amor et mors, unum sunt

«ежели одиночество станет клеймом — мне плевать. не приму ни ласковых касаний, ни фальшивых слов пристрастий. здесь любовь сгнетает рёбра, но они клянутся, что она — стальная догма, но я вижу трещины в священной «правде». культ влюблённости — молитва сладостной иллюзии, спектакль отражений, где руки тянутся к фантом, но касаются лишь холодной пустоты»

⠀⠀ ⠀⠀ майки манджиро позволяет вам положить утомлённую голову на его плечо; обеденный перерыв, краткий миг успокоения средь медленной симфонии будничной рутины, растворился в нимфе слабых голосов, пока истощённый свинцовой усталостью рассудок пульсирует тревогами последних недель. манджиро ощущает, как сонная истома разлилась по вашим венам; с молчаливой нежностью он заключает вашу фигуру в мягкое сплетение рук, стирая границы меж реальностью и бархатным безмолвием. знакомое тепло сладких касаний впивается в атласную кожу тонкой паутиной умиротворения, клонит в медовую дремоту, пока его пальцы очерчивают линии на вашей руке, скрываясь в изгибах бледных фаланг в слабом вальсе нежных чувств. ⠀⠀ ⠀⠀ дракен рюгуджи всегда гладит вас по голове, вплетая в мягкий шёлк волос тепло безмолвной ласки — сакральный ритуал, порождённый спонтанным касанием под сонаты июльских цикад. прежде привязанность рюгуджи — редкий проблеск безвинной нежности, хрупкая пульсация молчаливой заботы, ныне — инкарнация сладостной аддикции, исступлённой симфонией ваших эмоций: кончики ушей напомажены багровым, а утончённые черты порочит робкая тревога. теперь, когда его интимный жест стал частью идилличной рутины, он млеет в истоме от нежного изгиба излюбленных губ в прозрачном созвучии чувств, что терпкой патокой струится в солнечном сплетении. холодные пальцы касаются обагрённых кровью фаланг, и он ощущает предательскую слабость в коленях. ⠀⠀ ⠀⠀ в механическом сердце школьного автобуса баджи кейске всегда рядом с вами — среди рассветных бликов, пульса громких голосов и отражений сонных улиц. вы сидите на пустой остановке, пока меж рёберных шпилей ледяными шприцами струится декабрьский ветер, а растворённый в мягкой истоме зенит багровеет зимней денницей. утренняя двойка раскрывает двери; железное чрево обнимает вас истощённым теплом и истомлённой пульсацией мотора, оставляя холод, застывший в предутренней немоте, за границей хрупкого стекла. заднее сиденье, тихая близость — негласный ритуал. нос кейске исстелен розовой пылью, а дыхание ознобной дрожью слабеет в горячем машинном нутре. родное тепло струится в каждой его клетке, когда баджи робко склоняется ближе, а каскад чернильных волос струится по родному плечу.

— вот бы остаться так навсегда.

⠀⠀ ⠀⠀ чифую мацуно улыбается вам, когда вы входите в класс; паутины змеистых анфилад струятся в мягком пульсе голосов, растворяясь в кадансе бесплотных лихорадочных антре и металличном резонансе школьного звонка. отчаянная злоба болезненным спазмом скользнула по паутинистым венам, когда вы, торопливо поднимаясь по холодным лестничным клеткам, сплетаетесь с пульсирующим каскадом студенческого хаоса. «прекрасное начало четвёртого урока», — вы спешно сливаетесь с дрожащим светом класса; напряжение тает, как тает хрупкий снег под тусклым полузимнем солнцем, когда взгляд касается чифую, сидящего на задней парте. нежная улыбка шёлковой тенью расцветает на лице мацуно, его мягкая рука вальсирует в пространстве, очерчивая ласковый жест, а червлёная денница стеснения багровеет на ваших щеках. такое ощущение, что «четвёртый урок» и «прекрасно» — идеальная симфония полярностей... ⠀⠀ ⠀⠀ тихие мелодии в наушниках мицуи такаши — ваша милая прерогатива, что пульсирует в динамиках лишь ради вас. стереосвятыня, запретная для всех — хаккая, баджи и даже дракена — укрылась в мягких изгибах ваших рук, как молчаливый акт сакрального доверия; в объятиях вязкой тишины, что медовой патокой струится в классе, хрупкая грань меж вашими фигурами растворяется в тонком соприкосновении плеч. едва уловимое движение — в заспанном безмолвии его аудиокапсула смиренно приникает к бледной коже ваших ладоней, пока костистые колени такаши встревоженной птицей трепещут под партой — тревожная дрожь, обвитая мнимым шёлком стоицизма. излюбленная им симфония — ваш тихий шёпот, вторящий пульсу сладких мелодий. пасторальную идиллию рушит лишь спадающий провод — с виноватой улыбкой вы придвигаетесь ближе, робко касаясь чужого бедра, а мицуя млеет от близости. ныне симфонии звучат иначе: рядом с любимой, чьё тепло нежно сплетается с его.