор сочиться из тлеющей плоти. психотоники, стучащие в исколотых венах — петля на исхудалой шее, что перекрывает кислород; проклятое бремя, под жестоким гнётом которого бледное лицо обратилось грудой фарфоровых осколков, но проблески прежнего харучиё светлели в хаосе наркотических бэдтрипов — харучиё, чья жизнь — хрупкий баланс меж двух полюсов, чья преданность граничит с рабским покорством; чьи колени кровоточат от мириадных обещаний никогда не причинять вам вреда. любить его — почти крест. даже в редкие моменты ясности горячие слёзы кислотным дождём струились по изрезанным четырёхконечными звёздами щекам. он, как и прежде, запирался в ванной; объятия керамических плит и монотонный стук воды о холодный фарфор — слабый источник утешения, эксцентричная попытка искупления тлетворного пристрастия в тишине окроплённых каплями стен. за завесой недоверия, в ваших льдистых радужках хоронилась безысходность, когда руки, испещрённые сапфировыми жилами, очерчивали складки на шёлковой ткани; холодные пальцы скрупулёзно проверяли каждую полость костюма, стальная паутина тревоги оплела созвездия нервных волокон, впиваясь в сознание липкими нитями страха — страха найти прозрачный зип лок меж сшитых лоскутов, лекарственный блистер или аптечный флакон, что изобилует таблетками предательски белого цвета. когтистая длань фатализма вонзалась в женскую грудь, вырывала наивную веру, осыпала на землю осколки сломанных рёбер, изливая кровавую лужу из плотских останков: покинув пределы общей квартиры, он вновь обретёт вожделенную дозу мимолётного счастья. власть над бешеным псом — бесконечный вальс однообразия. абсурдность сценария заставляет харучиё в недовольстве скалить зубы, но преданная псина не укусит руку кормящего — со смиренным покорством он позволяет рабским оковам контроля сдавить его горло. остриё стальной катаны сочится кровью жалких крыс, осквернивших верность синдикату ренегатов, но холодное лезвие чинящего гибель меча никогда не пронзит вашу плоть. путь к его сокрытому меж рёберных арок нутру испещрён мириадами колючих терний, а любая попытка сближения — смертоносный снаряд, разрывающий череп. в отчаянной игре за непоколебимое доверие харучиё выживут лишь двое — вы и человек с гордым титулом«король». даже редкие мгновения трезвости, когда истощённое сознание не было овеяно маревом наркотических грёз, маниакальная страсть сумасшедшего пса могла выжечь дотла целый мир, обращая реальность в обугленное пепелище из чёрных костей. дилемма лишь в том, как именно кровавое безумие овладеет отравленным телом: примет ли санзу личину хладнокровного убийцы или же станет фатальным биооружием против собственной плоти и больного разума? в тусклые проблески ясности, когда ледяные объятия тлетворной аддикции на время слабели, харучиё постигал неприятную правду: он — чистая квинтэссенция зла, скверный порок в человечьем обличье, чьи руки испачканы кровью, а душа изрезана сотнями неискупимых грехов. теряя последние осколки контроля, он позволил себе пасть до презренного дна, где две мрачные альтернативы обрели зловещую реальность, сея щемящую тревогу в израненное сердце роем ленточных червей. быть может, ментальные щупальца кошмара уже впились в его горячее нутро, и лишь жалкий отрезок времени отделял санзу от полной потери едва уцелевших остатков человечности. в мире, лишённом изъянов, он лелеял бы сладостную мысль: бросить майки гореть в адском пламени мести за разрушенную жизнь вместе с плеядой его цепных шавок в лихорадочной надежде воссоединиться с вами в безумном танце смерти, и встретить трагическую гибель в финальном акте под аккомпанемент кровавого вина и жестокого пожара, что разгорался меж вами — искушающее пламя обречённости. маниакальная страсть к разрушению змеилась в его сердце, порождала отчаянный ужас в отравленной душе, и лишь к вам он смел прикасаться, не оставляя следов тлетворного порока на вашей нежной коже, но мысли, ядовитыми кобрами кишащие в изнурённом сознании, вгрызались в плоть гнетущим порывом исчезнуть из вашей жизни. не принял ли он ваш искусно скрываемый страх за любовь? вы не были слепы, замечая тонкие трещины на фальшивой маске, они испещряли обычно бесстрастный фасад, тревожно разрастаясь с каждым токсичным овердозом, подобно морозным узорам на замёрзшем стекле. причина нездорового пристрастия к молли — известная лишь ему константа. несмотря на пережитое обилие чудовищных бэдтрипов, события туманного прошлого вынуждали санзу отчаянно искать утешения в сладких объятиях смерти. в его движениях сквозила болезненная тень харучиё, слабый отголосок человека, которого вы когда-то полюбили: ломкими ногтями он цеплялся за ваши холодные руки, что покоились на звездообразных рубцах, истекающие кровью губы касались нежных ладоней. его слабый шёпот — мириада хаотичных тирад; сакральность момента дробила кости в крошку стальными тисками ностальгии — он тянулся к вам с той же преданной лаской, что и в дни, ещё свободные от рабского влечения к амфетаминовой дури. в едва различимых обрывках вы уловили: «хочу, чтобы ты знала», «после сегодняшнего» и «очень сильно люблю тебя». даже в самые тяжёлые мгновения, когда горький яд набатом стучал в его исколотых венах, вы находили силы смеяться, вплетали бледные пальцы в вишнёвые пряди, изливая ответные признания в предрассветный сумрак. он нуждается в вашей любви, как сердце молит о пульсации, но был ли он достоин тех нежных чувств, что оно даровало? не в те моменты, когда заботливые руки держали локоны спутанных волос, пока исторгнутая из утробы горькая жёлчь ядовитым потоком струилась по холодной стали раковины. не тогда, когда ваши пальцы мягко разминали объятые спазмами мышцы, изничтожая свинцовые тернии боли. не в те поздние часы, когда нежные поцелуи аккуратно касались солёных дорожек, испещрявших бледное лицо в чернильном полумраке спальни, когда цепкие когти ночного кошмара ослабляли ледяные тиски, что мёртвой хваткой сковали рассудок пульсирующей дымкой липкого страха. с молчаливым покорством он преклонял разбитые колени пред великодушием безмолвной вселенной за хрупкую возможность стоять под счастливой звездой — быть тем, кому ваше нежное сердце дарует любовь. глаза, что исполнены морозными осколками, пронзали горячую плоть, ища в вас нечто бо́льшее, чем просто утешение — вы являлись ему отражением ангельской невинности, способным усмирить самые мерзкие исчадия людского эгоизма — гниющие язвы самолюбия, что отравляют нутро. ваш непорочный альтруизм впивался в его сердце обнажённым тесаком — исцеление и смертельное проклятие в едином флаконе. он презирал испорченную добродетель, но молил о ней, как холодная ночь — о первых лучах рассветного солнца. его больное пристрастие, парадоксальный симбиоз полярностей служили ему незримой нитью между жизнью и костлявыми пальцами мораны. — хару, — прошептали вы, и мягкий женский голос донёсся до уха; бледные пальцы нежно касались чёрных колец в хеликс пирсинге. если бы он только мог вгрызться в ваше нутро, как могильный червь в гниющую плоть, слиться в неделимое телесное единство, раствориться в каждой клетке вашего существа, он не колебался ни секунды, возлагая на жертвенный алтарь своих надменных соблазнов последние осколки жизненных сил. — давай, поднимайся. я уложу тебя в постель. но в тёмном чреве гостиной, в чьих чертогах телевизор испускал едва различимый, утробный рокот, пространство утопало в молчании. в ваших цепких объятиях он обрёл желанное тепло, и в кольце любящих рук каждое движение казалось ему богохульством, предательством хрупкой идиллии. он лелеял лишь одну грязную надежду, вожделел грубого — почти животного — утоления развратных влечений, где похоть торжествует над рассудком. секс, объятый химической дурью, всегда представлялся ему сакральным моментом, телесным вознесением в осквернённый рай. он знал, что те стоны, столь милые вашему слуху, рождаются в сдавленном горле плеядой мягких вздохов, лишь когда каждый сосуд пульсирует отравленной кровью. позже, когда огонь порочной страсти угаснет, в сладком истощении он растворится в чёрной бездне забытья. совершенство. эти мысли позволили вам поднять его изнурённое тело на ноги. харучиё не отстранялся: слабые колени ударялись о ваши; точно в острой лихорадке, холодные руки вцеплялись во всё, до чего могли дотянуться; изувеченные щёки припадали к вашему лицу, к ложбинке меж хрупких ключиц — любому месту, где вы позволите обрести эфемерный покой. — хочу тебя. — ржавыми тисками мириада безмолвных рыданий сдавила воспалённое горло, когда ваши руки касались истощённой фигуры, чистой одеждой прикрывая уязвимость обнажённой плоти. стальные стрелки часов отбивали половину третьего ночи, разрывая тишину мерным стуком. тёплые оковы родных стен встретили харучиё более двух часов назад —окроплённого кровавыми каплями, с пустой обоймой холодного глока и исступлённым блеском в глазах. эффект тлетворного токсина извращал осознание времени, обращая мгновения в тягучую патоку вечности, и сжимая часы до ничтожных секунд. в агонии наркотической неги, среди колючей мглы отравленного счастья он понимал, что каждый миг рядом с вами — лишь призрачный осколок прошлого — слишком скоротечен. тень предстоящей разлуки являлась ему приставленным к беззащитному горлу ножом, оскверняя сладость момента щемящей тревогой. — тебе нужно немного поспать. завтра на работу, — утробное шипение сорвалось с искусанных губ. едва уклоняясь от влажных касаний, что окропляли бледную гладь вашей шеи, вы склонились ближе, притягивая измождённое тело в нежные в оковы любви. — манджиро будет недоволен. — похуй. я всегда довожу дело до конца, да, красотка? — голосовые связки, сотворённые точно из разбитого фарфора, истязает хрипотца. терпкий шлейф аромата красных dunhill international, что извечно хранятся в сокровенных недрах его пиджака, наполняет воздух пыльной спальни. когда стальные тиски цепких объятий сомкнулись вокруг вашей плоти, вы ощутили, как скверная тень раздражения хрустальным дождём пронзила нутро — он испустил отчаянный стон, опаляя изящную впадину тонкой ключицы. — хочу почувствовать тебя. — завтра. губы блуждали по бархатной коже, крыльями певчих цикад касались мраморной шеи. отголоски нежности таяли на шёлковой глади — символ угаснувшей страсти, что растворилась в патоке свинцовой усталости. «люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя», — безмолвной молитвой вторил месмерический танец огрубевших пальцев на элегантных изгибах, лелея ваше тело с обречённой нежностью. страждущее сердце исполнено пульсацией его исступлённой любви, каждый капилляр трепещет жидкой верностью. февральским утром, когда алой денницей вспыхнуло рождение нового солнца, в багровом полумраке кухни он увидел вас. в любимых руках чёрной коброй змеился стальной нож, что дробил таблетку ксанакса на две половины — попытка облегчить предстоящую ломку, что скоро пустит по венам электрический ток. в искажённой парадигме санзу, где хрупкая реальность сплеталась с мириадами иллюзий, ваше имя являлось ему тождеством исцеления, звучало призрачным эхом робкой надежды, что разливается в груди горячей патокой. мертвенно-серые стены лечебниц, лживые клятвы об излечении — предвестники неизбежной погибели. хотя харучиё и понимал, как терзалось ваше сердце, когда ночным мотыльком он истлевал в пламени неистовой самодиструкции, в своём персональном аду он гнил не один. санзу придвинул свой стул к вашему, утомлённо опустив голову на хрупкое плечо. сквозь завесу молчаливой исповеди, вы уловили тоску по безвозвратно утраченной чистоте — прежнему харучиё. — какого хуя ты творишь с моей жизнью? даже объебаться колёсами не хочется. не сейчас. не когда ты со мной. мягкая улыбка коснулась ваших губ. захочется. — я горжусь тобой, моя любовь. он стремился стать лучше. ради вас. каждая жертва, каждый осколок собственного естества — священный дар на алтарь вашей нежной любви, от силы которой он мог бы полюбить себя.